Кыр-р-р-р лимонаду

       К бабушке в деревню в первый и единственный раз меня отправили, то ли после второго, то ли после третьего класса – точно не скажу, потому как за память  не ручаюсь, а спросить уже не у кого. Хорошо только помню одно, то, что именно тем летом у меня появился велик «ЖВЗ» синего цвета, и я, белобрысый пацан в фуражке козырьком назад, гонял на нём под рамку по родному переулку, одурев от долгожданного счастья.
      Бабушку, которая на самом деле мне доводилась двоюродной тётей, звали Арина, точь-в-точь, как няню Пушкина. Но я в тонкости родства по малолетству не вникал: сказали – бабушка, стало быть, так оно и есть.
Повезла меня старшая сестра Люда, студентка ВУЗа. Что такое ВУЗ, я не знал, но слово уважал, а сестру побаивался: она имела волевой, командный характер. Ей даже мать старалась не перечить.
    Добирались долго, с двумя пересадками.
    Вначале нас до областного центра тащил паровоз в скрипучем вагоне пригородного, рабочего поезда с невыводной семечковой шелухой в тамбуре и под сидениями. Потом, после томительного ожидания рейса на автовокзале, два с лишком часа ехали по шоссе в автобусе. Всё это время, удобно устроившись в мягком кресле, я не отлипал от окошка: глазел на пробегавшие мимо пейзажи – детство любит дорогу. В городок, где проживал мой дядя Корней, прибыли почти затемно.
    У дяди гостили несколько дней.
    Два вечера кряду, ближе к закату, он водил меня в местный старинный парк,  когда сумерки ещё прятались в кронах тополей и лип, лишь робко выглядывая из  листвы, но над аллеями уже бледно светились матовые шары фонарей и вовсю работал буфет. Сам парк стоял на высоченной круче, когда-то бывшей берегом доисторической реки. Она резко уходила обрывом вниз, туда, где в туманах и зелени отражала последние светы солнца уже нынешняя река, а на пойменном, до горизонта пространстве поблёскивали тихие озёрца воды, оставшиеся от разлива.
    Поскольку дядя любил выпить, наши прогулки носили кругообразный маршрут: каждый очередной променад приводил нас строго к буфетной стойке; он брал себе портвейна, мне – стакан дюшеса и коржик. Это был праздник жизни: столько шипучей, бьющей в нос мельчайшими брызгами-попрыгунчиками газировки я не выпивал больше никогда. Потом газы прорывались вверх и приятно, с шипением выходили через рот или ноздри, когда мы шли домой, и дядя крепко держал меня за руку.
    Пришла пора ехать дальше.
    Для этого нужно было дойти до автобусной станции и купить билеты на грузотакси – грузовик ГАЗ-51, в просторечии «Газон»; он возил пассажиров на скамейках из окрашенных досок, установленных поперёк кузова с наращенными бортами. Машина урчала и катила то по грейдеру, то по грунтовке. Женщины-колхозницы в фуфайках или стареньких пиджаках с тяжёлыми от работы руками, нет-нет, да и затягивали песню про защитну гимнастёрку с золотыми погонами. А я сидел полный счастья и подставлял лицо встреч ветру.
    Бабушкина хата от просёлочной дороги была по счёту второй.
    Обмазанная глиной и выбеленная, под соломенной кровлей, с завалинкой она стояла метрах в десяти от частокола из тонких, корявых стволов ошкуренного молодняка и единственным оконцем в торце смотрело на палисадник и улицу. Глухая правая сторона почти вплотную прижималась к соседской изгороди. В палисаднике, отгороженном со стороны двора от кур плетнём, росли огурцы с помидорами, лук и под окном бобы. Вдоль плетня и другой стены, с тремя окнами во двор, от калитки тянулась неширокая дорожка к входу в сенцы. Против них, в нескольких шагах от двухступенчатого крылечка и рядом с высоким, сплошным забором из горбыля, в будке на цепи жил Валетка – пёс из породы дворняжек. Угол двора напротив хаты занимал большой сарай из мелких брёвен с замазанными глиной щелями и слегка покосившимися воротами.
