Спасти париж 12

                Глава третья
                ПОХОД В НЕИЗВЕСТНОСТЬ


     В день триумфа Первой русской армии под Гумбинненом Вторая армия Самсонова без единого выстрела вошла с юга в Восточную Пруссию. Зловещая тишина стояла над аккуратными полями, ухоженными лесами и маленькими каменными фольварками. Только чёрные высокие столбы дыма поднимались на пути русских батальонных колонн. Старые солдаты на ходу озабоченно переговаривались:
- Ой, не к добру эта прусская тишина.

- Что-то немец нам готовит...

      Прошёл один походный день, другой, но ничего решительно не менялось. Вторая армия уже захватила несколько крохотных городков, которые были абсолютно пусты. Ни жителей, ни скота, ни даже собак не было замечено, лишь коты издали посматривали на грозные колонны проходящих войск. Среди русских солдат многие были призваны в армию из крестьян, и они с интересом обсуждали между собой необычную архитектуру домов и построек у пруссаков:

- Каковы у них крыши: высокие, с крутыми скатами и черепичные.
- А колодцы будто вечные — бетонированные!

- Коровники каменные, ухоженные — навоза нигде нет...
     Уже неделю Вторая русская армия непрерывно насту¬пала на север, вглубь Восточной Пруссии. Воины шли по жаре, пешим строем, преодолевая пыльные песчаные дороги, так и не встречая противника. Командующий Александр Васильевич Самсонов в штабе армии, сидя за стаканом горячего чая, жаловался своему заместителю генералу Петру Ивановичу Постовскому:

- Наши солдаты устали от бесконечного марша, жуя па ходу лишь сухари. В Ставке и в штабе Северо-Западного фронта только и думают, как спасти Париж и всю Францию, а до наших солдат им дела нет.

- Они не дают нам ни одной днёвки! — с возмущением соглашался его начальник штаба. — Мы идём в неизвестность всего с тремя с половиной корпусами.
—Вот именно! — вспыхнул от злости Самсонов. — И после того, как у меня отняли, перед самым вторжением три корпуса у главнокомандующего фронтом Жилинского хватает наглости присылать вот какие директивы...

      Он достал со стола из вороха бумаг одну и помахал ею:
—У Жилинского есть начальник штаба фронта Орановский, тоже замечательный фрукт. Видел я его в Варшаве — настоящий чистоплюй и к тому же красавец. Он в друзьях у Жилинского: два сапога пара. Вот полюбуйтесь, что пишут эти друзья: «Раньше обращали ваше внимание и ныне крайне не одобряем растягивание фронта и разбрасывание корпусов». А что мне делать, если я иду с тремя-четырьмя корпусами по вражескому пространству в сотни верст!

    Тихий Постовский, вздыхая, соглашался:
 по сути, нет соседних армий.

- Да, нет плеча товарища, — подтвердил Самсонов. — Мы тут за Мазурскими озёрами и лесами ещё не почувствовали победы Первой армии под Гумбинненом. Не по чувствовали и немцев, которые неизвестно что замышляют.

- Жилинский предлагает налегать на северо-восток, — молвил Постовский, поглядывая на карту, — чтобы соединиться с Первой армией Ренненкампфа. Вы же сейчас на стаиваете идти левее для полного окружения Восьмой немецкой армии.
- Да! Я хочу загнать генерала Притвица со всей его армией в мешок. И мне надоели упрёки Жилинского — ему заняться нечем кроме как пашей Второй и Первой армией Ренненкампфа. Я не могу спокойно командовать, ибо постоянно выслушиваю какие-то пустяковые упрёки и нелепые обвинения в слабости руководства Второй армии. Жилинский думает только о спасении Парижа.

- Верно, — согласился Постовский. — Он твердит как попугай: «Энергичней наступать! Только в скорости паша победа!»

      Разнервничавшийся Самсонов почти кричал, не зная как ещё донести до военного руководства опасность сложившейся обстановки:

— Моя армия выдыхается от беспрерывного марша и если не дай Бог немцы неожиданно и сильно ударят, то как я со своими усталыми и полуголодными войсками справлюсь с германцами. Вот моя последняя телеграмма Жилинскому: «Армия наступает со времени Вашего приказания, безостановочно делая переходы свыше 20 вёрст по пескам, посему ускорить не могу. Солдаты находятся на марше по 12 часов в день без привалов. Они измотаны и поэтому большой скорости движения, достичь невозможно. Территория опустошена, лошади давно не получали овса, нет продовольствия...

