Вояж

       Отдых детей в каникулы - какой сезон ни  взять – это неизбывная головная боль для семьи Есиных. Нескончаемые переезды туда-сюда, нервотрёпка, заботы, переживания. И каждый раз, как в первый. И без малейшего представления о том, каким окажется этот отдых и чем обернётся в действительности. А ради чего? Чтоб привезти домой кучу сувенирного барахла и ощущение бездарно растраченного времени.
       - Дура я, какая ж дура! – попрекала себя снова и снова тёща Ульяна. - На ноготь не хватило ума. Не сберегла вот родительский дом. Будь бы он у нас, не мотались бы мы теперь зря по белу свету.
       На тёщины причитания Есин отмалчивался, делая вид, что не понимает, к чему она клонит, а этой весной не выдержал, возьми да и скажи: »Пора покончить с этой неудовлетворительной практикой!» Погорячился человек на свою голову. И никак он не думал, что его слова словно ветер подхватит, и с них начнутся разговоры, что хорошо бы иметь собственный дом. 
       Дом в сельской местности, разумеется. Или на тихой станции железной дороги, что ничуть не хуже и даже удобнее. Лишь бы это было крепкое строение, а не старьё из подгнивших брёвен и ржавых гвоздей. И чтоб при доме был огород, палисад и всё остальное, что полагается. А что - раздумался Есин - в самом деле, тогда бы все устроились наилучшим образом: дети - на приволье, Вера (жена) - возле любимых цветов, а Ульяна – в большой кухне, о которой она вздыхает.
       О своих же предпочтениях он не заявлял, словно не имел их. Да и ладно, думает. А заботливой Ульяне до всего есть дело. Как бы невзначай она намекнула зятю, желая, видимо, угодить, что в пристройке можно устроить мастерскую, на что он (мастерская ему и даром  не нужна) уклончиво ответил, что там видно будет.
       С него хватит и того, что он станет хозяином. Дом – нечто основополагающее и не нуждается в доказательствах полезности. Главное, чтоб дом пришёлся по душе семье. И если это сбудется, то за праздничным столом Есин мог бы сказать, что только в своём доме есть шанс состояться человеку (о, да!), а дом становится своим, если его строить каждый день и всю жизнь. Но вряд ли кто услышит от него такую речь. Что требуется, Ульяна скажет.
        Лето началось с холодных ветров и дождей, и все ждали, что он вот-вот отправится на поиски заветной усадьбы, а Есин  медлил, как мореход, получивший штормовое предупреждение. Он бы даже передал свою миссию кому-то другому, если бы нашёл кому. Сомнения грызли его. Сможет ли он купить подходящий домик по сходной цене, чтобы потом не терзаться и не краснеть перед семьёй и людьми?
        Опасения такого рода не были случайными. Кто-кто, а уж жена и тёща знали, что когда он брался, если брался, за какое-либо дело вне рамок повседневной рутины, то результаты его усилий всегда содержали огрех, обидный до крайности. Покупка дома – для него испытание.
       «Нужно быть разборчивым, - внушала ему Ульяна, - и не хвататься сгоряча за то, что подвернётся». Легко ей говорить! Впрочем, Есин и без неё знал (он же вырос в глубинке) о расчётливой цепкости людей при сделках с недвижимостью. Где уж ему с их хитроумием тягаться! 
       Тёща у него такая деловая и была - родом из деревни, пять классов за плечами. И разбиралась в домах. Она ему без предисловий заявила, чтоб он не брал всё на себя. Его дело – ездить по объявлениям и присматриваться к тому, что выставлено на продажу, а окончательное решение они примут вдвоём. Он привезёт её на выбранное им место, а она уж сумеет так себя поставить, чтоб не прогадать. Ей же в доме хозяйничать!
       Для первой ездки был избран городок Хоть. В этом географическом пункте продавался большой дом с хозяйственными постройками и богатым ягодником. Так стояло в газете. Привлекала и простота маршрута туда. Сначала - на автобусе до областного центра, а затем - в поезде. И это всё. 
        Путешествие, однако, не заладилось. Трудно объяснить, по какой причине он засиделся перед дорогой и без запаса времени был вынужден мчаться на автобусную стоянку и нервничать. Он реально опаздывал к поезду, а ему бы следовало знать, что в вечерние часы на шоссе бывают пробки. Они и были, но, по счастью, как-то обошлось.
        Зато на вокзале вышел конфуз. Выяснилось, что можно было и не спешить. В билетной кассе ему сообщили, что скорый поезд (а с ним был связан его план) не останавливается на станции Хоть. Вот это новость! Для него!
        - И как же ехать? – спросил он в замешательстве.
        - Есть пассажирские поезда, - был ответ, - утром и днём. Смотрите расписание!
       Что тут было делать? Ехать, не откладывая? Или ждать до утра? Или … что? О возвращении домой не могло быть и речи, и он решил ехать. Но докуда? Выбор пал на узловую станцию В*, ближайшую к Хоть, а это - лишние 100 км вперёд, а затем те же 100 км обратно.
       Оказавшись в душном купе, он понял, что не только поспать, но и вздремнуть ему тут не удастся. Безнадёжная ночь! Стыд и досада не давали покоя. И как назло, ни одна отвлекающая мысль, даже о милых его сердцу женщинах, не закреплялась в его голове. Зато всплывали одно за другим старые недоразумения и неприятности, а ими, надо признаться, отмечена его жизнь. «Боже мой! Не дай мне сорваться во мрак!» - в страхе мучился он, чувствуя, как серая жуть обволакивает его сердце. 
       Ранним утром поезд миновал Хоть. С тоской он глядел на мелькавшие в окне домики и не верил, что вояж в этот уголок земли закончится для него без потерь. Необязательные, почти унизительные 100 км, на которые он обрёк себя, дались нелегко. Считать минуты, торопить их, – вот уж где напрасный труд, но ни на что другое его взбудораженный мозг не был способен. И когда, наконец, поезд остановился, то без облегчения и в глубоком унынии измученный бессонницей Есин сошёл на перрон.
       Истекло три часа, прежде чем он снова поднялся в вагон - на сей раз это был местный поезд - и покатил назад. Местные поезда на то и местные, чтоб не спешить и тормозить у всех столбов, так что прибытие гостя в Хоть состоялось не сказать чтобы рано; часы показывали час пополудни.
       Осоловевшему от затянувшейся езды, ему не терпелось спрыгнуть на пропитанную мазутом площадку между путями. Он спрыгнул и едва не подвернул ногу. »Фу ты, напасть! Чуть не стал инвалидом!»
       Вот она, земля обетованная! Здесь другое солнце и другие запахи – и не только мазута, но и ветра полей - родные в детстве и давно забытые!
       Городок вытянулся вдоль железной дороги. С востока его ограничивала мелководная  река, а с запада – низкорослый лес, характерный для болотистой местности. Административные здания, почта, магазины, коммунальные службы и прочие объекты цивилизации скучились возле станции. Станция - скромная, но разводящих путей, занятых  вагонами и платформами, много. По двум главным колеям с севера на юг и с юга на север с устрашающим напором проносились каждые пятнадцать-двадцать минут, сотрясая воздух и землю, грузовые составы.