    Тут же у ворот, на грубо сколоченном столе стояло долблёное деревянное корытце с железной трубкой: бабушка от бедности жизни гнала из бураков самогон, по местному – горелку, и для оплаты, и, когда спрашивали, на продажу по рублю за пол-литра. Уже готовый хранился в четвертях; в мутноватой жидкости плавали столетние «пельсинные» корки, вымокшие до цвета бледных поганок.
Валетка вначале лаял и бросался на меня, но, щедро прикормленный кусками хлеба, через пару дней лишь вилял хвостом и преданно глядел в глаза ожидая подачки.
    Бабушка была инвалидом.
    Её левую ногу, по колено оторвало, когда в лугах она наступила на мину. Как и всякий пожилой деревенский житель, нагруженный тяжёлой и бесконечной работой по хозяйству, бабушка поднималась чуть свет и долго сидела на своей довоенной, с никелированными шарами кровати. Потом прилаживала протез – деревяшку бутылочнообразной формы, с круглой резинкой на нижнем тонком конце. Днём, устав, присаживалась передохнуть на скамеечку у сарая, и гладила натруженную культю, приговаривая: «Хорошо тому живётся у кого одна нога: ему пенсия даётся и не надо сапога…».
    Была она сухощавой, жилистой и, не смотря на годы, стройной; в фартуке и платке, повязанном по-деревенски узлом на затылке.
    Я спал на небольших полатях; периной мне служили домотканые половики, подушкой старый ватник. Просыпался от стука протеза по полу кухни, но больше от запаха яичницы или невыразимо вкусного духа ржаного хлеба в те блаженные дни, когда бабушка его выпекала и утром доставала из русской печи, култыхая то с ухватом, то с чапельником. Ужинал картофельной похлёбкой, заправленной толчёным салом.
    Обедал редко: меню состояло из горбушки от каравая и кружки сырокваши – кислого козьего молока, отчаянно отдававшего козлятиной, которое я пил большими глотками, не переводя дыхания. Хлеб запихивал в карман, рвал в палисаднике перья лука, бобовые стручки и мчался к своему дружку, соседу-одногодку и тёзке Витьке – крепышу с большой, стриженой лесенкой под ноль, круглой, как мяч, головой, имевшем по этому поводу в деревне прозвище Голован. Он тоже вылетал с хлебом и луком, прихватив ещё и соли.
    Рядом с его хатой, у дороги росла старая ракита, в которой обитала одинокая, молодая ворона по имени «Кыррр лимонаду». Витька заливал, что она говорящая; нужно только её покликать. Мы не раз бегали вокруг дерева, бросали вверх кусочки хлеба и вразнобой орали как оглашенные: «Кыррр лимонаду! Кыррр лимонаду!», – но ворона упорно молчала и только вертела чёрной блестючей головой, словно примечая сквозь узкие и длинные листья, упавшие в траву куски ситного. Однажды нас за этим цирком застукала тётка Нина – Витькина мамка, и с криком: «Опять Голован хлеб шкатишь!», – отвесила сыну сочный подзатыльник.
    Потом мы убегали на луг за огородами. Наедались вволю лука с хлебом и бобами, валялись на нескошенной траве у пруда, больше похожего на большую лужу,  сплошь затянутую ряской и соревновались, кто громче отсалютует задним местом.
Наверное, это и было истинное счастье: беззаботно лежать, смеяться и пукать в бездонное синее небо…
    В один из дней, когда мы с приятелем, отталкиваясь палками от берегов ровка, наполнившегося мутной дождевой водой после вчерашнего ливня, пытались освоить плавание в оцинкованном корыте, с целины приехал бабушкин сын Васька: здоровый, скуластый, с густыми чёрными бровями дугой. Прибыл он не один, а с женой Эльзой, – Элькой по-нашему – немкой из мест, где целинничал. Немкой она была только по названию, а по виду: круглолицая, слегка полноватая, с вздёрнутым носиком и в повязанном по-бабьи платке,–  ничем от наших тёток не отличалась, кроме городской речи.
    Приехали они насовсем; привезли гостинцев.
    Бабушке наступило большое облегчение.