    И всё же жертвенное наступление Второй армии Самсонова вкупе с победой Первой армии Ренненкампфа под Гумбинненом вогнала в панику не только Восьмую германскую армию, защищающую Восточную Пруссию, но поколебало всё немецкое военное руководство, вынуждая его принимать нелёгкие решения.



                Глава четвёртая
                СТРЕЛЯЮЩАЯ ТИШИНА

    Штаб Второй русской армии, размещённый в польской Остроленке, несколько раз в день отсылал срочные приказы своим корпусам. Войска давно углубились во враждебную Восточную Пруссию и отдалились от штаба. Ротмистру Корякову, отвечающему за конно-нарочную связь, дополнительно выделили несколько десятков драгун, что¬бы закрыть потребность в исполнителях поручений. Алексей Васильевич работал на износ: то и дело получал от высших штабных чинов новые запечатанные конверты с указанием корпусов, выискивал своих драгун, подуставших от ежедневных скачек, ставил им задачи и отправлял в путь, следил за лошадьми, фуражом и конюшнями... Коряков сам, наверное, не знал, сколько же всего у Него обязанностей, но всё успевал. Он заметно похудел с начала войны. Вот и сейчас на вторую неделю наступления армии Самсонова, Коряков к полудню получил уже третий пакет на этот раз в Пятнадцатый корпус генерала Мартоса. Ротмистр с крыльца штаба увидел болтающегося без дела молодого драгуна Глеба Загитова и властно приказал:

—Одна нога тут, другая там! Найди Ивана Степанова. Скажи — срочно в дорогу! Пусть прихватит с собой двух вновь прибывших драгун. Мигом ко мне с лошадьми! Марш!..

      Солнечным днём скакал ефрейтер Степанов с тремя драгунами по знакомой ему дороге па север к германской границе. Они ехали вначале хорошим аллюром, понукая своих лошадей, обгоняя пылившие тяжелогружёные обозы. Путь был нелёгок: стояла августовская жара, и над песчаной изъезженной дорогой часто висела едкая всё проникающая пыль. Иван, определявший скорость своего разъезда, прикинув, что пора сбавить ход, скомандовал ближнему Глебу:

—Перейдём на рысь!
      Словоохотливый драгун, скривив ребячье лицо, весело согласился:
—На рысь, так на рысь. Нам татарам всё равно! Побережём лошадок, верно, Пётр и Павел?!

       Улыбчивому горлохвату охотно поддакнули двое молодых новичков: грузный и молчаливый Пётр и худощавый непоседа Павел:

- Коней надо беречь.
- Куда мы без них...

      Вооружённые драгуны пересекли северные земли Царства Польского: места пустынные и лесные с редкими хуторами и высокими католическими распятиями у дорог. Спешащих всадников не раз окликали бдительные дозорные, выставленные от обозов или воинских частей. Кавалеристы усмешливо отвечали пешим воинам:
—Свои мы, свои! Лапотное войско!

      Под предводительством Степанова до ранних сумерек не останавливались драгуны, весело обгоняя то пехотный батальон, то фуры, но вот домчались до полосатых столбов на государственной границе, и повисла какая-то гнетущая тишина... Именно неприятная тишина, а с ней уже и тревога поселилась в душах солдат. Она давила, её не заглушал скрип песка под копытами лошадей, их храп, позвякивание уздечек. Всадники невольно сжимали своё оружие, когда проезжали лесом или кустарником. Даже по¬чти не умолкающий в пути Глеб часто стрелял глазами по сторонам. Драгуны, заметив впереди колодец, обрадовано у него остановились, но тут же разразились проклятьями, увидев, что он забросан мусором и камнями:

- Вот аспиды! Немецкие черти!
- Всё делают по науке, чтоб врага жажда мучила.
      Иван Степанов осмотревшись, покачал головой:

- Похоже, это только цветочки... Что германцы ещё нам придумают. Впереди подвохов тьма, только оглядывайся.

- Мы тоже не лыком шиты, — гарцевал на жеребце не унывающий Глеб. — Мы немчуру тоже удивим и покажем кузькину мать...

