Воспоминания

    Воспоминания моего отца, Жмуренкова Василия Яковлевича, ушедшего от нас 17 марта 2013 года, о войне. Одного из рядовых  тех поколений, что нечеловеческими усилиями спасли Родину от лютого врага.
Светлая им всем память!

   «Правильно говорят, что война была у каждого своя. Я, как могу, попытаюсь рассказать о своей.
Я родился 20 октября 1925 г. в селе Ружное, Карачевского района, Брянской области (тогда Орловской).
     К лету 1941 года закончил семилетку. В семье нас было четверо: мать, Александра Ивановна, я и две мои сёстры, Катя и Полина. Третья, приёмная сестра Стеша, была к тому времени замужем. Отец, Яков Иванович, умер в 1936 году. Он был вторым мужем у матери (первый пропал ещё в Германскую), имел 4 класса ЦПШ и считался одним из грамотнейших на селе. К тому же умел стричь, и был в большом уважении. Мать, не смотря на «букет» тяжелейших болезней прожила 102 года и умерла в 1983 году.
     В сентябре в село вошли германцы. Никто их так быстро не ждал. Их прихода боялись: я помню, как было страшно. Какая-то воинская часть расселилась по домам; солдаты тут же постреляли свиней, которые вольно гуляли по улицам села, а уже ближе к зиме стали отбирать и коров, и поросят из тех, что были попрятаны по дворам.
     У нас, в Бутыринке ( село состояло из нескольких как-бы деревенек ) назначили старостой бывшего председателя колхоза. А вскоре пришёл приказ из Карачева: колхозы распустить; землю и оставшихся лошадей разделить. Так население и жило со своих наделов. Временами наезжали немцы (немцами называли всех оккупантов) и набирали столько продуктов, сколько им было нужно.
Так продолжалось всю оккупацию.
От скуки, особенно зимой дулись в карты. Я не играл, но однажды меня подначили и уговорили. Мне сразу же стало невероятно везти: я выигрывал и выигрывал…!  На меня стали коситься, поругиваться, я перетрухнул и изо всех сил старался проиграть; выходил, отдавая карты поиграть за себя, но карта, что называется, шла.  Я выиграл все деньги у всех, хотя толку от того не было никакого: деньга была советская, мелкая да и хождения в то время не имела.
Когда стали приближаться наши, немцы заставили жителей копать противотанковые рвы, а затем погнали всех в «эвакуацию»; куда – никто не ведал. С собой брали только то, что уместилось на телегу. Остальной скарб закопали в погребе, в яме. Из трёх оставшихся овец, одну зарезали, а две отобрали немцы.
Так, на телеге, мы добрались до деревни Козорезовки, что за Почепом, и несколько родственных семей остановились на ночлег, в риге.
К этому моменту немцы стали отбирать мужчин и парней и тут же угонять их дальше. Мы с двоюродным братом Семёном спрятались под снопами ржи и лежали, чуть дыша от страха. Вскоре пришли солдаты, искали нас, светили фонариками, грозились поджечь. Но женщины кричали им: « Пан! Пан! Никого нет!», - и показывали маленьких на руках.
     На том и обошлось.
     Днём мы вылезли из своего убежища на свет Божий и увидели, как по большаку шли и шли нескончаемым потоком наши войска. От радости, что пришли наши, что остались живы, мы прыгали и кричали, как оглашенные!
Вернулись назад, в Ружное. От родного села осталось пепелище; каким-то чудом уцелела всего одна хата. На месте нашей тоже торчала печная труба, да валялись головешки. Вещи, что зарыли в погребе, были разворованы. Те, кто приехал раньше, поселились в оставшихся укреплениях, землянках, ДЗОТах – кто где. Мы заняли оставшийся в сохранности деревенский подвал.
Окрест, в полях стояли подбитые танки, и лежало много убитых и наших, и немцев. На носу была зима, обуться было не во что, и люди снимали  с окоченевших трупов обувку – ботинки. Разувать мертвецов было морально тяжело. К тому же можно было подорваться на минах и некоторые подрывались. Но деваться было некуда. Немецкие ботинки оказались добротными, и после меня, их ещё долго носила мать.