На ту пору заканчивались дрова. Мы втроём: Василий, Эля и я допилили последние дровиняки – заготовки чуть толще оглобли – и Василий их поколол: на один удар выходило два полешка. Окрест простиралась лесостепь, и с добычей топлива была морока. Лишь далёко-далёко на горизонте, в ясный солнечный день можно было видеть, и то с трудом, тёмно-синюю полоску: там Беловежская пуща переходила в наши знаменитые леса. Но туда было не добраться.
    Василий сходил в правление похлопотать насчёт лошади. Обещали через три дня. К тому времени он наказал матери нагнать горелки.
    В тот же вечер, когда за ужином они с бригадиром, одноруким весёлым худым дядькой, всё норовившим затянуть песню, добивали вторую бутылку вина, вдруг спросил меня:
– Ну что, братишка, поедешь по дрова со мной?–
– Поеду!– тут же восторженно откликнулся я с полатей.
– Возьмите, возьмите мальца,– поддакнули и бабушка с Эльзой.
За окошком давно стемнело, и на середине стола с нехитрой закуской неровным, мерцающим пламенем горела керосиновая лампа. Василий не курил, а бригадир беспрерывно махорил, пуская кверху дым. Рядом с ним, на лутке окна, стояла железная жестянка из-под китайского чая с самосадом и стопка нарезанной газетки, из прямоугольничков которой он ловко, заслюнтявив бумагу, крутил самокрутки. Сизый дым медленно, лениво, поднимался к потолку и расстилался под ним тонкой горизонтальной завесой. Под гомон снизу и с радостью в сердце я не заметил, как провалился в сон.
    Оставшиеся три дня были днями томления – вдруг забыли! И я больше крутился во дворе, стараясь чаще попадаться взрослому братану на глаза, когда он был дома, пока меня не высвистывал на улицу тёзка.
    Тем не менее, в ночь перед выездом все улеглись спать пораньше, и меня ещё затемно подняла Эля. К моей обычной одёжке, она добавила фуфайку, и кирзачи поменьше размером. Я ловко намотал грубые суконные портянки, и сапоги пришлись мне почти впору. Кобылка гнедой, повсеместно-колхозной масти уже стояла у сарая запряжённой. Я подошёл, погладил её по доброй лошадиной морде, и угостил бабушкиным хлебом, ласково повторяя: «Кося, кося…». Безотказная и покорная трудяга, как, впрочем, и весь колхозный люд, она аккуратно подобрала его бархатистыми губами из моей детской ладошки.
    В повозку уложили пилу, пару топоров, моток пеньковой верёвки. Спереди, в угол, пристроили хозяйственную сумку с хлебом, салом, луком и двумя поллитровками, завёрнутыми в старую Эльзину кофту и заткнутыми тугими скрутками из газеты. Туда же, рядом определили и меня. Мужики – Васька с вожжами в руках и двое его деревенских товарищей перед отъездом наскоро перекусили, и теперь слегка навеселе шли рядом с телегой. Когда выехали на дорогу, где колея была только конная с цепочкой следов от копыт посередине, он к великой моей гордости передал вожжи мне. Я важно сосредоточился на управлении кобылой (главное было ей не мешать), и мир вокруг перестал существовать. Однако краем уха всё-таки уловил слово лесник, и до меня дошло, что дрова мы будем воровать.
    Наконец мы подъехали к чему-то типа высохшего болота с кочкарником покрытым торчавшими толстыми пучками жёсткой и жухлой травы, по которому из последних сил тянулись вверх чахлые, хилые  березки, а промеж ними там и сям редкая осина, которая, как известно, не горит без керосина..
    Споро принялись за работу: двое пилили, третий обрубал макушки и сучья; я таскал стволики. Нагрузив телегу с большим верхом и накрепко всё увязав, компания весело, в предвкушении выпивки, расселись тут же, на кочках. На одной из них хлопцы приладили снедь. Когда Васька выкрутил бумажную затычку, из бутылочного горлышка, оказалось, что разливать было не во что: как водится, не захватили ни стакан, ни кружку. К счастью рядом валялась консервная банка ещё не сильно побитая ржой, видать от таких же прошлогодних порубщиков. Разливали в неё. Закусывали. Я тоже жевал в охотку сальце с хлебушком.