      Так и не отдохнув, хмурые драгуны, взнуздав лошадей, поехали дальше в наступающую темноту тёплого вечера. К их радости скакали недолго — впереди замерцали огни бивачных костров. Всадники почти не сомневались, что там свои, русские, но всё же растянулись в цепочку и последним осторожно ехал Иван Степанов с сумкой через плечо, где хранился военный пакет. Прямая дорога, обсаженная липами, вывела к большому имению, вокруг которого расположился на ночь русский батальон. Степанов у первого же костра быстро договорился о привале с под¬вернувшимся под руку прапорщиком Емелиным, который блестя передним золотым зубом, распоряжался у бойкого огня, облепленного рядовыми пехотинцами. Емелин, организовав драгунам скорый ужин, витийствовал им у костра:

- Вот вы спешите... и мы тоже спешим спасти Париж... да вот беда — выгрузили нас аж за сто двадцать вёрст от границы...

- Не близко! — присвистнул Степанов и посетовал: — Что-то с вами не ласково в штабах обошлись. Дороги-то тут — врагу не пожелаешь.

—Во-о-от! — протянул прапорщик и предложил: — Говорят раньше, наше командование и не думало тут наступать и нарочно не подводило к границе хорошую дорогу. Наши генералы хотели так от немца отгородиться, глухоманью-то. А германец и вправду не дурак, взял, да и на Париж попёр. Там говорят и дороги лучше и всё послаще... и вот теперь мы эти треклятые дороги испытываем, чтобы спасти французов. Как же мы их спасём?

       Степанов, посмотрев на подсвеченную кострами тёмную громаду старинного особняка, кивнул на него Емелину:

—А ты посмотри на это двухэтажное богатство. Твои солдаты болтали, что там сплошная ляпота: дивная мебель, зеркала, рояль... а сколь впереди будет замков и го¬родов. Подумай сам, на кой ляд прусские генералы так легко отдадут нам свои родовые земли... Я охотник, так вот что тебе скажу: вылезет ещё матёрый зверь на нас, и обязательно будет защищать свою берлогу...

      Ночь напролёт скакали драгуны по разным дорогам к городу Нейденбургу, у которого должен был находиться штаб корпуса генерала Мартоса. Всадники по¬рой сбивались с пути, но время от времени вновь натыкались на лагерные огни русских частей и им показывали верный путь к Мартосу, которого солдаты похоже боготворили:

—Это наш генерал! Он простой и лихой! На третьей войне воюет!..

      Перед рассветом драгуны долго ехали по мрачной равнине, озаряемой где-то вдали большим пожаром, потом была ветряная мельница и снова лес... и вновь гнетущая тишина. Она смущала, настораживала, не давала покоя. Под утро обычно конно-нарочных в седле обволакивала дрёма от усталости, а тут не до зевоты в такой тишине... и она раскололась, разбилась вдребезги от двух почти дуплетных выстрелов. Молодой Павел, ехавший в верховой цепочке последним, дико вскрикнул и в бессилии повалился на холку коня. Степанов не раздумывая, выстрелил туда, откуда пришла смертельная опасность, его соратники тоже разрядили карабины в темень леса. Там послышались крики на немецком языке и удаляющийся треск бегущих людей. Глеб в ярости соскочил с седла и предложил Ивану:

—Давай догоним мерзавцев! Я застрелю, порублю...

- Нет! — упёрто заявил Степанов. — Мы не имеем права рисковать секретными пакетами. Эти убежали, а ты не думаешь, что дальше по лесной дороге нас не ждёт засада?

- Да я один только... — ещё горячился Глеб, — туда и обратно.
      Иван мотал головой и приказывал Глебу и склонившемуся над Павлом Петру:
—Всем оставаться на дороге и держать оружие наизготовку. Что с Павлом?
      Пётр выпрямился в седле и тихо выдавил:
—Уже отошёл родимый...

      Снова в опасный путь тронулись драгуны. Снова зловещая тишина и храп, неуёмный храп лошади, везущей обмякшее тело убитого всадника. Наконец, впереди, показалось светлое поле, ослепляющее солнце, а по дороге ехали санитарные фуры с красными крестами, а за ними вдали замаячили высокие шпили и башенки города Нейденбург.