       Обогнув склад, украшенный непотребными художествами, Есин пересёк берёзовый сквер и небольшую площадь. На доске объявлений возле универмага среди разных наклеек нашлись три бумажки о продаже домов в этой местности.
       Адрес по улице Мира совпал с тем, что лежал у него в кармане; другая наклейка приглашала на улицу Бабкин Мох (название – просто шик!), а в третьей бумажке старческой  рукой было нацарапано: дом в Горке второй по левую руку Афанасья. 
       Все адреса располагались к северу, и первый - самый ближний. Есин лёгок на ногу и, не теряя времени, скорым шагом двинулся по бесконечно длинной, ухабистой и разбитой грузовиками улице. Ходьба взбодрила его, в голове наметился просвет – и это радость!
       «Важно правильно оценить обстановку, - с наигранной серьёзностью обратился он к себе. – Во-первых, лето здесь уже в полную силу. Будь у нас так, не потащился бы, честное слово, в неведомую даль. Да что завидовать! В сырую погоду и тут будет грязи выше ботинок. Без этого никак».
       Хуже другое. Улица идёт вдоль железной дороги и на коротком расстоянии от неё. Поезда, правда, не видны из-за домов и деревьев, но их грохотание висит в ушах. И под этим звуковым прессом живут люди!? Но живут же! Где судьба прижмёт, там и живут.
        Вслушиваясь в волны неотвратимого гула, он не мог до конца осознать – это переносимо или непереносимо для не контуженных ушей? Не является ли Хоть пародией на мечту о тихом уголке?
        Как бы там не было, а через полчаса он был у места. И что дом? Дом ничего себе, весьма внушителен и выделяется ещё издали. Обшит тёсом и покрыт жёлтой краской, которая наполовину сошла, но солидности прибавляла.
        Впечатление портила пристройка, где размещались сени. Эта пристройка заметно покосилась, а крыльцо, больше всего пострадавшее от времени, напрашивалось пустить на слом и заменить новым.
       Он ещё раз прошёлся под берёзами вдоль обветшалого, с прорехами забора, за которым буйствовали кусты малины, смородины и крыжовника разных сортов, в изобилии усыпанные несозревшими ягодами. От ворот к крыльцу вели полусгнившие и заросшие травой мостки, а возле колодца в обморочном сне пребывали две большие черёмухи в паутине тли. Не обманывает ли его зрение? Не поленившись достать очки и протереть салфеточкой стёкла, Есин нацепил их на нос. Следы запустения и тля стали видны ещё отчётливее.
        Эх, не стоило бы сюда приезжать! Он как знал, что эта его поездка выйдет впустую. Но раз уж он добрался до намеченной цели, то войдёт в дом – на этот счёт двух мнений не было - и переговорит с хозяевами. Надо же взглянуть, как оно там у них внутри, и заодно узнать, как некогда большое хозяйство пришло в упадок.
        Увиденное не слишком огорчило его. Он даже чувствовал облегчение, так как теперь был избавлен от необходимости всерьёз заниматься объектом, который не оправдал ожиданий. С плеч как ноша свалилась. Воображение услужливо перенесло его домой. И представилось ему, как в кругу семьи он рассказывает о своём путешествии. Дети слушают, открыв рты. У жены и тёщи масса вопросов, а как иначе! Им подавай все подробности! Киска Муська неутомимо трётся о ноги, мурлыча, производит уют.
        Однако, делу время! С осторожностью пройдя через калитку, чтоб ненароком не обрушить её, и осматриваясь по сторонам, Есин двинулся к крыльцу. И не сразу заметил, что на двери замок. Это что за предмет? - удивился он. И взявшись рукой за висевший в петлях кусок металла. он слегка дёрнул его, не задумываясь, зачем это делает.
        Послышался щёлчок, дужка замка откинулась, издевательски повиснув вопросительным знаком. Вот тебе раз! Поздравьте! Есин – взломщик! Только сможет ли он понять, за что ему такое наказание?
       Он оглянулся в испуге (не наблюдают ли за ним?) и попытался вернуть замок в исходное положение. Как же! С тем же успехом можно было складывать разбитую чашку. Мысль, что сейчас его застанут за подозрительным рукоделием, обожгла сердце. Оставив замок, как есть, он с гадким чувством вины поспешил на улицу, едва сдерживаясь, чтоб не бежать. За спиной ему чудятся шаги, ещё немного, и его схватят за руки. Стоп!! – нашёл он мужество приказать себе. И осмотревшись, перевёл дух. Уф! Никого нет, всё спокойно.
        Была у него на сегодня одна радость, что удалось одолеть ночной кошмар, а теперь всё насмарку. И поделом! Не ему ли в детстве наказывала бабушка никогда не трогать чужих замков? И вот, пожалуйста, получи наглядный урок!
        Прочь отсюда!
       Но через два дома перед его глазами предстало болото поперёк улицы. В болоте - иссыхающий ручей, а там, где быть проезжей части, над ручьём - солидный бревенчатый мост. Пешеходные дорожки сменились лежнёвками в два брёвна. Узкая тропинка отходила налево в кусты. Есин не стал долго думать и свернул на неё, будто знал, куда она ведёт. И не ошибся. В стороне от дороги на краю болота истекал родник (по-местному, талец).
        Потеплело на сердце путника. В детстве у него был «свой» талец; к нему он, карапуз, ходил за водой с чайником, а когда подрос, то с ведром. И теперь, как и тогда, он с жадностью набрал в ладони воду, пропустил холодные струйки между пальцев, любуясь их искрящейся прозрачностью, и, освежив лицо, со вкусом напился. Хорошо!
        Солнце жгло плечи. Судя по всему, погода здесь установилась на вёдро, и эта данность лета застила разум Есина. Очарованному тальцем и безупречной синевой неба, ему не пришло в голову, что он находится в низине и что не тощий ручей, а половодье увидел бы он здесь по весне и осени.
        Ключевая вода придала ему силы, дыхание выровнялось. Вернулось настроение идти  дальше. Улица продолжалась и за болотом; Есин снова наедине с ней.  Кто ему тут скажет, как выйти на этот замечательный Бабкин Мох, если на расстоянии крика ни впереди, ни сзади не видно людей?
        Не оставалось ничего другого, как с неясной надеждой прислушиваться к притихшему пространству, благо в эти минуты как раз случилась пауза между поездами. И о чудо! Нежные, ослабленные расстоянием звуки прилетели к нему. То был мальчишеский голос. И будто эти звуки когда-то вырвались из его груди и теперь, облетев свет, вернулись. Блаженство встречи с эхом из детства на мгновение отключило Есина от окружающего мира.
       Проснись, дружище! Вздрогнув, как от толчка, он бросился вперёд, наискось пересёкая улицу и пуще всего боясь потерять воображаемый им звуковой след. Ноги принесли его к высокому сплошному забору с глухой калиткой. Не переводя дыхания, он решительно распахнул её.
        Во дворе старик и мальчик пилили дрова. Извинившись за вторжение, Есин заговорил о том, что ему нужно, и сам себе удивлялся, насколько нескладной и с запинками была его речь. Кажется, его не понимали. Мальчик смотрел то на гостя, то на деда, а дед молчал, всматриваясь в незнакомца, желая, видимо, узнать в нём кого-то из родственников или знакомых. Молчание затягивалось. Наконец, тонкие  губы старика, шевельнувшись, сложились в неопределённую улыбку. 
