de omnibus dubitandum 123. 303

ЧАСТЬ СТО ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ (1924-1926)

Глава 123.303. СТАЛИНСКИЙ ДЕНЩИК…

    Время со смещения в начале 1926 г. Г.Е. Зиновьева, проигравшего в борьбе за власть в Кремле, до конца 1929 г., «года великого перелома», по определению И.В. Сталина, установившего в стране свою личную диктатуру.

    Обвиняя Н.И. Бухарина и других правых коммунистов в ревизии ленинизма, в «подсахаривании» НЭПа и желании его расширить, и выступая против их союзника генсека ВКП(б) И.В. Сталина, Г.Е. Зиновьев рассчитывал на поддержку ленинградских рабочих, но они воспользовались борьбой партийных кланов за власть для выдвижения собственных, частных требований (док. № 135).

    В 1926 г. известны 37 забастовок ленинградских рабочих, в основном с требованием повысить зарплату. Завоевать и возглавить Ленинградскую организацию ВКП(б) Сталин послал своего выдвиженца С.М. Кирова, которому зиновьевцы дали прозвище «сталинский денщик» {Кун М. Бухарин: его друзья и враги. М., 1992. С. 172}.

    В письмах в январе 1926 г. своему другу Г.К. Орджоникидзе С.М. Киров сообщал: «Как и следовало ожидать, встретили здесь не особенно гостеприимно. Особенно потому, что мы сразу пошли по большим заводам и начали опрокидывать коллективы», «Выборгский район, Петроградский, Городской, Володарский — сплошь с нами. Осталось несколько маленьких заводов. Московско-Нарвский — в большинстве наш. Путилов — пока нет. Здесь все приходится брать с боя». На «Треугольнике», по словам Кирова, «временами в отдельных частях собрания дело доходило до настоящего мордобоя!» {Большевистское руководство. Переписка. 1912-1927. М., 1996. С. 314-315, 318}.

    Тяжело дались Кирову собрания на «Большевике» (бывшем Обуховском заводе), заводе им. Егорова. Среди приехавших, ему помочь сторонников Сталина, наибольшим успехом пользовался Н.И. Бухарин, определивший зиновьевские методы управления как «смесь фельдфебельства с демагогией» {Бухарин Н.И. Избр. произведения. М., 1988. С. 272}.

    Антисталинская левая оппозиция в ВКП(б) выставила лозунги «Назад к Ленину!», «За подлинную рабочую демократию!» и требовала усилить участие рабочих в управлении производством, уничтожить «знаменитый треугольник — единый фронт - директора фабрики, председателя завкома и секретаря ячейки против рабочих, чтобы профсоюзы стали действительными органами защиты рабочих» {Архив Троцкого. Коммунистическая оппозиция в СССР. 1923-1927. М., 1990. Т. 4. С. 256, 271}.

    Эти призывы отражали реальное положение дел, но исходили от тех, чьими руками оно было создано, и не встретили широкой поддержки ленинградских рабочих. Каждый из борющихся за власть кланов партийно-государственной бюрократии, желая обеспечить свое политическое и экономическое господство, убеждал рабочих, что именно он воплощает интересы трудящихся.

    С.М. Киров, чтобы расположить к себе рабочих, стал на партучет в механическом цехе «Красного путиловца», платил там членские взносы, регулярно отчитывался на партсобраниях. Его частое появление на предприятиях, беседы с рабочими, его внешняя доброжелательность в отличие от обычно угрюмого Зиновьева вызывали у многих рабочих симпатию.

    В годы продолжающегося восстановления промышленности численность ленинградских фабрично-заводских рабочих росла с ускорением: январь 1926 г. — 196,5 тыс., январь 1928 г. — 229,9 тыс., январь 1929 г. — 257,5 тыс., к началу 1930 г. — 285,5 тыс. человек.

    Однако безработица почему-то сохранялась: на 1 октября 1925 г. — 64,9 тыс., на 1 октября 1926 г. — 167,9 тыс., на 1 апреля 1927 г. — 186 тыс., на 1 октября 1928 г. — 153,4 тыс. безработных.

    В основном это были «лишние руки» из сельского хозяйства {Весь Ленинград на 1929 г. Л., 1929. С. 2; Киров С.М. Статьи, речи, документы. Л., 1936. Т. 3. 1925-1927. С. 256-257; Дзенискевич А.Р. Изменения в составе промышленных рабочих Ленинграда в годы индустриализации (1926-1932 гг.)//Рабочие Ленинграда в борьбе за победу социализма. М.; Л., 1963. С. 170; Ленинградские рабочие в борьбе за социализм... С. 30-31} (Коллективизация началась – Л.С.).