               
                Глава пятая
               
                РОКОВОЕ РЕШЕНИЕ НЕМЦЕВ

    С начала Великой войны главная штаб-квартира Германской Империи уже привыкла к победным реляциям, приходившим с Западного фронта, но подошло двадцать первое августа, и наступил для германского военного руководства чёрный день. С Восточного фронта как из рога изобилия посыпались тревожные, а то и панические известия: вторжение Второй русской армии в Восточную Пруссию с юга, крупное поражение немцев под Гумбенненом от Первой русской армии, под Варшавой сосредотачивается Девятая русская армия, нацеленная па Берлин, началось наступление нескольких русских армий на Австро-Венгрию, и на неё же перешла в контрнаступление сербская армия на юге...

    В германской штаб-квартире воцарилась растерянность, переходящая в панику. Начальник генерального штаба Мольтке Младший сразу понял, что главная беда исходит не только от наступающих русских войск, но и от впавшего в панику штаба Восьмой германской армии генерала Макса фон Притвица. Мольтке приказал соединить себя с Притвицом и через несколько минут стал слушать унылый доклад командующего Восьмой армии:

—Я решил отступать к Висле, если не за неё. Но я не уверен, что удастся удержать реку без подкреплений, так как из-за летней жары вода невысока...
      Тут Мольтке взорвался, не дослушав подчинённого:

—Как вы смеете отдавать русским Восточную Пруссию и Кенигсберг после одного неудачного сражения! В первый же месяц войны! Это будет большое моральное и ма-териальное поражение для Германии! Так и до Берлина можно отступать и до Вены... Я запрещаю вам отступать к Висле!

     Вволю накричавшись на Притвица, Мольтке приказал штабу связаться непосредственно с командующими корпусов Восьмой армии, воюющими с русскими и из первых рук выяснить, наконец сложившуюся обстановку. Начальник генерального штаба решил снять с должности генерала Притвица и стал перебирать в уме под¬ходящие кандидатуры нового командующего Восьмой немецкой армии и заодно начальника штаба: «Как сейчас нужен на востоке сильный и решительный генерал... Господи! Эрих Людендорф — победитель бельгийских бастионов! Он сгодится начальником штаба, а командовать Восьмой будет... Вышедший в отставку генерал Пауль Гинденбург. Этот старый вояка звёзд с неба не хватает, но в паре с молодым и горячим Людерндорфом как раз подойдёт...»

    Пока Мольтке принимал эти решения, на Коблинец и на него самого обрушилась берлинская паника из-за гумбинненского поражения и продолжавшегося наступления двух русских армий на Восточную Пруссию. На начальника генерального штаба стал наседать не только кайзер Вильгельм II, но и многочисленные прусские генералы. Они прямо на пороге совещания подходили к Мольтке и озабоченно говорили:
—Мы теряем колыбель Германии!
- Неужели мы оставим на поругание казакам наши фамильные замки?!
- Надо немедленно оказать помощь Пруссии, потому что без неё нам не нужен Париж.
- Отправьте шесть корпусов на восток, чтобы выгнать русских из Пруссии и устранить угрозу Берлину...

      Мольтке, покраснев от волнения, призвал генералов рассаживаться за столом заседания и ответил на требования подчинённых:

—Я не могу перебросить на Россию шесть корпусов — это остановит продвижение наших войск на Париж.

      Ответственное решение надо было принимать, и совещание генералитета затянулось. Наконец, после консультаций Мольтке объявил:
—Завтра же отправляются на восток два корпуса: Четырнадцатый армейский и Гвардейский резервный. С ними же Восьмая саксонская кавалерийская дивизия. Кроме того, в городе Меце у железнодорожных путей будет находиться в постоянной готовности к отправке ещё один корпус — Пятый Гвардейский.

       Он остановился и заметил, что многие присутствующие облегчённо вздохнули. Но Мольтке, сказав о Восточном фронте не забывал о Западном и со значением добавил:

—Мы, несмотря на трудности, возникшие на востоке, по-прежнему готовы разгромить Францию...

      Немецкое командование, приняв решение о переброске крупных сил против наступающих русских, забыло главное из знаменитого плана генерала Альфреда фон Шлиффена, который сейчас притворялся в жизнь. В 1913 году, будучи уже при смерти, Шлиффен завещал германским генералам: «Пи при каких обстоятельствах не ослабляйте, а усиливайте правый фланг». Именно оттуда, из ударной правофланговой группировки, нацеленной на Париж, Мольтке взял и забрал три корпуса и бросил против русских, ослабив немцев на западе в ближайшие всё решающие недели...