        Это задело, почти оскорбило Есина. «И где ж этот Бабкин Мох, могу я узнать!» - в нетерпении выкрикнул он, да так резко, что испугался своей грубости. Могло теперь статься, что старик скажет: «Да пошёл ты лесом!» Но тот лишь зевнул (глухой, наверное) и, что-то бормоча, закрыл глаза. Есин в недоумении посмотрел на мальчишку – выручай! Смущённо улыбнувшись, мальчик прошептал: «Де-душ-ка!» Дед встрепенулся: «А-а!.. Так сбегай, Егорий!»   
         И Егорий сбегал, что значит, довёл Есина до перекрёстка, и объяснил, как идти дальше.
       - За Бабкиным уже чёрное болото, - деловито сообщил он.
       Растроганный живостью мальчугана, Есин дал ему конфет и пожалел, что не имеет при себе подходящего подарка: губной гармошки, например, или складного ножичка из разных предметов. Завидуя Егорке, он вспомнил себя в его возрасте. Таким смышлёным и отзывчивым он никогда не был.
       Очень скоро он уже вышагивал по улице Бабкин Мох, отсчитывая номера домов. Идти не близко. Когда пошли трёхзначные числа, улица оборвалась, превратившись в одностороннюю линию из нескольких сиротливо стоящих новостроек.      
       Возникло предчувствие, что нужный дом окажется последним в ряду. Так и вышло. Дороги, как таковой, тут уже не было, её продолжением служила разъезженная тропа, уходившая в лес в сторону Горки, а напротив дома раскинулась обширная луговина в жёлтых цветах, своей прелестью манившая остановиться здесь навсегда. 
       Дом срублен недавно; пахло сосновой щепой, до конца не прибранной. Участок освоен лишь на треть и огорожен изгородью из кольев. В палисаде томились на солнце две крошечные лиственницы.
       Вокруг неподвижность и тишина. Дом на отшибе. И никаких поездов! Вот где приволье так приволье! Отсюда до станции более часа быстрой ходьбы, а Ульяне потребуются все два. Не слишком ли? Каким бы выгодным здесь не было предложение, следует хорошо подумать, прежде чем соблазниться им.
        Если бы эта усадебка стояла ближе к станции и на удалении от железной дороги, Есин, не задумываясь, купил бы. Лестно всё-таки иметь новую постройку, а не что-то сомнительное с убогим крыльцом. Да и не нужны ему большие хоромы; рисковать ради них он не намерен.
       Внутренне собравшись, он вошёл во двор. В дверях сарайчика возникла женщина в спецовке маляра и с мастерком в руке. Её осунувшееся лицо показалось ему заплаканным и растерянным. Должно быть, она наблюдала за ним, выжидая, когда он пройдёт мимо, но раз уж он вступил в её владения, то вышла навстречу. Они поздоровались: она - почти не разжимая губ, а он – со всей учтивостью, на какую был способен, видя её сдержанность. «Вы что хотели?» - вяло, словно в полусне, спросила она. Он объяснил.
      Ничуть не оживившись, она подтвердила, но через силу и стараясь не смотреть на него, что дом действительно в продаже. В доме всё готово, заходите и живите, как говорится. Осталось лишь доделать лежанку, она этим занимается и думает завтра закончить.
       - Вы сами клали печки? - искренне подивился Есин. - Вроде бы мужское ремесло!
       - У меня отец печником был, у него выучилась.
      Другими глазами он теперь посмотрел на неё и, заискивающе улыбнувшись, осмелился пошутить:
       - Печи в порядке – две чести хозяйке!
      Усмехнувшись, она пожала плечами.         
       Они обошли дом снаружи и внутри. Он спустился в подполье, оборудованное как погреб, поднялся на чердак, сунул нос в кладовку и в сарайчик, но вёл себя сдержанно, и если касался чего-то руками, то осторожно, будто имел дело с тонким хрусталём. Смущала печаль хозяйки.
       Услышав цену, он замер на мгновение, не подготовленный к таким цифрам. Высока планка, не дотянуться! Поневоле уйдёшь отсюда ни с чем. Ему не надо объяснять, что недвижимость дорожает, а стремление запросить больше, чем следует, как бы в порядке вещей. Но есть же предел! Ведь уровень цен всем известен. Такие деньги ей никто не даст. Действительно ли она хочет расстаться со своим домом?
       Словно прочитав по лицу его мысли, она сказала:
       - Сами видите, в доме почти не жили, и если нравится, то покупайте, не пожалеете. Жалеть не придётся, если смотреть вперёд.
       Сказала так, а у самой глаза наполнились слезами.
      - Дом мне и самом деле нравится, - признался он, – но слишком уж далеко от станции. Как-то пустынно тут у вас … или это мне так кажется с непривычки.
       - Кому как! Зато место сухое, река и лес рядом. Воздух как в деревне.
       Неплохо сказано: воздух как в деревне! А ведь хозяйка, пожалуй, моложе его. Черты лица некрупные, но приятные. И спецовка её очень к лицу. Стройна, как балерина. Возможно, недоедает бедняжка или больна. 
      - Рассчитывали здесь жить, да, видно, не судьба! - голос её дрогнул. Спохватившись, что сказала лишнее, она сморщила лоб.
       - По какой же причине продаёте, если это не секрет? – спросил он, краснея от своей бестактности.
       - Сказала вам – не судьба, не всё рассказывать!
       Ей трудно давались слова и, чтоб отвести от себя расспросы, сама спросила, откуда он, хотя ей было без разницы откуда, а узнав, закивала головой, будто знала ответ.
       - Моя сестра живёт в вашем городе, на комбинате работает маляром.
      - Я тоже с комбината, - подхватил сюжет Есин.
      - Вот этот костюмчик, что на мне, её подарок. Зимой она приезжала в гости с подругой, и та, представьте, купила здесь дом, неподалёку отсюда.
      – Да, я знаю, наши люди покупают! Мне тоже насоветовали съездить и посмотреть.
      - И что интересное здесь высмотрели?
      - Да ничего особенного. Всё, как и везде. Сам я родом из такого же местечка, как ваша Хоть, только без железной дороги. Попадать к нам не просто – далеко, одни пересадки замучают.
      Хозяйка промолчала; кажется, он ей уже наскучил.
      - Поезда сильно громыхают, - высказал он претензию к Хоть. - Не понимаю, как люди живут рядом с линией.
       - Но здесь-то ничего не слышно!
       Снова молчание.
       Неожиданно для себя с замирающим сердцем, будто бросаясь в прорубь, Есин сказал:
       - Скинули бы вы процентов пятнадцать или около того! Тогда был бы другой разговор.         
       Сказал так и задрожал от страха: вдруг она согласится, а ему и отступить некуда. И тогда ещё всё будет для него дорого.
      Тонкие губы её сжались, она отрицательно повела головой.
       - А десять процентов? – Есин уже не понимал, что говорил. - Совсем же немного! Как?
