Мемуары о том о сём

     «В двадцать лет – водка, лодка, молодка; в сорок – кино, вино и домино; в шестьдесят – кефир, клистир и тёплый сортир». По такой методе когда-то старели.  Однако ныне всё изменилось: в двадцать лет оно ещё совершенное дитя,  в сорок жизнь только начинается, а в шестьдесят продолжается. У всех, правда, по-разному, кому как Господь определил.
     Прошедшей зимой мне довелось пробавляться пивом в одной  приличной забегаловке с шестидесятилетним чуваком. Выглядел он огурцом: стройный, подтянутый, весёлый. Хвалился, что имеет тридцатилетнюю любовницу и перед каждым ужином строго вытягивает маленковский свойской для усиления сна. Сетовал только на память. По этой  причине и я, убей Бог, как его звали-величали, подзабыл, хотя мы познакомились и долго под хмельком трепались: Herr  Alzheimer  – незваный гость всё увереннее обустраивается в черепной коробке и потому больше помнится не сегодня, но далёкое-дальнее вчера….
     О нём и пойдёт речь.
     Как-то пару годков назад, летом, у меня вышел  скандал в местном музее. Не с директором, не с администратором, не со смотрительницей и даже не с гардеробщицей, а  с заурядной кассиршей. 
  Всё было бы тип-топ, если б билетёрша ни с того, ни с сего не наехала на меня и не начала верещать из  стеклянной будки, ровно с цепи сорвавшись, чтобы я снял верхнюю одежду – летнюю джинсовую куртку! Мол, ты в музее, а не в правлении колхоза и так далее с вариациями на сельскую тему. Не снимешь, билет не получишь! Видать слегка съехала с глузду оттого, что я назвал её бабулей. А может смолоду имела сдвиг по фазе! И хотя у меня нет и никогда не было высшего образования, я  хамить не стал, а, слегка, чисто по-интеллигентному, попытался растолковать ей, (да куда там!) что мой колхоз сегодня Санкт-Петербургом зовётся, а сам я – бывший музейный работник, и не чета кое-кому здесь, потому что, было дело, трудился в самом Эрмитаже!
    И это – истинная правда! Говорю, как на духу.
    А в тот скандальозный музей я не пошёл.
    В Эрмитаже, мне довелось работать, вернее, подрабатывать, от этого суть дела нисколько не меняется, вдвоём с бригадиром Борей Н., которого все звали на английский манер Боб. Тогда многие Бори были Бобами, Игори – Гарриками, а Михаилы – Мишелями или, на крайняк, Михуилами.
    В то время, в конце семидесятых, я ишачил в «Лендорстрое». И если с меня теперешнего сбросить лет сорок вместе с лишними, примерно такими же кило, то в итоге получится 22-летний работяга-лимитчик, бордюрщик 4-го разряда на Дворцовой набережной собственной персоной – прошу любить и жаловать!
     Боря был коренной Ленинградец. Вид имел нисколько не рабочий, а скорее институтский, отличный от нас, приезжих сермяг-пролетариев, а также иные диалект и манеру общения. Даже когда матерился. К 28 годам он обзавёлся серьёзной лысиной, которую тщетно пытался маскировать, зачёсывая не неё длинную прядь волос, отращенную спецом с одной стороны. Эта прядь его часто подводила: Боря, как и все мы, строители выпивал, но мало нёс – осиливал второй стакан только до половины. Начинал сидя клевать носом, прядь соскальзывала, и, свисая, падала всегда почему-то точно в недопитый стакан прямиком в бормотуху. Я всегда полагал, что всем лысым нужно коротко стричься или лучше всего брить голову под Котовского; тогда лысина, невольно увеличивающая ширину лба, будет несомненным признаком сократства. И ничего, что дольше умываться; зато меньше расчёсываться – как утверждается в народе.
    По причине пристрастия к крепким напиткам он и работал на тяжёлой работе. Родня его пристраивала на хлебные места: в Лентрансагенство, на станцию техобслуживания, но его надолго не хватало – губила, как и   многих нас, русаков, сия вредоносная тяга.
     Боря был заядлый книгочей, и любил читать даже лёжа в ванной. Правда, когда просыпался, дочитывать было нечего: книжка плавала рядом. Я надоумил его сварганить одну штуковину из пенопласта; он вставлял в неё книгу и мог преспокойно мыться. Страсть к литературе облегчала нам работу; за разговорами о прочитанном  ворочать тяжёлые гранитные камни, таскать бетон было, как бы, сподручнее. Да и время пролетало быстрее.