               
                Глава шестая
               
                ПРЕСТУПНОЕ ПРОМЕДЛЕНИЕ

     На командующего Первой русской армией Павла Карловича Ренненкампфа слава свалилась буквально с неба, после крупной победы под Гумбинненом. Этому бравому красавцу генералу с хорошей военной выправкой просто повезло, что у него были такие солдаты и офицеры. Недаром все немецкие генералы поразились, какими боевыми качествами обладают русские солдаты: они и упорно оборонялись и стремительно атаковали, метко стреляли и бесстрашно шли в штыки.

     Сам Ренненкампф поначалу даже и не поверил, что под Гумбинненом его армия смогла добиться триумфа. Он был так озадачен неудачей своей Двадцать восьмой пехотной дивизии в начале сражения, что потом его не слишком взволновал разгром четырёх немецких дивизий. Хуже того, генерал не отдал приказ организовать преследование разбитых и неразбитых им германских дивизий, когда все они, поддавшись панике, поспешно отступали от Гумбиннена. Ренненкампф бездарно упустил золотое время победы двадцатого августа, имея при этом не только уставшую пехоту, но и целых пять кавалерийских дивизий! И это было только начало его странных действий, а точнее — преступных бездействий. Что двигало этим русским немцем, может быть жалость или любовь к историческому фатерлянду?

    В решающие дни сражения за Восточную Пруссию генерал Ренненкампф отдал приказ дать войскам Первой армии отдых на целых два дня. Мало того, он оповестил об этом свои корпуса, посредством искровой телеграммы, причём открытым текстом. Вот обрадовались немцы, прочитав столь благостное для них послание доброго неприятельского генерала.

     Когда, наконец, Ренненкампф осознал, а точнее ему донесли, что победу-то он одержал более чем громкую, то командующий Первой армией не счёл своим долгом оповестить об этом своего непосредственного начальника — главкома Северо-Западного фронта Жилинского. Тот с удивлением узнал в Варшаве о победе под Гумбинненом из свежих газет! Но при этом Ренненкампф через голову начальства послал бравурную телеграмму о крупном успехе прямо в Ставку Верховного главнокомандующего, и генерала, конечно, наградили и пропели ему дифирамбы, когда он два дня почивал на отдыхе с войсками.

    После продолжительной днёвки Ренненкампф дал Первой армии такие небольшие цели, с которыми справился бы и один из его корпусов. Приказ обязывал занять лишь ближайшие деревни и городки. Ренненкампф совсем не собирался устанавливать связь со Второй армией Самсонова, тем самым бросив её на произвол судьбы, и даже не производил глубокую разведку перед своим фронтом, имея крупные кавалерийские части. Ему стала не интересна судьба так и не добитой им Восьмой германской армии, зато он вдруг озадачился осадой города Кенигсберга. Его успокоенность и благодушие передались и командованию фронта и даже Ставке Верховного, где тоже начали склоняться к мысли, что немцы уйдут из Восточной Пруссии без второй большой битвы. В российском военном руководстве уже стали разрабатывать план наступления от Варшавы на Познань и прямо на Берлин. Для этой заманчивой цели Ставка уже начала готовить Первую армию Ренненкампфа к переброске на Варшаву. От побитой Восьмой германской армии уже не ждали ни серьёзного сопротивления, ни тем более мощного контрудара, хотя она с резервами по численности, и тем более по огневой мощи была по-прежнему сильнее любой из двух русских армий, наступающих на неё.

    Преступное промедление Ренненкампфа и открытое радийное сообщение всему миру о продолжительном отдыхе Второй армии посеяли у штаба, казалось бы разбитой Восьмой немецкой армии вполне радужные перспективы. Германские штабисты вместе с Притвицем, пришедшим в себя после разноса Мольтке, осмыслили сложившуюся ситуацию и решили подготовить неожиданное наступление на Вторую армию Самсонова, продвигающуюся с юга в центр Восточной Пруссии. Правда, претворять в жизнь этот план Притвицу не пришлось из-за его смещения с должности, хотя он успел отдать распоряжения о перемещении Восьмой германской армии в сторону русской армии Самсонова.