       Их взгляды встретились, в её глазах стояла тоска. И как она изменилась! Жалкая, несчастная женщина стояла перед ним!
       - Простите! - опустив глаза, он отошёл к окну.
       - Дешевле новый дом не найдёте! – не сразу, но всё же откликнулась она. - Вы не представляете, во что он мне стал. Есть же разница: новый, с топора, или какое-нибудь там крашеное старьё!
      Это был намёк на жёлтый дом. Она знала - почему бы и не знать! – сколько за него просят. Есин не нашёл, что возразить.
      - О чём задумались? - нотки сочувствия вплелись в её голос.
      - Денег, знаете ли, жалко, я же не миллионер!
      - Что деньги жалеть! Они, как ветер, то они есть, то их нет.
      На этом бы ему и удалиться, но вопреки здравому смыслу он хотел продлить общение. «Интересно, поладил бы я с ней, если бы она была мне жена? Не забавно ли, что мы оба разговариваем в сторону», - заиграла в нём шальная мысль.
       И спросил:
       - Много у вас было покупателей? Я ж не первый.
       - Нет, вы как раз и есть первый. 
       - Как так?   
       - Я только вчера приклеила объявление у магазина. Лежанка ещё не просохла – раньше времени не принято продавать.
       Они стояли на кухне друг против друга, мастерок был в её руке. Его так и подмывало,  отобрать у неё эту чудную лопатку и взять её за руки.
      - Не смотрите, что сейчас у меня в кухне непорядок! – поддавшись перемене настроения, проговорила она. - Вот закончу с печкой, приберу, вымою, всё блестеть будет.
      Двери в комнаты были прикрыты, чтоб туда не летела пыль. Действительно, там было чисто, но и бедно: на весь дом один стол, две лавки, четыре стула, тахта и сундук. И цветы в окнах.
        Глаза её вновь потухли, и, безучастно извинившись, что она не может предложить гостю даже чай, она отвернулась, пытаясь скрыть усталость и безразличие.
       Надо уходить. Он оставил ей свой адрес. Пробежав его глазами, она назвала себя: »А меня зовут Светлана!» И уточнила: Светлана Чикова. Есин заверил её, что если он надумает покупать, то даст знать в течение недели – не позднее. И просил её считать дом за ним в течение этой недели. Ей это без разницы, ответила Светлана, она здесь не задержится и через несколько дней уйдёт к матери в деревню, там у неё ребята.
        Вот так раз! Объявление приклеила, а сама в деревню! В недоумении он вышел за ворота и осмотрелся. Дивный пейзаж! Упасть бы сейчас в цветы и забыться!
        Правильно ли он сделает, что уйдёт отсюда ни с чем? Ведь снова он здесь вряд ли появится. Не лучше ли вернуться и решить дело, ради которого он прибыл в Хоть. Нет, он не вернётся! Всё запутано и неясно у этой Светланы. Его не удивит, если она ещё сегодня сорвёт своё объявление у магазина. Не видно, что она готова сказать своему дому «прости и прощай!» Впрочем, он её понимает, ему знакомы подобные состояния души.
      В окне всколыхнулась занавеска. Улыбнувшись, он чуть было не поднял руку, но спохватился. Что уж теперь размахивать руками! У каждого из них своя дорога: у неё своя, у него - другая, какая ни есть, и сейчас его путь лежит в Горку. Вон она, Горка, на возвышенности за рекой! И это будет далеко-далеко от станции.
       Пройдя по тропе через молодой осинник, Есин вышел на дорогу возле моста через реку. За мостом - крутой подъём к Горке.   
         Наверху он обернулся и замер. Ух, ты! Какая ширь! Вот здесь, здесь бы надо жить и умереть! Перед ним расстилалась обширная равнина: река с крутым изгибом перед Горкой, мосты через неё, линейка железной дороги, встречно ползущие по ней поезда и ленточки улиц, теряющиеся в зелени, а по горизонту – тёмное полукольцо леса.
        И когда он снова стал лицом к деревне, то сразу приметил низкую избушку в траве по окна. От избушки и жильём не пахло. Дом Афанасьи. Есин приблизился к бревенчатым ступенькам. Поперёк двери стояла палка – знак того, что хозяйка отсутствовала.
        Там - замок, тут - палка, они тут словно сговорились. Удивительно, как бестолково всё складывается. Возвращаться обратно, ни с кем не поговорив, он всё же не хотел, но и  надоедать соседям с расспросами тоже показалось ему нелепым. Вдоль улицы, насколько он мог видеть, стояли солидные дома в окружении пышных берёз, сосен, рябин и черёмух, создавая живописную видимость сельского благополучия! Хибара Афанасьи выглядела на этом фоне укором мирозданию.
        Из соседнего дома вышла старуха полюбопытствовать. Взмахнув руками, Есин приветствовал её. Она сообщила, что Афанасья ушла в город к дочери.
      - Значит, сегодня её не будет?
      - Сегодня не будет!
      - Она продаёт это? - он небрежно махнул рукой в сторону избушки.
      - Продаёт домик, продаёт!
      - Да уж домик - одно название!
      - Лонись продавала и нынче продаёт. Сама-то болеет, тяжело ей одной.
      За спиной стал слышен мотоцикл. Примчавшись с оглушительным треском, он резко затормозил возле Есина и задел бы его, если б тот не отскочил. Молодой мужик, изрядно пьяный, не выключив мотор, прокричал старухе: »Мать где?» Старуха, чтобы быть услышанной, взвизгнула из последних сил: »К Анюте ушла!»
        Мотоцикл рванул с места и исчез под горой.
       - Это Анатолий, её сын! Как бешеный носится, свернёт ужо себе шею. Совсем спятил, пить начал, жену бросил, подумай-ка, двое ребят!
        - О боже! – поморщился Есин. Его не интересовали похождения этого дикаря.
       А старуха продолжала рассказывать. Есин и ушёл бы, но то, что он услышал, остановило его.
        - Связался Анатолий с одной гулящей бабой, совесть потерял, а та вертит им, как вздумает. Ну, где ум у мужика? Чем Светка не жена, как у них в семье всё было ладно! Он шофёр, всё в руках; что требуется привезти - пожалуйста, не надо никого просить. Дом в прошлом годе поставили – тут, под горой. Афанасья вся извелась, ходит к Светке, её жалеет, плачут вдвоём. Хочет Светка дом-от - новый-то! – продать. Уж не знаю, решится ли она бросить здесь всё и уехать к сестре в город. Бедная жёнка! Вот что водка с мужиками делает!
        В сердце Есина будто что-то сдвинулось с места, и оно заныло. Ведь получаса не прошло, как он говорил с этой Светкой; не было сомнения - речь шла о ней. «Что деньги жалеть! Они, как ветер, то они есть, то их нет». И он, не ведая её тоски, без серьёзных намерений затеял с ней игру «купить – продать», и она, надломленная душа, должна была подыгрывать ему, случайному прохожему. Стало совестно, что навязывался к ней с необязательным любопытством.
       Старуха была рада поговорить. Она спросила, а он и ответил, откуда и зачем сюда приехал. Да, да, затрясла она головой, горожане покупают здесь дома, но никто не хочет работать на земле. А прежде-то в Горке кипела жизнь!