     В конце октября пришёл и мой черёд идти в Армию.
Я запряг какую-то оставшуюся лошадёнку и отправился к месту призыва в Карачев. Со мной поехала соседская пожилая женщина, чтобы пригнать коняку обратно, так как мать в то время сильно болела. Из Карачева нас отправили пешком до Бежицы. А уже из Бежицы я попал в город Меликес Ульяновской области в запасной полк, в миномётную роту, где мы осваивали 120 мм. миномёты, и где я пробыл около 6 месяцев.
     Жили в землянках, в лесу. Кормили по 3-й норме. Вернее тем, что от этой нормы оставалось по пути следования от склада до солдатского котелка, если учесть, что приворовывала ещё и гражданская обслуга. В основном это была жижка: гущу сержанты, командиры взводов, вылавливали себе, и есть нам хотелось, и днём, и ночью. Однажды я случайно подслушал, как один говорил другому, мол, надо оставлять хоть немного. На что тот ответил:  а зачем им: всё-равно они – смертники…. Тут моё сердце, скажу откровение, ёкнуло.
Бывало, что от голода шатало, а надо было каждый день таскать не только карабин, но и тяжеленную миномётную плиту.  А толстый лейтенант, всё поучал: « Убей немца или он убьёт тебя!». Я всё думал, что ж он сам не идёт убивать!  Иногда в голову приходила отчаянная мысль: снять сапог, вставить под горло карабин, нажать на спусковой крючок и дело с концом. Но следом приходила другая: а что будет с семьёй?! Два раза меня клали в госпиталь по поводу дистрофии. А был я, в общем, мускулистый, физически развитый парнишка.
     Тем не менее, пребывание в запасном полку мы считали зряшным и всей душой стремились попасть на фронт – отомстить! И это был общий настрой: наша Армия неуклонно продвигалась вперёд, на Запад; гнала врага прочь! А нам ли, пережившим оккупацию, было не знать, каков он, враг!

     Здесь уместно рассказать историю, которую поведала моя, ныне покойная, супруга Полина Павловна.
     Их деревню оккупанты заняли также неожиданно.
Время было за полдень, и вся семья сидела за общим столом, обедала. Посреди стола стояла большая деревянная миска, из которой каждый черпал по очереди похлёбку. Стояла тишина. Вдруг  открылась дверь, и в хату вошли двое в незнакомой форме, при оружии и с собакой на поводке. Весело тарабаня на чужом языке, ничуть не обращая внимания на хозяев, они оглядели бедную деревенскую обстановку.  Вдруг, один из них дал собаке команду, и огромная овчарка, спущенная с поводка, подлетела к столу и, опершись  передними лапами о его край, стала хлебать из миски. Второй фотографировал, и оба от души хохотали. Потом отозвали пса,  взяли на поводок и ушли.
     От неожиданности, от ужаса новой реальности все долго сидели, как каменные и молчали. Даже маленькая Поля не заплакала….