     Он проживал в однокомнатной квартире с женой и маленьким сыном на Гражданке. А родной брат его, Вовка, по кличке Пека (был когда-то в послевоенном Ленинграде такой знаменитый футболист, и Вова здорово был на него похож), кантовался на коммунальных метражах в районе Петроградской и, по-моему, нигде не работал. Как он крутился, представления не имею; в те времена за тунеядство трёшник давали без особых проблем. 
     Пека любил  рассказывать байки о житье-бытье в коммунии.
Про жильца, который подглядывал за соседкой, когда та принимала ванну. Но не потому, что был секс маньяком, а чтобы быть уверенным, что она не моется его мочалкой и мылом. Про то, как другая соседка смыла ацетоном с маникюра лак и вылила горючую смесь в унитаз. А следом сосед засел, закурил. Не ожидая подвоха, ,как водится, по привычке горящую спичку бросил под себя. И в мгновение ока, с полуспущенными штанами вылетел из туалета и, утробно воя, понёсся к своей комнате по общему коридору, распространяя лёгкий запах палёной шерсти.
     С этими унитазами, с ними – вечное кино. Чего только туда не бросают.
Как-то уже на пенсионе, здесь, в губернии пристроился я дворнягой (дворником) в одну шару, в муниципальный центр то ли туризма, то ли ещё чего. Руководил им один чудак. На большущую букву М! Корявый, но с комплексом Наполеона Бонапарта! И  понеслось: кроме подметания двора, то машину ему разгрузи, то аквариумный насос исправь в кабинете, то – то, то – сё…. А раз прилетает кастелянша – унитаз в дамском туалете на втором этаже забился. Нужно срочно прочистить. И не мудрено: в конторе два этажа; коллектив в основном женский: только в одной бухгалтерии я насчитал их  аж целых восемь штук. А посадочных мест на всю ораву – всего три. А из инструментов, как у нас водится, в наличии вообще – ноль. Что ж,кое-как обошёлся: подобрал с метр проволоки у забора, согнул крюк на конце и приступил к сантехническим ликвидациям. Слава Богу, что ещё нашлись длинные резиновые перчатки.
     Проваландаться с засором пришлось долго, примерно с час. Наконец всплыло с полдесятка, если не больше пустой яичной скорлупы, измятой, но не такой, какая бывает, когда чистят варёные яйца, а расколупанной с носика. По всему выходило так, что какая-то инфекция сидела на очке, лупила их об универсальный таз и пила сырыми без хлеба и соли. Короче,  отнёс я засор начальнику на анализ, а вскоре написал заяву и ушёл от этой козьей морды.
     Другой поучительный случай поведал мне ещё в конце девяностых пожилой токарь в небольшой организации в Подмосковье между  Зеленоградом и станцией Фирсановка, но ближе к станции.
 Он тоже в своё время работал сантехником в жилконторе.  И так случилось, что начала его доставать одна зловредная жиличка: бросала, что попало в унитаз, бедолага замучился бегать на вызовы, а хозяйка мало того, что сверху его не башляла, так ещё на него и жаловалась.
     Беда, да и только….
Тогда он придумал одну забавную штуку: предварительно, перед очередным визитом, набрал в подвале через ревизии в полиэтиленовый пакет презеров и вывалил их ей в унитаз. Потом попросил принести мусорное ведро и на её глазах стал вытаскивать и отправлять в него контрацептивы горсть за горстью. У тётки глаза округлились; она запунцовела, захлопала крыльями, закудахтала, начала причитать и клясться, что  такими делами не занимается. Однако факт был налицо! Поэтому в оконцовке она отвалила ему за работу пятёрку и больше никогда не беспокоила!
     У Бори с Вовой были старшие, единоутробные брат и сестра. Они занимали высокие должности: брат был большим начальником, а сестра главбухом на  крупном предприятии. Их отец, военный лётчик, будучи ещё довольно молодым командиром, до войны служил в штабе авиации военного округа. В тридцать седьмом ему пришили пятьдесят восьмую, через день реабилитировали, но в этот промежуток он успел застрелиться. Борис показывал фотографию, на которой его тело в лётном мундире с кубарями в петлицах лежит в гробу с хорошо видным пулевым отверстием в левом виске – видать был левшой.
     Младшие погодки народились уже после войны от простого танкиста. Он их смастачил и вскоре свалил восвояси – адреса не оставил. А оставил на долгую память напольные, в рост человека, заграничной работы трофейные часы в деревянном футляре тёмного лака с маятником за стеклом строгой готической красоты! Однако на чужбине они стали показывать точное время всего два раза в сутки: стояли или по-другому не шли: хоть  так, хоть эдак – а толку от них не было ни на грош.