      - Места у вас замечательные, - отрешённо проговорил он, не отпуская от себя мысль о Светлане.
      - Наша Горка всем нравится, - старуха прижала руки к груди, будто приготовилась к исповеди. - Эх, жить бы да жить, да жило вот ушло. Спаси нас, Господи!
       Есин не жалел, что пришёл сюда, и, перед тем как сойти с холма, долго всматривался в простиравшиеся перед ним дали - без мыслей и слов, с ощущением полёта. И тяжело вздохнув, начал спускаться.
       Через километр после моста дорога превратилась в ту улицу, на которой где-то впереди стоял жёлтый дом с замком на входе.
        Если замок по-прежнему будет болтаться там, где я его оставил, размышлял Есин, чувствуя усталость и голод, - то это бы и к лучшему. Тогда можно было бы, не задерживаясь, с лёгким сердцем отправиться на станцию, и тем завершить дела в Хоть.
        А если замок будет снят? Тогда уж, думай – не думай, а придётся нанести визит в дом. Помог бы только Бог обойтись без лишних слов и новых решений! Всё же решено!   
        Но как часто бывало, в его суетливой голове возникла посторонняя мысль. Так ли уж необходимо ему быть в жёлтом доме? Не достаточно ли того, что он видел снаружи? Дом, насколько можно судить, сравнивая его с соседними домами, не мог быть слишком старым. Но беда в том, что жильцы довели его до такой степени, что он стал никому не нужен. Был бы нужен, давно бы нашёлся покупатель. И то подумать – не от лёгкой жизни объявляют о продаже через областные газеты.
        Рассуждение справедливое, но к месту ли? Выбросить бы его из головы! Ещё час назад Есин стоял на твёрдой почве, уверенный, что с жёлтым домом управится без задержки – как зайдёт, так и выйдет - а теперь с ужасом чувствовал, что поплыл, завибрировал. Беспокойство и неуверенность в себе закрались в его душу. Одна ли усталость была тому причиной?
       Пытаясь унять волнение и ободрить себя, он замедлил шаг, надеясь ещё раз и как следует обдумать ситуацию, а это уже походило на панику. Как обдумать, если он не мог сосредоточиться ни на одной мысли?
       Вариантов было два. Или напрячь волю, сжаться в кулак и с ходу разделаться с жёлтым домом, чтоб больше о нём не мозолить себе мозги. Или же смалодушничать и пройти мимо, и это казалось самым лёгким, но и стыдным. Если он спасует, то сумеет ли потом объясниться с Верой и Ульяной? Они же его не поймут и скажут, что он струсил, прямо так и скажут, а если не скажут, то подумают, что для него ничуть не лучше. Для чего, скривив губы, упрекнёт Ульяна, ты ездил по адресу, если даже не заглянул в дом и не разузнал, что там и как? А Вера добавит: «Как ты вообще хочешь купить дом, не разговаривая с людьми?»
       Улица тем временем сблизилась с железной дорогой. На фоне грохотания поездов, наполнявшего душу тревогой и возбуждением и безжалостно стиравшего в голове попытки на чём-то сосредоточиться, Есин вдруг почувствовал слабость. Стало душно. Только теперь он ощутил тяжесть в воздухе и увидел тёмную тучу, наползавшую на Хоть с востока.       
       Вот и ненавистный дом, каким он оставил его несколько часов назад, но на этот раз без замка на двери.
       Не мешкай же, входи смелей! – воззвал к нему внутренний человечек, а другой такой же, антипод первого, шептал: остерегись, ты не в себе, уходи! Оба требовали, чтоб он совершил поступок - осознанный или нет, тот или иной, не имело значения какой, а он, как приворожённый, замер у калитки, беспомощно блуждая взглядом, словно выискивал что-то, что могло бы ему помочь.
        А что было смотреть на завалившийся забор, кривое крыльцо с шаткими ступеньками и на умиравшие под саваном тли черёмухи! И если смотреть не на что, то зачем так долго стоять на одном месте. Увидят же из окон!
        Но ни бежать прочь, ни, взнуздав себя, ворваться в дом он не был способен. Куда там! Ему казалось, что вся улица, смеясь, показывает на него пальцем. Предчувствие надвигающейся неизбежности сковало его волю, испуганно заколотилось сердце.
        И случилось то, что и должно было случиться. Жалобно проскрипев, открылась дверь, и, подобно рыбке из глубины омута, вынырнула на свет опрятная женщина с сияющей улыбкой на лице. Прозвучал певучий голос:
      - Здравствуйте, молодой человек! Интересуетесь домом? Милости прошу, заходите!
      - Попался! Не по своей воле иду! – мелькнуло в голове Есина, и с этой минуты он перестал быть хозяином самому себе, уподобившись воспитанному мальчику в гостях.
       Напрасно Ульяна, зная слабый характер зятя, учила его, как не терять разум в критические моменты, и сунула ему в руки бумажку с оберегом. Для укрепления духа оберег следовало прочесть при подходе к дому. Тогда он отшутился, но бумажку всё же положил в карман, а вот в нужное время о ней не вспомнил.
        Из просторных сеней хозяйка и гость вошли в полутёмную прихожую. Налево была дверь в комнату, направо - кухня. Из кухни она провела его в правую комнату, затем в зал, и через левую боковую комнату они вернулись в прихожую. Во время обхода он лучше разглядел Евстолию (так звали хозяйку). Она была значительно старше, чем ему показалось вначале. Почти старуха.
       Комнаты были большие, светлые и заставлены разносортной мебелью. В зале рядом с этажеркой красовался даже раритет царских времён - изящный столбик напольной керосиновой лампы со стеклярусом.
       Крашеный пол слегка поскрипывал и имел в комнатах разную покатость. Тканые половички закрывали его между предметами мебели, а в зале имелась и ковровая дорожка. Набравшись смелости, Есин немного откинул дорожку, чтоб видеть половицы, и слегка остолбенел - ширина их впечатляла.
       - Крупный лес, однако! – озадаченно промямлил он.
       - Да-а, вот такой! – пропела Евстолия.
       Эпизод с дорожкой стал единственным, когда он проявил своеволие. Стараясь произвести хорошее впечатление на хозяйку, он незаметно для себя попал в сеть её любезностей.
       С неподдельной искренностью она радовалась гостю и была с ним так обходительна, что дальше некуда, будто он принадлежал к близкому кругу её знакомств; улыбка не сходила с её лица, глаза излучали свет. А как доверительны были её жалобы на жизнь! Ему, не избалованному вниманием к своей особе, стало неловко от того, что своим появлением он возбудил у неё надежды, которые не имел намерения оправдывать, и теперь не мог придумать, как, не потеряв лица, унести отсюда ноги.
       - Дом, конечно, просторный, - осторожно вымолвил он, не узнавая своего голоса. - И какая ж ему цена?
       Сладкая улыбка Евстолии сменилась чем-то похожим на страдание, и, словно исполняя тяжкую обязанность, она назвала сакраментальную сумму. Не ослышался ли он? Он переспросил. Нет, он не ослышался: те же деньги, что и у Светланы. Это случайность или что-то другое? Слыханное ли дело - все дома в одной цене! Ироническая насмешка едва не сорвалась у него с языка, но чудом он сдержал себя. Зато выдало лицо! Оно исказилось какой-то такой неприличной гримасой, что Евстолию аж передёрнуло. Наступило неловкое молчание.
