Мантра

- Молода, здорова, красива, обаятельна, привлекательна, сексуальна, загадочна. Моему физическому телу опять 19 лет, – до изнеможения твердила с восхода до заката солнца, чтобы скорее получить вожделенный результат, Елизавета, восьмидесятипятилетняя, высохшая до костей, измученная атеросклерозом и радикулитом старуха.
- Мама! – выходил из себя, наблюдая за странным поворотом в поведении матери, ее сын Валерик, с которым доживала она свои дни на Земле, о котором по мере сил заботилась. – Вынудишь, сдам в Матросы и живи там среди психов, не посмотрю, что мать родная. И проведать не приеду, - пугал он ее. Вдруг образумится.
Не верилось Валерику, пятидесятилетнему холостяку, несмотря на явные признаки, что у матери крыша поехала. Дурь бабская. Хотя несколько ее ровесниц уже побывали в дурдоме.  А одна, возомнившая себя первым космонавтом, так и не вернулась обратно в поселок живой. Оттуда прямо на кладбище привезли.
- Тогда и из телевизра всех вместе со мной в Матросы, - парировала довольная своей находчивостью Елизавета. – По нему сказали, что у людей от этой мантры даже зубы новые выросли. – И пальцем ощупывала свои закостеневшие десны. Чем черт не шутит – вырастут и у нее, если постарается.
А когда Валерик, вернувшись под хмельком из гаража, где работал электрогазосварщиком, уж очень начинал доставать ее, она шипела, как змея, которой угрожает опасность, мол, лучше не трогай, выпил, поел, спать ложись или марш на крыльцо курить. И добавляла с горечью:
- Смерти моей ждешь? Не дождешься! Из-за меня не женишься? Я не запрещаю. Приводи женщину хоть сегодня. Можешь даже с ребенком. Только толковую, а не какую-нибудь вертихвостку. Чаще же молча выслушивала упреки своего великовозрастного дитяти и с грустью говорила:
- Доживи до моих лет, поглядим, как запоешь.

Перед сном, с трудом раздевшись, смачивала полотенце колодезной водой и обтирала им то, что осталось от ее когда-то плотненького, округлого тела, а потом тщательно рассматривала его – искала признаки омоложения и расстраивалась до слез, потому что ничего такого не находила. Тело оставалось дряхлым и доставляло только огорчение. Ничего, - успокаивала она себя, - Москва не сразу строилась. Главное, верить в то, что делаешь. И тогда успех обеспечен.
Иногда ей казалось, что признаки молодости уже появились, но глаза подводят. Они, полуслепые, просто не могут их разглядеть. Лицо в зеркале тоже не обнадеживало. Хотя однажды проблеск румянца на щеках мелькнул.

День за днем, и мантрой, как гриппом, заразились две приятельницы Елизаветы, такие же выжатые временем, но неунывающие старухи.
Собравшись у Елизаветы будто посидеть-посудачить, пока Валерик находится на работе, распив на троих для профилактики склероза чекушку, они чинно усаживались в большой комнате на диван, читали «Богородице, Дево, радуйся!», крестились и по команде Елизаветы, покачиваясь в разнобой из стороны в сторону, долдонили: «Молода, здорова, красива…».
После ритуала, без которого уже не обходилась ни одна их встреча, старухи попивали чаек и всерьез рассуждали о том, какие наряды сошьют к Новому году, как из пенсии выкроят на них копеечку, в какой цвет покрасят волосы, ежели седина не уберется к концу декабря, как скоро смогут встать на каблуки… Да мало ли о чем можно беседовать в преддверии вновь обретаемой молодости!

Ни один месяц пролетел, как Елизавета старалась внушить своему изношенному телу, что пора уж повернуть от умирания к возрождению. С результатом не все ладилось. Похоже, несмотря на мантру и прочие действа, ей сопутствующие, он ее упрямо избегал.
Между тем в сознание кумушек-приятельниц закралось сомнение.
- А ты, Елизавета, все запомнила, что по телику говорили? – учинили они ей допрос. – Главное, может, упустила?
- Потерпите, девоньки. Вам ли привыкать к терпению! Все у нас получится. Там ведь сказали, что не за день не за два это происходит. Что-то щелкнуть должно в организме, вот тогда и закрутится-завертится.

В очередной раз с подпирающим к горлу комом уставилась Елизавета в старое, как и она, зеркало. А из него прямо-таки насмехались над ней заострившийся удлиненный нос, обвислые морщинистые щеки, водянистые блеклые глазки, серо-фиолетовые губы. Разрыдалась. И неожиданно для себя под хлынувшие слезы сделала великое открытие – во всем виноваты зеркала! Это они тихой сапой отнимают у человека молодость и силу, пьют и пьют кровушку людскую, пока не высосут всю до последней капельки, не изуродуют красоту, данную каждому Господом, выжимают, точно белье после стирки.
Как только эта мысль уселась на трон в голове Елизаветы, в зеркале из-за спины уродины выглянуло и спряталось прекраснейшее юное лицо.
- Ага! – восторжествовала Елизавета. – Я знаю правду! И костистыми кулачками заколотила по зеркалу в намерении раз и навсегда расправиться с проклятым насмешником. Затрясла его, чтобы сорвать и вышвырнуть из квартиры. Оно не поддавалось. Столько лет на этой стенке провисело и вот те, на! А уродина в нем злорадствовала и кривлялась, потешалась над беспомощностью хозяйки, уверенной в том, что она хозяйка.
Тогда Елизавета, откуда и прыть взялась, метнулась на кухню, схватила притаившуюся за плитой кочергу и ею стала бить по ненавистному стеклу.

Когда вернулся домой Валерик, обезумевшая от счастья и обессилевшая от борьбы Елизавета сидела в прихожей на полу и во весь голос распевала: «Молода, молода…». Рядом с ней зловеще поблескивали осколки зеркала, и смиренно лежала кочерга.
При виде своего подвыпившего сыночка, своего младшенького, Елизавета встрепенулась, попыталась подняться, но ноги ее не послушались. Хитренько улыбнувшись, кивнула на поверженного врага и прошептала:
- Так надо, Валерик. И для твоей пользы тоже.

Сердце Елизаветы, пропустившее через себя много радости, горя и печали, великого открытия и великого сражения со злом не выдержало торжества открывшегося ей откровения. В тот же день – как только на вечернем небе рядом с полнокровной Луной появилась первая звезда, душа Елизаветы покинула мир земной. Молодой и красивой. Рядом с этой звездой вспыхнула и запульсировала крохотная звездочка, еще не понимающая, где она, как ее зовут и какова ее новая роль.