      В том, что  брат с сестрой получились такими довольно разными, бесспорно была виновата генетика.
     Её в своё время открыл монах Мендель. А боролся с ней народный академик Трофим Лысенко под руководством Иосифа Виссарионыча Сталина при  поддержке широких трудящихся масс. Академик объявил её лженаукой, изобрёл квадратно-гнездовой способ посадки картофеля и пытался перевоспитать второй хлеб так, чтобы он рос в приполярье.
     Его дело с успехом продолжил Никита Сергеевич Хрущёв эпопеей с кукурузой. Её тогда тоже силком заставляли выращивать на научно-партийной основе везде, где в голову взбредёт. Даже на самом дальнем севере, на котором она едва успевала проклюнуться на Божий свет. Z;a m;ys  впечатлила тогдашнего руководителя Союза в поездке по Штатам. Наши, вполне разумно, предполагали, что, как и америкосы, из зерна будут выпекать хлеб, которого не хватало, а стебли пускать на силос. Да позабыли, что в Америке всё делалось по уму, а у нас, как всегда, через другой орган. Батоны из кукурузной муки тут же черствели, хоть гвозди забивай, а про силос  характерную историю поведала   моя, ныне покойная, родная тётя. Я был ребёнком и услышал её случайно: сидел рядом и доедал конфету – тётин гостинец. Тётя всю жизнь прожила  одна,  детей у неё не было, и она, Царствие ей Небесное, любила меня и всегда приносила дороговатые  по  нашей жизни шоколадные конфеты. Их мне выдавали по одной, и я в тот момент усиленно размышлял, как бы выманить остальные.
    Она работала агрономом в совхозе им. Крупской.
    Как-то из района к ним пришла разнарядка на прибывший полувагон с «зелёной массой кукурузы» на   корм крупному рогатому скоту: так, по крайней мере, было прописано в бумаге. Однако когда пульман подогнали под разгрузку, офигевшие совхозники вместо зелёной массы обнаружили в нём безнадёжно увядшие листья и высохшие коричнево-бурые будылья.
     Директор, тёртый калач, шума поднимать не стал, молча всё вывез и, как положено, тут же отрапортовал в райком. А сам собрал специалистов на  совет по поводу, что с этим добром делать? И совет решил похоронить от греха подальше  ту «зелёную массу» в старой силосной яме, куда её на всякий пожарный и свалили. Тёмной ночью, втихаря, всё это дело зарыл и утрамбовал  бульдозер, так что перед очередной восходящей зарёй  хрущёвского коммунизЬма открылись всё те же неизменные, что и давеча, и намедни, и надысь широкие совхозные просторы.
     Продажная девка империализма кузьмит, подлая, по сю пору и мне лишним весом (моим), с килограммами которого я бьюсь, как Рыцарь Печального Образа с ветряными мельницами, так, что иногда с отчаянием думаю: не открыл бы её на нашу грешную голову уж больно любопытный служитель культа, прошёл бы мимо, может быть оно как-то бы и обошлось БЫ! Тем более что иные её хромосомные дорожки многих ведут прямиком к хроническому алкоголизму.
     Из-за хромосом или по-другому поводу ещё один Борин брат, двоюродный, тоже бордюрщик, бухал по-чёрному, иногда уходя в недельные  запои: попьёт недельку-другую и снова на работу. Начальство на его прогулы смотрело сквозь пальцы: народа не хватало, он был работягой, поэтому прогулы наказывать наказывались, но до тридцать третьей статьи дело не доходило. А бухали они ноздря в ноздрю с родным отцом и вместе, и попеременке, вымучивая пьянками мать.
     Вскоре братану прозвенел звонок.
Борис в очередной раз зашёл к нему домой передать, чтобы выходил на работу – начальство требует. Двоюродный сидел абсолютно трезвый за столом и сказал, что пока не может – занят: нужно дописать роман, за который ему отвалят много денег. Он подал Боре стопку общих тетрадей в клеточку, которая лежала тут же. Боря начал их листать: все тетради были исписаны аккуратными восьмёрками. Циферка к циферке; строка к строке, страница к странице.
– Как? – спросил двоюродный.
– Хорошо, – ответил Боря, – талантливо. Кинул кепчонку на лысину да бочком, бочком к двери.
     На работу кузен так и не появился.
     Окончательно свихнувшись на литературном поприще,  он заявился в отделение милиции к самому  высокому начальнику и попросил посадить его в тюрьму.
– За что? – спросил тот.