       - Ну, почему все хотят разбогатеть за мой счёт? - думал он с горечью. – На каком основании эта старуха решила, что я приехал выплатить ей компенсацию за безрадостную жизнь? Проклятье! Что ж такое написано на мне, что дало ей повод так думать?
       - Неужели дорого? – жалобно проверещала Евстолия.
       - Дорого! - осевшим голосом (так сжало горло) выдавил он из себя.
       - В прошлом году мне давали больше, но тогда я не могла продавать.
       - Значит, вы упустили момент, - голос его становился увереннее. – Извините, но, по-моему, дом стоит только половину.   
       - Как это половину! Лучший дом в городе!
       - Возможно, был когда-то!
       - Если бы вы знали, для кого его строили!
       - Прошу прощения! – испарина выступила у него на лбу. Избавьте меня от историй, которым сто лет. Извините ещё раз! Я пас!
       - Что вы такое говорите! Какие сто лет, помилуйте! Много меньше!
       - Меньше или больше – спорить не буду! – мгновенно отреагировал Есин, сопроводив свои слова движением руки, чему сам удивился. (Эк, разошёлся!)
        Вот, казалось бы, и всё. Можно было уходить. Довольный, что легко отделался, он взялся за свою сумку, как вдруг небо словно раскололось от сотрясающего удара грома и крупные капли дождя ударили в окна.
        Некоторое время хозяйка и гость, молча, смотрели, как набирал силу сплошной ливень. «Недаром у меня с утра голову ломило!» – простонала она, бросившись к самовару. – Чай почти готов, не обидьте!
       Так он застрял у Евстолии, и, понятное дело, ему стало неловко за свои жёсткие слова.
       - Как же не дорого! – заговорил он, почти оправдываясь. - Ваша семья жила тут тридцать лет, и до вас жили люди незнамо сколько. Дом, я вижу, не очень берегли, он порядочно изношен, а вы продаёте его как новый! Возьмите крыльцо – оно же развалилось, и сени скоро пойдут гулять по огороду. Не просто же так!
       Евстолия опешила от столь хорошо выстроенной тирады и, уже не надеясь удержать гостя, выпалила:
       - Не новый - да, но в городе не продают новых домов! Не новый, но не хуже нового! Брёвна – толстые, в обхват, каких теперь не бывает! Вы же видели половицы. И что вам далось крыльцо! Недорого и новое поставить!
       - Вот и поставили бы! – Есина будто кто подстегнул.
       - До крыльца руки не дошли. Одна я бьюсь! – зарыдала вдруг Евстолия.
      Он не на шутку испугался. Она в изнеможении рухнула на лавку, схватившись за грудь, где сердце, платок свалился с её плеч, волосы рассыпались, лицо исказилось от неведомой боли. Ох, ох! Ловя раскинутыми руками воздух, она взывала к небу о защите, словно гость собрался обчистить её до нитки.
       - За крыльцо я, так и быть, сделаю вам скидку себе в убыток! Только вам! – истерично кричала она. - Такой интеллигентный, воспитанный молодой человек – как не уступить! И половину мебели оставлю в придачу.
       Сбросив с заявленной цены некую сумму, пристёгнутую явно для того, чтоб её пожертвовать при торге, Евстолия оправилась, и теперь её было не остановить. Сколько у неё нашлось слов! И всё, что она говорила, было близко к правде: дом большой, кухня просторна, столы огромны, лавки широки и крепки, русская печь вместительна, две лежанки и обе не дымят. А огород! Лучше не бывает, ягодных кустов - хоть отбавляй, земля унавожена и родит вдвойне! Ещё бы! Это ж был дом начальника, когда тут строили стеклянный завод. Рубили с размахом, из самолучшего леса, брёвна без стыков – хоть у кого спросите, подтвердят. А обшивка и покраска – где вы такое найдёте? Этот дом два века простоит.
       - Три века! – опять не выдержал Есин.
       - Что вы сказали?
       - Я сказал, что вашего дома ещё на три века хватит.
      Она с испугом уставилась на него. Покраснев, он отвернулся. Его злило, что ему не удалось вовремя уйти.
       В это время зафыркал самовар и стал брызгаться из-под крышки кипятком. Хозяйка выставила на стол картофельные и пшённые ватрушки, рыбный пирог, малиновое варенье и бутылку вина. Кухня наполнилась волнующими запахами, на Есина пахнуло детством. Угощать Евстолия умела. Гость разомлел, разговорился и дошёл до того, что сравнил её вкусности с кулинарией своей бабушки. (Ну не болван ли он после этого!)
       Евстолия вдохновенно повествовала о себе. В молодые годы она была смазлива и девица хоть куда, даром, что не вышла ростом. По окончании молочного техникума ей удалось устроиться на маслозавод в соседнем районе. Завод производил сыр и масло. С маслом проблем не возникало, а сыр - капризный продукт, требует чистоты и качества сырья, любой недосмотр чреват браком. Раз или два у неё не удалась нужная сортность, и она получила выговор, её обвинили в халатности. Кончилась же её карьера вообще плохо - сгнило два круга сыра. Она уверена - не по её вине. Кому-то нужно было упрятать её в тюрьму и списать на неё своё воровство. В тюрьму она и попала.
       Вдобавок ей поставили в вину подделку документов по сговору с бухгалтером. Бухгалтер на следствии показал, что будто бы она соблазнила его (старого-то хрыча!), и вымогала у него деньги. Вот в какой гадюшник она попала! Где ей было тогда распознать, что за сети плелись на заводе!
       Бухгалтер, настоящий прохвост, втянул её в свои махинации. Всё у него выглядело честно и благородно, а она, ворона, на это повелась. Однажды она проговорилась, что ей нужны деньги, и он, кобель, взялся помочь, но в обмен за маленькую услугу. Услуга простая – получить на почте по доверенности (фальшивой, как установило следствие) казённые деньги. Из этих денег он часть отдал ей и сказал, что нужно всегда выручать своих, и она ему поверила. Хорошо, что больше с деньгами она дел не имела! Бухгалтера накрыли, и он потянул за собой всех, кого смог, а опутал он не её одну.
       Коли уж разговор с хозяйкой получил продолжение, то гость пожелал осмотреть подполье. Евстолия тяжело поднялась - у неё плохо с ногами - и неохотно показала, где люк. Есину пришлось повозиться, прежде чем он зазубренным топором сумел поднять крышку – так она приросла к полу. У Светланы всё было иначе: та сама предложила взглянуть на погреб и, легко откинув люк, включила внизу электрическое освещение.
       Здесь же он, с трудом спустившись на землю, в согбенном положении пытался осмотреться в полутьме. 
       - Переноска нужна, чтоб посветить!
       - Что, что?
       - Ну, лампочка с длинным проводом! Должна же она быть в хозяйстве.
       - Никогда не бывало, - застыдилась хозяйка.
       - А фонарь или керосиновая лампа!
       Эти вещи нашлись, но без керосина.
       «Стеклярус есть, а керосина нет», - хотел сказать Есин, но промолчал.