    Новое руководство немецких войск в Восточной Прус¬сии в лице Людендорфа и Гинденбурга только садилось в поезд, чтобы прибыть из центральной Германии к месту службы, а командиры корпусов Восьмой армии делали громкие заявления, не признавая своего поражения под Гумбинненом. Они, жаждавшие взять реванш у русских, хвастались, и больше всех в этом преуспел немецкий генерал Франсуа: « Противник под Гумбинненом чуть ли не разгромлен...» О том же говорил в докладе руководству другой командир корпуса фон Белов, не смотря на то, что в сражении его несколько дивизий не смогли справиться с одной Тридцатой русской дивизией. Фон Белов утверждал: «Третьего дня корпус победоносно провёл бой с превосходящими силами противника. Войска великолепны, моральное состояние хорошее...»

     Немцы, исходя из разобщённости и медлительности двух русских армий в Восточной Пруссии, стали действовать на опережение. Вот только один пример немецкой расторопности — на основе приказа о назначении генерала Людендорфа начальником штаба Восьмой армии. Героя Льежа распоряжение застало в бельгийском Намюре, где он руководил штурмом крепости. 22 августа в девять часов утра Эрик Людендорф взял из рук курьера приказ начальника генштаба Мольтке: «...Вы можете спасти положение на Востоке... с Вашей энергией Вы можете предотвратить худшее...» Уже через несколько минут Людендорф ехал на большой скорости в автомобиле в главный штаб. Там, в Кобленце, генерал за несколько часов успел многое: выяснил ситуацию, сложившуюся в Восточной Прус¬сии, попал на приём к Мольтке, а затем и к Вильгельму II. Сам император был добр к Людендорфу и наградил его за подвиги в Бельгии и благословил на будущие успехи против русских. В тот же день, в девять часов вечера обласканный генерал сел в поезд, уходящий в Восточную Пруссию, при этом отдав первый приказ по Восьмой ар¬мии о готовности к неожиданному удару по Второй русской армии.

    Ранним утром 23 августа Эрих Людендорф при остановке поезда в Ганновере вышел на перрон встречать своего командующего армии. К нему на встречу бодро шагал высокий генерал преклонного возраста — это и был Пауль Гинденбург. Людендорф тут же, отдав рапорт, пригласил его в купе для обстоятельного доклада по их Восьмой армии. Гинденбург не был столь талантлив, как его подчинённый, и решил заранее отдать ему главную роль в буду¬щей битве с русскими:

—Я рад командовать немецкими войсками, особенно польщён иметь в начальниках штаба такого героя как вы.

      Но Людендорф, лишь с благодарностью кивнули, стал говорить о предстоящей операции:

—Мой генерал, мы должны за несколько дней разгромить армию Самсонова, наступающую из Польши. Для этого необходимо в сжатые сроки перебросить по желез¬ной дороге корпус Франсуа на правый фланг, а два других корпуса — Макензена и фон Белова — на левый с помощью пешего форсированного марша. Ударами этих трёх корпусов мы обеспечим окружение центральной группировки Самсонова.

      Гинденбург не мог не нарадоваться на такого начальника штаба, но всё-таки осторожно заметил:
—А как же быть с Первой русской армией Ренненкампфа? Разве успех под Гумбинненом её не окрылил? Она может ударить нам в спину.
      Жёсткое лицо Людендорфа расплылось в презрительной улыбке:

—Ренненкампф открытым текстом заявил о двухдневном отдыхе. Он вообще больше не проявляет активности, что и подтверждается нашей разведкой. А вот нам надо спешить, чтобы разбить две вражеские армии по¬одиночке.

- Это так, — кивнул Гиндербург, — если обе русские армии соединятся, обойдя Мазурские озёра, тогда нам с ними не совладать.
- Нам высылают с запада поддержку: два корпуса и одну кавалерийскую дивизию. Хотя я считаю надо начинать без них...

       Людендорф ещё долго рассказывал, как следует разбить Вторую армию Самсонова, но Гиндербург вернул разговор вновь к Первой армии Ренненкампфа:
—Так что же мы оставим против Ренненкампфа, когда навалимся на Самсонова?
       Людендорф, сморщив лоб, пренебрежительно ответил:

—Ренненкампф достоин пары дивизий из местных резервистов и непобедимой крепости Кенигсберг. А в это время мы обрушим на армию Самсонова всю силу немец¬кого удара, тем более что в огневой мощи нам нет равных в этой войне...