   – На ка Витёк, выпей снами, – Василий слегка, словно играючи, толкнул меня, подмигнул и протянул банку.
    Я, без понятий, без сомнений, как говорила моя матушка, безо всякого Якова, не ожидая подвоха, а просто потому, что дали взрослые дядьки, банку принял и выдул её содержимое, как воду – ни крепости, ни вкуса сивухи не почуяв даже на грамм – только ржавый запах жести. И добил и хлеб, и сало.
    Дальше началось кино. Я и сейчас словно на экране вижу его чёрно-белые кадры и теми глазами, когда я жил в теле ребёнка и одновременно нынешними, из зрительного зала времени, в том числе, и себя в этом далёком синема….
    Когда я попытался встать и пройтись, у меня не получилось: я почему-то начал выписывать кренделя; меня шатало, бросало из стороны в сторону; я спотыкался в глубоких и узких лабиринтах между кочками, задевая их, и только что чудом не падал. Меня это страшно удивляло, потому что, клянусь, ум мой был абсолютно чист, трезв и ясен! Я ничего не понимал и старался держаться прямо, но чем больше старался, тем сильнее меня штормило. Мужики, от души потешаясь, ржали. Перед взором снова стоят их весёлые, хохочущие рожи. Вдоволь насмеявшись, они допили остатки горелки, и один из них, взгромоздил меня на самый верх воза, подхватив под мышки.
    Гнедая потянула по той же дороге, но в обратный путь.
Я сидел блаженный, с неизъяснимой добротой в душе и с этой, как казалось невероятной, высоты любил всё и вся. Небо заголубело, вышло солнышко, и роса заиграла на придорожных травах, где то отдельными капельками, а где сплошной сединой. Дорога была ровной. Только в одном месте на беду случилась сбоку небольшая промоина. И высоко груженая телега, попав в неё колесом, слегка накренилась и, словно раздумывая, медленно завалилась набок. Упали удачно: всего-то придавило мою правую ногу, но не сильно: спружинили оглобли, потому что наш трудяга конёк устоял, а не ковырнулся вслед за грузом. Воз с руганью подняли, и меня снова усадили на место. Лодыжка сначала слегка поболела, а потом сладко заныла, как это бывает обыкновенно только в детстве
    Когда проезжали под соседской вербой, я увидел среди ветвей учёную ворону и ласково её позвал: « Кыррр – лимонаду…, кыррр лимонаду…». Но мудрая птица ничего не ответила, а повернув голову, косила на меня своим круглым, мудрым глазом, как будто осуждала.
    Во дворе я сам потихоньку слез с воза.
    Все начали выгружать дрова, а я присел между забором и Валеткиной будкой и начал гладить и обнимать пса. Счастливый Валетка вилял пушистым хвостом, хватал играючи мен за руки и то и дело норовил лизнуть лицо.
    Дальше я ничего не помнил, и проснулся только на следующей день после обеда.
    Хватилась меня бабушка в тот момент, когда мужики уселись за стол обмыть удачно спроворенное дело. Эльза выскочила во двор и, покричав со ступенек, увидела смирно лежащего Валета и меня, спящего под его тёплым боком. Попыталась забрать, но пёс зарычал, заскалил зубы и не подпустил. Не подпустил он и бабушку. Справиться с ним смог только Василий с помощью двух своих таких же здоровенных помощников. Они оттащили собаку за цепь, а Эля схватила меня на руки и унесла в хату. А Валетка ещё долго и злобно лаял из будки и к щедрой кормёжке ни вечером, ни утром не притронулся, пока я сонный не вышел по малой нужде на крыльцо и его не приласкал.
    Всё-таки нет друга вернее, чем собака.
    Так я впервые попробовал алкоголь.
    А дальше жизнь понеслась по своим законам. Подростками мы уже попивали винцо, постарше водочку, потом на стройках социализма и то, и другое.
Лиха беда начало….
    Короче, проснулся я через сутки, а очнулся только в 42 года.
    Спасибо, братан!