        - Да что там внизу смотреть! - невинно улыбаясь, прошепелявила Евстолия.
        Он ещё раз обошёл комнаты и заговорил о странной покатости пола. Евстолия только пожимала плечами: она в строительстве не разбирается:
       - Всегда так было, не знаю почему. Не думайте, пожалуйста, о плохом - дом тёплый и стоит, как стопочка! Брёвна - вон какие, сами видите!      
       - Железная дорога близко - вот что! – сказал Есин, неожиданно сдав свои позиции. - Слишком стучат поезда. Полагается скидка!
       - Да вы что! – Евстолия чуть не подскочила, как будто села на горячую сковородку. - С чего вы такое взяли! Все живут, привыкают. Об этом и речи не бывает! Нет-нет, как хотите!
       Гроза к тому времени ушла на запад. Они вышли во двор. Листья кустов и травы слезились небесной влагой. Небо очистилось от туч. Как хорошо! Глубоко вдохнув вымытый воздух, Есин потянулся и будто сбросил с себя груз сомнений.
        Подошли к колодцу. Вода пригодна для чая и варки, тараторила она, а рядом есть талец, и, если не лениться ходить пятьдесят метров, то вот вам и ключевая водица.
       Прогуливаться по огороду – приятное занятие. Куда ни глянь, всё благоухает: ягодные кусты, крапива и лопухи. Выросли детки, причитала она, бросили родительское гнездо, живут по разным местам в городских квартирах, а она тут одна страдает.
       Зашли в пустующий хлев. Корову она не держит уже пять лет, не по силам сено заготовлять. Да и кому теперь нужно молоко? А когда была семья - без коровы никак! Где было взять деньги! На одни учебники, тетрадки, карандаши и перья сколько их ушло!
       Есин осмотрел сарай, набитый разным хламом, но запаса дров на зиму не обнаружил. Евстолия не умолкала, неутомимо сплетая слова. Ей страшно думать о зиме, она не представляет, как пережить здесь ещё одну, но и расстаться с домом трудно, она так присохла к нему, что от одной мысли его покинуть, у неё трясётся сердце и темнеет в глазах.
       Задержался Есин у Евстолии – что и говорить! Заболтала она его. Не так уж тут всё и плохо, кое-что подремонтировать и будет всё о-кей, подумал он и вопреки наставлениям тёщи согласился купить дом, и даже, не откладывая дела, решил остаться ночевать, чтобы на следующий день оформить документы.
       Евстолия и тут отстояла свой интерес. Она ни в какую не хотела брать на себя половину издержек по оформлению купли - это, мол, испокон веку остаётся за покупателем. Есин пытался упорствовать - нет такого правила, но она, почувствовав вкус победы, твердила своё. Уж очень ей хотелось получить кругленькую сумму без малейших изъянов.
      А между тем, пререкаясь по поводу издержек, она рисковала выпустить удачу из рук. Если бы у Есина на последнем рубеже вдруг взыграло самолюбие и он бы дал отпор, заявив, что не обязан уступать ей в каждом пункте, не видя с её стороны встречных уступок, то в этом было бы его спасение. Но вместо этого он окончательно сдался, подавленный тем, что в порыве великодушия дал слово.
       И как только он выронил своё решающее «да», болтовня Евстолии стала терять для него интерес. На душу лёг недобрый осадок, в сердце зародилась обида. В доме стало душно и тесно.
      Чтоб успокоиться и привести мысли в порядок, он вышел в огород. Смеркалось. Расхаживая между грядок и кустов, Есин ещё раз осмотрел свои будущие владения. И чем больше ходил и смотрел, тем тяжелее становилось на сердце. Что-то тут не так, подсказывало ему чутьё. Неспроста так льстила ему Евстолия. Как его угораздило увязнуть в её словах! Он возненавидел её, но больше всего самого себя. Хозяин, тоже мне! Сделал растяпа красивый жест, проявил благородство!
        А поезда неутомимы – вот где вечное движение! - гудят и гудят, бесцеремонно врываясь в уши и выворачивая мозги наизнанку, им дела нет до его переживаний! Как всё скверно!
        Не найдя в огороде покоя, Есин вышел на улицу и стал бесцельно ходить, пытаясь погасить душевную смуту. Вспомнились наказы Ульяны. Он полез во внутренний карманчик пиджака и извлёк откуда вчетверо сложенную тёщей бумажку. Это был её оберег, так им и не востребованный. «Встану я, раб божий Владимир, молитвою благословлясь, пойду перекрестясь из дверей в ворота на дальнюю сторону, с открытым сердцем помолюсь и покорюсь Петру и Павлу, святым апостолам. Сохраните вы, святые апостолы, раба божия Владимира от злых людей, от дурного глаза, дайте знания твёрдого и умного, чтоб устоять против всякого лукавого человека, на всякое время, на всякий день, на всякий час! Век по веку отныне и до веку да будет святая воля ваша! Аминь!»
      Теперь и талец не согревал его душу. Умыв лицо, он озирался по сторонам с растерянным видом, чувствуя себя жалким, обманутым существом. У него уже не было сил, способных противостоять нахлынувшим на него горечи и отчаяния. В свете совершённого им ошеломляющего поступка окружающий мир стал терять черты реальности. Его окружала зловеще темнеющая пустота. До тошноты ему стало ясно, что он позволил одурачить себя. Нескоро найдётся ещё один такой недотёпа, который, как он, согласится на невообразимую переплату! Да что переплата, если бы было за что переплатить!
        А ведь потребуется ещё ремонт: крыльцо, сени, покраска! Мало ли что наберётся, если начать! И во что же тогда обойдётся его глупость? Какой прок быть честным и не наглым! Что скажет он Ульяне, а что будущим соседям? Они же будут спрашивать. Уж лучше бы ему было – ох, как лучше! - договориться со Светланой!
        Возвращаться в дом и видеть Евстолию – нет, он повременит с этим! Он будет бродить по улицам, пока не подогнутся колени, и думать о том, как снять с души мучительный груз и выбраться из тупика, в который себя завёл.
       Между тем выход существовал и был ему известен. И всего-то требовалось сделать непроницаемое лицо и отказаться от своих слов. Взять их назад. Сказать старухе, что погорячился, а теперь передумал. Но для Есина это всё равно, что сбежать чёрным ходом; он не может так поступить. Мнимая гордость и тщеславие не позволят.
       Сколько ни петляй по городу, а нужно возвращаться к Евстолии - не ночевать же на станции! И вот он идёт к «своему» дому и с удивлением видит, что у соседей настежь открыта калитка. Мимо этой калитки он проходил не раз и не два, и она всегда была закрыта, как и полагается быть любой калитке, а тут словно приглашала войти. Сидевшая на крыльце женщина поднялась ему навстречу.
       - Есин, это ты?
       Прозвучало жёстко, с утвердительной интонацией, как окрик сержанта. Вот так встреча! Несмотря на сумерки, он узнал её. Её да не узнать, она ему памятна!