               
                Глава седьмая
               
                НАЧАЛО ГАЛИЦИЙСКОЙ БИТВЫ

     К двадцатому августа 1914 года на огромном четырёхсоткилометровом русско-австрийском фронте, проходившем через южную Польшу на Западную Украину, всё было готово к смертельной схватке двух миллионных армий. В это время немецкий генерал Лорингофен по заданию своего командования посетил штаб-квартиру австро-венгерских войск и их начальника генштаба Конрада фон Гентцендорфа. Германский гость, сверкая моноклем, после взаимных приветствий сам пригласил хозяина кабинета к большой карте Европы, взял указку и начал с извинений:

- Я прошу прощения, что сразу привлекаю вас к делу, но складывающаяся ситуация в Восточной Пруссии к сожалению к этому обязывает...

- Не извиняйтесь, коллега, — самодовольно улыбнулся Конрад, — я знаю о русском наступлении на вас. Меня, честно говоря, это удивило. Ведь русский медведь пока вылезет из берлоги...

—Да мы тоже на это рассчитывали, — признался озабоченный немец, — Из-за этого и бросили большую часть наших войск против Франции. Но русские тут как тут и уже наступают на Восточную Пруссию силами до восьми корпусов при пяти кавалерийских дивизиях. Поэтому Германия с нетерпением ждёт, когда вы, наши союзники, перейдёте в наступление на русскую Польшу и Галицию. Это очень, очень важно для нас.

       Конрад, излучая олимпийское спокойствие, тихо радовался тому, что всесильный союзник Австро-Венгрии чуть не слёзно молит о помощи. Он снизошёл до объяснений:

- Мы имеем против русского Юго-западного фронта 800 тысяч солдат, и в ближайшие недели к ним присоединятся ещё 250 тысяч австрийцев. Ваш кайзер требовал от нас не сильно отвлекаться на поход в Сербию, сосредотачиваясь для удара по России. Мы это и делаем.

- И это глубоко верно! — не мог не откликнуться немецкий генерал на слова своего кайзера. — Сейчас надо наступать только на Россию! Только она может помешать Германии быстро разбить Францию.

- Я понимаю ваше нетерпение, — ухмыльнулся высоко¬поставленный австриец, глядя на встревоженного Лорингофена. — Мы накануне вторжения в русскую Польшу. Наша цель — город Люблин, после чего наступление сворачивает на Украину. Кстати, там русские что-то зашевелились, особенно войска Брусилова, но это слишком мелко.
- Мы в Пруссии тоже поначалу так думали, — вздохнул немецкий генерал. — И всё же скажите главное: когда будет нанесён удар по Российской Империи?
       Конрад, тожественно подняв голову, ответственно заявил:

—Начинаем наступление на русскую Польшу двадцать третьего...

      Австрийцы всё делали не спеша, по плану: стянули и подготовили к решительному наступлению на Царство Польское мощную группировку из двух армий в составе 450 тысяч человек. После сильного артиллерийского об¬стрела австрийские полчища обрушились на две немного¬численные русские армии — Четвёртую и Пятую. На решающих участках фронта австро-венгры имели двукратный перевес сил, что позволило им медленно продвигаться к крупной цели — городу Люблин. Но взять его так и не смогли, ибо русские бились насмерть: когда становилось совсем плохо, ходили в штыковые атаки, и русское «Ура!» сбивало спесь с многочисленного противника. Мало того, австрийцы от рукопашных схваток нередко бежали в панике, оставляя пленных и оружие.

     Несмотря на большие потери, австро-венгерские войска пытались атаковать русских в Польше, стараясь всеми силами помочь немцам удержать Восточную Пруссию, отвлекая на себя резервы, подходившие из глубин России. Но вскоре Конраду фон Гетцендорфу стало не до помощи Германии. Он всё с большей тревогой, а потом с нарастающим ужасом следил, как развёртывается в Галиции русское наступление Восьмой армии Брусилова, а затем и Третьей армии Рузского. Австрийцы бросили против войск генерала Брусилова резервы, но русские их побили, после чего Конрад в ярости поднял против Брусилова цвет своей армии — лучшие кавалерийские дивизии. И тогда на полях Западной Украины произошло грандиозное кавалерийское сражение...