     Наконец в апреле 1944 года нас, десять человек отсчитали от общей шеренги, и я попал на 2-й Белорусский  фронт в 673 арт. полк под командованием  подполковника Салина. Дивизионом командовал майор Рзянин (был он из бывших беспризорников), батареей – капитан Ольховский, огневым взводом  – лейтенант Лютиков. Командиром орудия был сержант Усачёв. Звали его Павел, и было ему лет тридцать от роду.
     На вооружении полка состояли 76 мм. пушки ЗИС-3, отличнейшие орудия, которые могли бить как прямой наводкой, так и с закрытых позиций.
Много чего на войне бывало всякого разного. Много было несправедливости. Но теперь, по прошествии лет, я часто вспоминаю, и для меня они остались самыми главными в памяти, те удивительно тёплые, человеческие, братские отношения, нашу дружбу. И, конечно же, своих дорогих сердцу боевых товарищей.  Я был самый младший в расчёте и старшие по-дружески опекали меня, а однажды спасли от беды, когда немец на наш огонь ответил тремя выстрелами из 200 с лишним мм. Третий был наш и ребята успели стащить меня, зазевавшегося по неопытности, в ровок, где мы и лежали кучей-малой. Взрывом сильно покорёжило соседнее орудие и его отправили в артмастерские.
     При затишье и в обороне мы часто и бесхитростно подначивали степенного, простодушного ездового, украинца Бицюру; просили в который раз рассказать, как он женился.
–  Ну як женився? Женився, та и всё. –
–  А кавун помнишь, как тебе катали? –
–  Ах, ты цуценя, - заводился ездовой, – Ты шо, був у мене при сватанье? Ты ще сам с дивками не гуляв! Да за тебе ни одна и не поде! –
Ребята довольные хохотали.
Наводчиком у нас был казах Алибаев. Он пользовался особым уважением. Во-первых, потому что был старше даже наших 30-летних «дядек», во-вторых, потому что по профессии он был учитель и до войны работал в школе.
На долгих, изнурительных маршах, чтобы хоть как-то облегчить  солдатскую долю наводчику, Усачёв командовал:
 – Алибаев – на пушку! –
 Алибаев ни в какую не соглашался, горячо спорил:
 –Ты – солдат! Я – солдат!  Почему ты идёшь, а я должен ехать!? –
Усачёв командовал снова:
– Алибаич – на пушку !–
Но упрямый и честный наводчик команду не выполнял.
Тогда  Усачёв командовал: « Орудие, стой!». Бицюра останавливал коней, а расчёт брал Алибаева под руки и силком водружал на передок орудия. Но ехал он недолго: соскакивал и снова шёл вместе со всеми. В одном из переходов ему не повезло: он наступил на противопехотную мину; взрывом ему оторвало стопу и его отправили в госпиталь.

     На войне каждого ведёт своя судьба. И только ей ведомо жить тебе или быть убитому.
     Как-то меня отправили на НП доставить завтрак разведчикам и связистам. Он находился в очень мелком противотанковом рву, т.к.  дело происходило в Пинских болотах и копать глубже не было смысла: проступала вода. Я благополучно притащил термос, и ребята пригласили меня перекусить с ними. Я есть не хотел (кормили нас вволю), но из уважения подсел и стал дремать, опустив голову: на войне всё время хочется спать от хронического недосыпа; пилотка на кирпиче была мягче любой подушки. Неожиданно почувствовал, что по подбородку что-то течёт, открыл глаза и увидел кровавые пятна на гимнастёрке и в ту же секунду услышал суматоху.  Лейтенант, тяжело раненный  в голову, завалился на дно окопа и лежал без сознания; разведчика ранило в руки и ноги.  Оставшиеся невредимыми, рвали индивидуальные пакеты и перевязывали их. Ни звука мины, ни самого разрыва никто не слышал.
     Раненых эвакуировали в госпиталь, а мой осколок так и засел у меня в подбородке на всю оставшуюся жизнь. Его всё время просили потрогать сначала маленькие дети, потом внуки.