– Я родителей убил.–
У мента от ужаса зашевелились волосы на голове.
– Как убил?!!! –
– Из пулемёта!–
– А-а-а-а-а-а…. – только и сказал вмиг повеселевший начальник и позвонил куда надо. Туда же мнимого убийцу и определили.
     Надо заметить, что белые и горячие парни бывают чрезвычайно  убедительны по той простой причине, что все галюники для них – несомненная явь. Я сам с интересом наблюдал, как один клиент, вернее пациент, в общаге прожигал взглядом дверь, пока не въехал, что это не шутка, а «белка». Вообще-то, для справки, должен заметить: у всех, кто имеет сдвиг по фазе, включая и ту кассиршу из местного музея, и тех, кто приезжает на белом коне , во взгляде всегда присутствует некий напряг, типа вопроса, словно они от вас чего-то ждут.
     Встречая таких людей, смело сдавайте их в психушку или обходите сторонкой.
     А Борин двоюродный долго после выписки не протянул.
     Они, все трое, жили в старом фонде. Потолки в тех квартирах, как и в сталинках – высоченные. Под таким потолком у них в комнате на беду торчали два старых крюка для гардин  по бокам давным-давно  заложенного окна.
     Брат повесился на правом.
     Послал мать за «Беломором» и сунул голову в петлю. После похорон она кое-как злосчастный крюк вытащила и выкинула. Остался один левый.
     На нём вздёрнулся всего через  неделю и беспутный отец, точно также послав её за папиросами.
     Оставшись одна, она зажила тихой спокойной жизнью.
     Такая вот печальная история.
     Ну да не всё ж смеяться.
     Подхалтурить в Эрмитаже, нас подрядил комендант музея – элегантно одетый, породистый, статный мужчина с тёмным, с благородной проседью волнистым волосом, аккуратно зачёсанным назад. С первого взгляда было понятно, что этот товарищ – из высших культурных сфер!
     Дело в том, что в здании Зимнем Дворце возникла необходимость то ли усилить грозозащиту, то ли часть её заменить – не знаю. Наша задача состояла в том, чтобы забить в землю вдоль стены со стороны Невы оговорённое количество или пятидесятых, или семьдесят пятых, но точно,  не сотых уголков, не помню уж какой длины. За это нам причиталось по сто двадцать рублей каждому за вычетом подоходного налога, а с меня ещё и налога на бездетность, прозванного в народе «за яйца». Да, вот ещё что: на халтуру нас подписалось  трое, а не двое; я в самом начале, сам того не ведая, соврал. Третьим  был Костя Смирнов – экскаваторщик «Беларуса».
     Старая, ещё дореволюционная, но исключительно грамотно сработанная защита состояла из мачт, в которые должна была бить молния, проводников из медных полос, уводящих стихийный заряд атмосферного электричества в землю, в закопанные медные же плиты. Нынешняя, как вы поняли, лепилась из  металлических уголков и подводящей к ним проволоке-шестёрке.
     Нас, как положено, оформили по совместительству  на три месяца. Противопожарный инструктаж провёл ответственный в звании капитана, и мы вечерами, по два три часа начали загонять в землю уголки.
     А уголки не вбивались. По крайней мере, на расчётную длину.
     Они всё время упирались в часть некоей площади выложенной из красного кирпича на одной и той же глубине. И в кирпичи уголки, ясен пень не лезли. Пытались вгонять их в швы; били попеременно кувалдой, долбили ковшом экскаватора; они входили на десяток сантиметров, и начинали гнуться. Комендант принял единственно правильное решение: убрать торчащий лишняк, что вечерком незнакомый нам сварщик и проделывал  электродом-четвёркой, сразу же приваривая и проволоку.
     Три месяца кряду в день выдачи зарплаты мы проходили в музей чрез рабочий вход, предъявляя временные пропуска, и получали в кассе денежку. Но в последнюю получку  вход неожиданно закрыли, и нас выводили на Дворцовую площадь по музейному залу, где я увидел прелюбопытнейшую скульптуру. Две молодые, в самом соку, римские женщины стояли согнувшись, задом друг к другу, задрав туники и оголив запечатлённые на века ягодицы. Совершенно как наши деревенские тётки при ругани, когда напрочь иссякает всякая  словесная  аргументация колодезного пошиба.
     Однако римлянки сравнивали попки: у кого красивее. 
     Хороши были обе! Жаль, что из мрамора!
     На том мой музейный стаж и закончился!
     День выдался холодным; мы были в рабочих спецовках, в ватниках, но никто и слова не сказал!
     А она мне – куртку снимайте!







;