    Омолаживались кадры всех отраслей промышленности. Ведущая электротехническая отрасль к концу 1929 г. поднялась до уровня 1913 г. Однако уровень жизни самих рабочих оставался ниже мирного дореволюционного времени (до 1917 года, при царе мы плохо жили! – Л.С.).

    Перед выборами 1927 г. в Ленсовет рабочие заявляли агитаторам: «У нас и на 10-й годовщине (и на 105-й годовщине ничего не изменилось) Октябрьской революции не понижается рост нищенства и огромные миллионы почти что не имеют средств к существованию», «Мы, рабочие, добивались свободы, а вместо свободы добились крепостного права — работаем до поту, а получаем фигу», «Так рабочего притесни¬ли, что хуже царского режима».

    Рабочие интересовались: «Скоро ли Советская власть уничтожит классовую разницу, выражающуюся в привилегии коммунистов над беспартийными?» (док. № 139).

    Низкая эффективность советской экономики (а ведь евреи считаются самыми умными людьми – Л.С.) и перспектива новых социальных взрывов подталкивали высшую партийно-государственную бюрократию к свертыванию НЭПа и возвращению к более привычным для нее административно-командным методам управления.

    Путем повышения налогов число частных промышленных предприятий Ленинграда с 1926 г. к середине 1929 г. было сокращено с 92 до 16 (на 83 процента, действительно ОЧЕНЬ УМНЫЕ – Л.С.) {Секушин В.И. Отторжение... С. 40}.

    По данным ВЦСПС о стоимости бюджетных наборов в крупнейших городах, Ленинград оставался самым дорогим городом СССР, хотя, как и Москва, особо выделялся в системе снабжения. Товарный голод и кризис хлебозаготовок привели к возрождению карточной системы. Ленинградский Совет в ноябре 1928 г. первым в СССР вновь ввел хлебные карточки и с 15 января 1929 г. установил двойные цены на хлеб: для приезжих в 2-3 раза дороже, чем для ленинградцев. В день на едока выдавалось по кооперативной книжке не более 1,2 кг, а без нее по повышенной цене не более 2 кг ситного и 0,5 кг ржаного. «Ленинградский опыт» был распространен на все потребляющие и часть производящих регионов РСФСР, а предельный размер хлебного пайка снижен в Ленинграде и Москве до 900 г печеного хлеба в день для рабочих и служащих фабрично-заводских предприятий и по 500 г для прочих (в остальных городах соответственно 600 и 300 г). В октябре 1929 г. карточная система распространилась на крупу, мясо, сельдь, сахар, масло, яйца, и в начале 1930 г. нормы снабжения были вновь сокращены. (Это для поклонников Сталина, читайте, вникайте если вам старшие забыли рассказать – Л.С.) {Красная газета. 1928. 28 июня, вечерний выпуск; Осокина Е.А. За фасадом «сталинского изобилия»: распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации. 1927-1941. М., 1997. С. 65-66, 70, 77}. (Коллективизация накрылась медным тазом Иосифа Виссарионовича – Л.С.). Закреплялось привилегированное положение Москвы и Ленинграда, а в них партийно-государственной номенклатуры по сравнению с рабочими и промышленных рабочих — с прочими трудящимися.

    Даже в Ленинграде продаваемых по карточкам продуктов было недостаточно для скромного нормального питания, и рабочий вынужден был прикупать их по завышенным ценам.

    Этот новый виток карточной системы продолжался до 1935 г. Рост цен заметно обгонял рост зарплаты трудящихся (Хорошо не жили и нечего привыкать – Л.С.). Повышение норм выработки в ходе «тарифной реформы» на деле означал снижение реального заработка. В Выборгском райкоме ВКП(б) в 1928 г. отмечалось: «Следствием ухудшившихся настроений является резко критическое отношение рабочих в первую очередь к хозяйственным органам, профсоюзам, кооперативам [...], сопровождающееся явлениями пессимизма, пассивного протеста, выражающегося в неявке на собрания, в игнорировании рабочих организаций, а местами и активного — в форме "итальянок"» {ЦГАИПД СПб. Ф. 2, oп. 1, д. 274, л. 32}. (Народ, лозунгами «Жить стало лучше, жить стало веселее – не обманешь», это вас касается поклонники Сталина – Л.С.). В тот год бастовало около 20 предприятий («Большевик», Балтийский завод, им. К. Маркса, им. Егорова, текстильные фабрики и др.) (док. №№ 142, 143 и др.). Забастовки подавлялись путем репрессий.

    Во время забастовки на прядильно-ткацкой фабрике им. Ногина 11 апреля 1928 г., на одиннадцатый год «диктатуры пролетариата», работницы восклицали: «Когда же будет улучшение рабочим, наши дети дохнут с голоду» {Трудовые конфликты в Советской России... С. 246}.