     Ещё в память почему-то врезались два случая.
Как-то, когда противник отступал, а мы спешно преследовали его по местности, где, буквально  только что закончились бои, на краю придорожной канавы сидел скрюченный немец, прижав руки к животу и повторяя: «Госпитал, госпитал…».  Вдруг к нему подлетел боец, фамилию не помню, с криком: « А,…твою мать, тебе госпиталь!», ударил кулаком в ухо и дал по нему из карабина. После небольшой заминки, кто да что стрелял, мы ускоренно поспешили дальше, а на душе у меня было муторно.
Прошло какое-то время и перед наступлением стали пополнять пехоту людьми из других, более тыловых родов войск. От  нас отправили этого самого то ли Фехеля, то ли Пехтеля. А пехота, да ещё наступление – считай, верная гибель. Но ему повезло: его только ранило. Мы перед атакой обработали немецкие укрепления так, что любо-дорого…. И они сами ушли. Вообще немцы берегли своих солдат и воевать умели.
     Самое интересное из этой истории я узнал много позже.
     Оказывается, отправить хотели меня, как это случается везде с последними из прибывших: и на войне, и на гражданке.  Но меня отстояли политработники. Дело в том, что на всех политзанятиях, а главное проверках, я, имея семь классов образования (что в то время считалось большим достижением) и обладая хорошей природной памятью, чеканил так, что от зубов отлетали и все десять сталинских ударов и вся остальная политика вождя.
Тем, может,  и жив остался.
     Второй случай тоже всё помнится и помнится….
     Мы задержались на некоторое время на только что отбитом  хуторе вместе с другими. Дом был большой и, кажется, двухэтажный. А рядом с крыльцом лежала убитая молодая женщина в домашнем платье, с непокрытой головой. Может быть, и хозяйка этого дома. На душе опять стало тяжело и муторно. Непривычно было.  Когда гибнут солдаты, оно понятно: такова наша доля – быть убитым, кому не повезёт. Убили да убили, что поделаешь. И ползать приходилось среди мёртвых. А здесь…
Едва унесли мёртвое тело санитары, как из леска показалась пароконная немецкая повозка под битюгами. Немец что-то кричал, размахивал руками – видать заблудился и думал, что едет к своим. Кто-то не выдержал и выстрелил. Возница скатился с повозки и побежал к лесу. И тут понеслось! По  нему били из карабинов, винтовок, автоматов; лупил длинными пулемётчик…, но никто не попал; немец благополучно скрылся в лесу.
     Оказалось, что он вёз обед и вино. Нас всё время предупреждали, чтобы не трогали трофейные продукты: могут быть отравлены. Куда эти дели – не ведаю. А вино попили офицеры. Ребята, конечно, переживали. Один я ни вино, ни водку не пил и мне было всё равно.

     За год боёв убыль личного состава батареи (больше ранеными) составила 55 человек при такой же численности. Больше всех потери нелсли разведчики и, особенно, связисты. Из связистов запомнились двое: Зайцев и Крапивных. Они ушли один за другим на обрыв, и оба погибли. Хоронили мы своих павших товарищей, как положено, в гробах. Все возможности для этого были.
А достать могло где угодно. Однажды шальной снаряд зацепил верхушку дерева, разорвался и тяжело ранил повара, который в это время готовил обед: его сильно посекло осколками. Бывало, что гибли и по собственному недомыслию. Так сержант из взвода управления, которого я хорошо знал, увидел у сослуживца трофейные часы на руке, добытые на нейтралке, пополз за такими же, да там и остался. Он предлагал и мне сползать, но я отказался и его уговаривал не испытывать судьбу….
Молоденькому лейтенанту, только что из училища, приспичило поохотится на противника из траншей. Более опытные, понюхавшие пороха, его отговаривали, мол, смотри и с той стороны имеются охотники. Он ни в какую не послушался и вскоре был убит вражеским снайпером.
     Но бывало, когда огонь друг по другу не открывали. Так было на соседнем участке, когда и наши, и немцы брали воду из одного источника посередине.
После боёв в Прибалтике, в самом конце войны, нас срочно перебросили в Румынию. Расположились мы в Бухаресте, в красивейшем Королевском парке. Победу я встретил, будучи дневальным, отдыхающей сменой. Проснулся от пальбы: все ликовали – Германия окончательно капитулировала!
Но этот день был, к сожалению, омрачён. Лейтенант-финансист застрелил боевого сержанта-разведчика, прошедшего всю войну. А что и как, подробностей не знаю.
После войны, я прослужил в армии ещё пять лет. А в общей сложности – семь. Считай всю свою молодость.»