Суворов и квадратура круга
Суворов ежедневно в одиночестве проходил по нашей улице дважды в день — с работы и на работу. Вероятно, он трудился инженером или техником, потому что в руках постоянно носил портфель из брезента. Одет Суворов был всегда одинаково: чёрные роба и брюки, заправленные в кирзовые сапоги, а зимой к этой одежде прибавлялись чёрная же фуфайка и суконная шапка. Он был самым высоким и широкоплечим человеком, которого я встречал, — ростом более двух метров. Череп Суворова всегда был чисто выбрит, одежда отглажена, сапоги начищены до зеркального блеска; никогда не замечал его пьяным, как некоторых других соседей, особенно тех, что работали на стройке. На бритом лице Суворова всегда присутствовала виноватая и добрая полуулыбка; голубоглазый гигант производил впечатление очень сильного, интеллигентного, добродушного и застенчивого человека.
Мама и бабушка отзывались о Суворове тепло, по-доброму, с улыбкой. Каждый раз, когда Суворов проходил вечером мимо нашего дома, сидящие на скамейках женщины и мужчины весело и дружелюбно говорили ему:
— Здравствуйте!
Суворов смущённо улыбался и коротко отвечал на приветствия, а когда отходил подальше, женщины обсуждали его. Запомнилось, что хвалили опрятность, наглаженность и сочувственно говорили, что «после того случая он так и не женился», а что за случай приключился в жизни Суворова, мне до сих пор неведомо.
Мама, как и большинство наших соседок, работала в транспортной конторе. Однажды я услышал, как её начальница, тётя Маша, с улыбкой сказала Суворову:
— Приходите к нам ещё. Мы опять одолжим вам машинку, может, с ней вы быстрее сосчитаете.
Сразу догадался, что речь идёт о конторской счётной машинке «Электроника»: когда мама брала меня с собой на работу, я не раз нажимал её кнопки, и загорались рубиновые цифры.
— Считать с бумагой и карандашом привычней, — ответил Суворов тёте Маше.
По разговорам взрослых выходило, что Суворов всё время что-то считает. Когда я спросил маму, что именно, та ответила загадочное:
— Суворов высчитывает квадратуру круга.
На расспросы терпеливо объяснила про геометрию, тригонометрию и сложности вычислений, достала готовальню, начертила циркулем круг и попыталась объяснить мне смысл исчисления его площади и квадратуры. Но было уже неинтересно: увлекли блестящие и острые металлические инструменты, хранившиеся на красном бархате чёрной готовальни.
Теперь понятно, что женщины нашей улицы считали Суворова немного сумасшедшим, но абсолютно безобидным и хорошим человеком, а отец и другие соседи-мужчины никогда о нём не говорили.
Так вот, когда дед, одетый в чёрные бриджи, голубую майку и тапки, взял меня в гости к загадочному Суворову, я повесил на шею рогатку, положил в карманы шорт несколько камней и складной ножик и с удовольствием пошёл босиком.
Дорога пролегала мимо болота; я питал надежду подстрелить утку из рогатки и убить ножиком змею. О таких подвигах мечтали все мальчишки нашей улицы. Внимательно оглядывал камыши, рогоз и болотную тину, но утки и змеи, к счастью, не попадались.
Ласточки одна за другой летали низко над землёй.
— Это к дождю, — объяснил дед.
Стрелять из рогаток в ласточек мальчишкам строжайше запрещалось, потому что «ласточки очень полезные, мошек и комаров едят»; да и сами пацаны считали ласточек особенными птицами и никогда не обижали.
Когда миновали болото, навстречу вышел радостный Суворов, и я впервые увидел старика одетого не в робу и кирзачи, а по-домашнему: в белой майке, полосатых пижамных штанах и тапках. Именно матерчатые тапки были тогда в СССР в большом ходу, потому что сланцы (вьетнамки) стояли дорого, были в дефиците, их носила в основном молодёжь.
Дед радостно закричал:
— Суворов!
Тот в ответ крикнул:
— Борис Михайлович!
Сойдясь, старики крепко пожали руки. Дед познакомил нас, причём Суворов так и представился по фамилии — «Суворов» — и осторожно пожал мою ладошку. Рядом с невысоким дедом Суворов казался настоящим великаном, и было заметно искреннее уважение Суворова к моему деду.
После приветствия дед сказал Суворову:
— Хочу построить детям полуподвал под заготовки и маринады. Нужны кирпич и песок. Цемент и дерево уже есть. Железо на крышу тоже имеется.
На это Суворов тут же ответил:
— Машина песка будет хоть завтра. Машина кирпича — через три дня.
— Сколько песок будет стоить?
— Бутылку беленькой водителю отдайте, и всё.
Мы подошли к закрытому на замок магазину; в его окне горел красный огонёк сигнализации. Завмаг и сторож сидели за столом под виноградником, играли в шахматы и пили чай. Суворов подошёл к шахматистам, протянул завмагу красненькую с Лениным и сказал:
— Друг фронтовой ко мне в гости пришёл.
Завмаг сразу встал, открыл магазин (при этом сигнализация зазвенела так громко, что у меня заложило уши) и вынес Суворову бутылку водки «Пшеничная», а мне — жестяную банку леденцов «Монпасье», ценимых у детворы: наполняли песком и играли в «классики».