    27 октября 1928 г. органы ОГПУ били тревогу, предупреждая ленинградское руководство: «Считаем необходимым подчеркнуть, что настроение рабочих в данный момент требует к себе пристального внимания» {ЦГАИПД СПб. Ф. 5, on. 1, д. 321, л. 87}.

    В 1928 г. партийная бюрократия начала списывать свои провалы на «вредителей», натравливать рабочих на инженерно-технический персонал и представителей бывших привилегированных классов (ну тут им равных нет, это ж евгеи - Л.С.).

    Шло сознательное нагнетание подозрительности и страха (Чекисты свое дело знают туго, чудь белоглазая – Л.С.). В 1929 г. власти приступили к массовым арестам («дело Балтийского завода»). На собрании профсоюзного актива Ленинграда 4 ноября 1929 г. секретарь ВЦСПС Г.Д. Вейнберг (опять угнетенный еврей – Л.С.) утверждал: «Мы выгнали фабрикантов, помещиков, часть их эмигрировала, но часть осталась. Немалая часть этой публики осела на фабриках и заводах, и это чувствуется. Мне рассказывали в Облпрофсовете, что мы имеем даже факты порчи механизмов и агрегатов, бросания гаек и кусков металла в машины; представители этой части, тонко подделываясь под рабочих, пролезают на выборные должности, пролезают делегатами на съезды и конференции и, тут представительствуют от имени пролетариата, и, представительствуют так, что выступают против политики партии и Советской власти, стараются дискредитировать нас на каждом шагу, ведут свою работу, и было бы странно, если бы в момент обостренной классовой борьбы эта публика не работала» {Ленинградские рабочие в борьбе за социализм. С. 38. О Г.Д. Вейнберге см. док. 102}.

    По мере развертывания репрессий и нагнетания страха открытые выступления рабочих становились все реже. Свое отношение к происходящему и свой протест они выражали в анонимных письмах в Кремль, в ЦК ВКП(б) и лично Сталину (док. №№ 145, 154).
       
    Под прикрытием марксистской фразеологии сталинское самодержавие сделало то, что не сумело царское — с середины тридцатых годов и по сегодняшнее время независимое рабочее движение в Ленинграде, как и во всей стране, надолго подавлено.

На фото, по легенде архива РГАКФД, стоят: 2-й слева Ф.М. Сенюшкин (в капелюхе и полувоенном френче, без ремней и оружия)* и 4-й С.М. Будённый - среди делегатов V Всероссийского съезда профсоюзов, Москва, сентябрь 1922 года. Но более вероятно, что вся эта группа во главе с членом Реввоенсовета Республики Будённым - одна из армейских делегаций, просто приехавших поприветствовать съезд.

*) СЕНЮШКИН Фёдор (?)(1885-1937) интересен тем, что побывал в гуще профдвижения. Слесарь и большевик со стажем, он в царской ссылке выучился на счетовода, поступил на Забайкальскую железную дорогу, отошёл от Ленина и в 1917 году:
проявил активность при организации Всероссийского железнодорожного союза (ВЖС) и даже вошёл в его Центральный исполнительный комитет - Викжель,
вступил в особую партию социал-демократов-интернационалистов - РСДРП(и), между большевиками и меньшевиками, которая, пусть и маленькая была, но в профсоюзах влиятельная.
В конце 1917-го Сенюшкин выступал за единую демократическую власть на базе своего ВЖС, "которая спасёт то, что ещё можно спасти".
В начале 1918-го, когда большевики раскололи Чрезвычайный железнодорожный съезд и тем самым угробили Викжель, Сенюшкин участвовал в создании Всопрофжеля - Всероссийского совета профсоюзов железнодорожников, который находился в оппозиции к Ленину. Впрочем, в 1919-м и Всопрофжель помирился с коммунистами, и Сенюшкин вернулся в Компартию.
Дальше он был на всяких должностях в центральном профоргане - ВЦСПС, даже возглавлял ЦК профсоюза медработников «Медсантруд». Но угораздило его на VIII съезде профсоюзов в декабре 1928 года выступить в защиту самостоятельности профсоюзов, проголосовав в числе 92 делегатов против введения в состав ВЦСПС секретаря ЦК Л.М. Кагановича.
Так попал Сенюшкин в правоуклонистскую «группу 92-х», и всем его последующим заклинаниям, типа: «Мы решительно осуждаем правый уклон профдвижения» - этому веры уже не было. Его выгнали из профсоюзов, поставили на занюханную должность начальника сельхозсектора Московского облплана. А в 1937-м расстреляли.