Когда поднялись на второй этаж в квартиру Суворова, старики сразу прошли в дальнюю комнату, а я отстал и с любопытством побродил по прежде невиданному жилищу. В квартире Суворова было очень чисто, ни пылинки, почти не было мебели: лишь платяной шкаф в прихожей, газовая плита и мусорное ведро на кухне. Вместо полок вдоль стен имелись оструганные деревянные доски, на них выстроились в ряды серые канцелярские книги. У Суворова не было ковров, люстр, абажуров, занавесок — лишь голые стены, тетради да лампочки.
Прошёл к старикам в маленькую комнату; в ней было так же пусто — только аккуратно застеленная раскладушка у стены и табурет, на котором сидел дед. Стоя у окна, Суворов налил водку до краёв в гранёный стакан и пригласил деда к подоконнику, где на газете лежали горбушка хлеба и разрезанная пополам луковица. Дед принял стакан, медленно выпил всю водку, занюхал луковицей, от горбушки отказался:
— Зубов нет.
Суворов тоже выпил и занюхал горбушкой, а бутылку с остатками водки, широко размахнувшись длинной рукой, выкинул за окно. Я был поражён этим поступком: дома мне запрещали даже крошку со стола выбрасывать в окно, а тут целая бутылка!
Суворов поднял меня и поставил на подоконник, и я увидел метрах в пятидесяти бескрайнее зелёное болото, поросшее камышом и затянутое ряской, — в него и улетела пустая бутылка. Под окном на земле валялись мусором залежи окурков от папирос «Беломорканал».
Дед и Суворов закурили: первый «Приму», второй «Беломорканал»; начали степенно разговаривать о чём-то своём, взрослом. Лица и шеи у них стали красными, никаких других признаков распития алкоголя не проявлялось.
Мне стало скучно, я лёг на раскладушку и заснул, а когда проснулся, за окном темнело, а перед дедом и Суворовым стояла пепельница с окурками.
Увидев, что я проснулся, Суворов сказал:
— Твой дед зимой 42-го спас весь наш гаубичный расчёт от голода.
— Он же на войне разведчиком был, — не понял я.
— Верно, он был разведчиком. А я, как математик, попал в артиллеристы. И занимался баллистическим счислением и таблицами стрельб. Когда в ту зиму есть нам было нечего, Борис Михайлович дважды сползал к фрицам. И принёс мороженую лошадиную ногу. А другой раз принёс от германцев шоколад и хлеб, мы его в котелке разогрели, съели и этим спаслись от голода.
— А почему у немцев была еда, а у вас не было?
— А еда у них всегда была, снабжали хорошо. У них порядок с этим был, — объяснил мне дед.
Из дальнейших слов я понял, что мой дед и Суворов родом из одной местности на Волге, и эта некогда цветущая, густонаселённая земля с древними русскими городами была затоплена водой искусственного Рыбинского моря. Дед и Суворов очень сожалели о затоплении их родины и ругали советское государство за это преступление.
— Затопили могилы предков! Вот и пошло всё в стране кувырком. И войну проспали, людей столько положили. Да по тюрьмам сгноили.
— И память предали, и людям жизнь отравили, — так выразился дед.
Разговор стал мне неприятен: ведь я был командиром звёздочки нашего октябрятского отряда. За хулу на советскую Родину мне стало обидно, поэтому я перевёл разговор, к тому же вправду было интересно.
— А что за квадратура круга? — спросил у Суворова. — Люди говорят, что вы её считаете.
В ответ Суворов провёл меня по комнатам, указывая рукой на нескончаемые ряды канцелярских тетрадей.
— Открой любую здесь тетрадь — там увидишь мои расчёты по формуле квадратуры круга. В голове вертится эта формула, а ухватить никак её не могу. Иногда кажется, что всё, вывел её… ан нет! Сорок лет вычисляю, да всё никак вычислить не могу.
Дед засобирался, и мы втроём вышли на улицу; хозяин проводил нас до края болота, где и расстались.
Мне было девять лет, когда умер дед, и после этой смерти я больше от Суворова ни слова не слышал — он вообще ни с кем более не разговаривал. Вышел на пенсию, из дома почти не выходил. Соседи, что приносили старику хлеб и сигареты, рассказывали, что Суворов сутками считает свои бесконечные расчёты. Наверное, пытался успеть за малое оставшееся от жизни время высчитать формулу квадратуры круга?
Я полюбил бродить по болоту; с островка видел свет в окне, на подоконнике которого старики когда-то выпивали водку из гранёного стакана. Когда и как умер Суворов и что новые хозяева сделали с его тетрадями и расчётами, я как-то пропустил: скорее всего, сдали на макулатуру или попросту выкинули на помойку.
Квадратура круга — задача, заключающаяся в нахождении способа построения с помощью циркуля и линейки (без шкалы с делениями) квадрата, равновеликого по площади данному кругу. Наряду с трисекцией угла и удвоением куба, является одной из самых известных неразрешимых задач на построение с помощью циркуля и линейки. Если обозначить R радиус заданного круга, x — длину стороны искомого квадрата, то, в современном понимании, задача сводится к решению уравнения: x; = ;R;, откуда получаем: x = ;;·R ; 1,77245R. Доказано, что с помощью циркуля и линейки точно построить такую величину невозможно.
Свидетельство о публикации №221040301109