       Перед ним стояла Зинаида Цветкова, бывшая одноклассница, когда-то дерзкая и развязная девчонка, маниакально озабоченная своими пышными волосами. В последнем классе вопреки запрету она сделала себе перманент, и стала похожа на молоденькую учительницу. Из-за её острого язычка Лабутин избегал общения с ней. Вскоре после выпускного вечера Зинаида вышла замуж, опередив в этом отношении сверстниц. Он в те розовые дни думал о том, где ему учиться дальше, а она спешила жить.
        Позднее он узнал, что она ушла от мужа, после того как в их семье случилось несчастье. Сынок, трёх лет, при купании на глазах у мужа и его родни – а в родне шептали, что ребёнка она нагуляла на стороне, - ушёл под воду. Его, как умели, откачивали, но, когда прибежал врач, то он только развёл руками. Она обвинила мужа, не могла ему простить гибель малыша и уехала неизвестно куда.
       - Ну, здравствуй, Вовик! – Зинаида подала руку. – Как тебя занесло в эту дыру?
       - Какая ж дыра! Большая дорога, поезда вон как настукивают, только держись!
       - Так всё ж мимо!
       - Ты тут живёшь?
       - И тут тоже... - она усмехнулась. - Обо мне что говорить! Расскажи лучше о себе, где ты и как? Ничуть, смотрю, не изменился, такой же, как и был, аккуратист!
       Есин натужно рассмеялся, стараясь преодолеть скованность, охватившую его. Её испытующе оценивающий взгляд он ощущал почти интимным образом. Пора бы забыть ему детские глупости – но есть и незабываемые. Когда-то он, девятилетний, ходил в переулок за фабрику, где вечерами собиралась детвора. Верховодила там Пашка, лет четырнадцати. В один из дней случилось так, что мальчишки разошлись по домам раньше девчонок, а он задержался. Вдруг Пашка сделала ему подножку и, повалив на траву, стала держать, а девчонки – и Зинка в том числе - стащили с него штаны и разглядывали, как у него под штанами всё устроено, а многоопытная Пашка давала пояснения.
         Мало что изменилось с тех пор – так же, как и тогда, Зинаида заставила его вновь пережить униженность своего существования.
       - Я тебя заметила ещё возле станции, но не стала окликать. Вдруг, думаю, обозналась. И потом видела, как ты вертелся возле дома этой сколопендры Евстолии. Уж не собираешься ли ты клюнуть на её удочку?
        Есину всегда была неприятна любая причастность посторонних к его делам. Где-нибудь в другом месте он не стал бы посвящать Зинаиду в свои проблемы, но здесь ему не оставалось ничего лучшего, как признаться, с какой целью он приехал в Хоть.
       - Я так и поняла, - расхохоталась Зинаида. – Евстолия продаёт свой хлам уже третий год, да дураков нынче нет. Не вздумай и ты с ней связываться, если себя уважаешь!
        Есину после этих слов стало так гадко, что он не знал, куда спрятать глаза.
        - Что молчишь? Значит, околпачила тебя добрая старушка! Да не будь ты таким простым, иначе всю жизнь будешь себя корить. Я тебе прямо скажу - её дворец годится только на дрова!
       - Почему – дрова? Так рассуждать, то тут все дома - дрова!
       - А крыльцо ты, физик, видел? Тебе этого мало? Радуйся, что меня встретил! Короче, иди к ней и скажи, что передумал, - и твои денежки останутся целы! Да и зачем тебе большой дом, он только с виду блазнит, а внизу у него грибок и гниль. Это последняя стадия, чтоб ты знал! Был ты в подполье? Ах, ты там не был, брючки боялся испачкать! А поползай-ка там для интереса! И ружьё с собой прихвати, поохотишься - там, наверное, озеро плещется и утки плавают!
       - Там сухо, – упрямо проговорил Есин.
       - Жарища такая – вот и сухо! Она, конечно, тебе не сказала, что дом стоит в яме. Здесь ведь кругом болото и топь. Заранее предупреждаю - не вздумай один пойти туда! – Зинаида указала рукой на запад. - А если пойдёшь и завязнешь, то когда выползёшь, если выползёшь, из грязи, тогда поймёшь, что значит родиться заново.
       Есин был смят натиском Зинаиды. Она же не унималась:
       - Не веришь мне, сходи к деду Никанору, это - напротив, он плотник и в курсе всех домов. Тебе бы надо было сразу к нему постучать!
       - Откуда мне было знать про Никанора! - пробормотал он.
       - Вот что - не возвращайся-ка ты к Евстолии вообще! - вдруг осенило её.
      Это предложение своей простотой обескуражило Есина.
      - Но как же? Я вещи у неё оставил.
      - Какие вещи?
      - Сумка, например.
      - Плюнь на сумку, невелика потеря! Что у тебя в ней - зубная щётка? И это всё? Документы и деньги, надеюсь, держишь при себе? Остальное забудь! Переночевать можешь у меня. Идём в дом, нехорошо тут стоять! Если старуха вздумает тебя искать, то получится скандал, а мне это не надо – надоело!
       Есин в растерянности последовал за Зинаидой. Она закрыла дверь на задвижку. В доме никого не было. При свете лампочки он смог лучше разглядеть её. Волосы Зинаиды были, как и раньше, хорошо прибраны, как будто она собралась на вечеринку, но причёска не вязалась с тем, что закрывало её тело. Кроме полурасстёгнутой кофты, открывавшей свободную грудь, да широкой юбки до колен, на ней, видимо, ничего не было. Скинув уличные опорки, она сунула голые ноги в нарядные туфли.
       - Извини, у меня не прибрано! – защебетала она сдобным голосом и открыла окно в сторону дома Евстолии. - Не могу собраться вымыть окна. Сегодня, кажется, перекипела, глядя на грязные стёкла, и была полна решимости с утра взяться за них, но боюсь теперь, что после встречи с тобой, запал мой угаснет и до окон дело так и не дойдёт.
       Она постоянно о чём-то его спрашивала, он апатично отвечал со второго на десятое, а она и не слушала, перебивала его невнятные ответы новыми вопросами и что-то говорила и говорила со странными интонациями в голосе.
       И здесь, как и в жёлтом доме, его опутывали паутиной. Почему рядом с этой женщиной он так безволен? Нет, без жены или тёщи ему ездить никуда нельзя!
        Болтовня Зинаиды путалась в двусмысленных намёках. Но она ему была совершенно не интересна. Он даже не желал знать, её ли это дом и кто в нём ещё живёт. Ему не до неё, его гложет вопрос – как объясниться с Евстолией.
        А сейчас он развяжется с Зинаидой! Всё, хватит быть размазнёй! Одним махом он покончит и с этой, и с той! Нужно только напружиниться, решительно встать и заявить, что он опаздывает на поезд. Причина настолько уважительная, что ничто другое не может приниматься в расчёт.
       В это время Зинаида налила в стаканы портвейн: себе столько же, сколько и ему. Гадкое пойло! Но он с улыбкой выпил. Пусть она думает, что он в состоянии пить сколько угодно всякую дрянь. Она налила ещё. Для чего она накачивает себя? Выпивка сделала своё дело, расширились и засверкали её глаза, лицо покрылось красными пятнами. И всё же ему показалось, что она нервничает.
       Под действием спиртного у Есина заиграло воображение. Если он не уйдёт сию же минуту, то неизбежно окажется в постели Зинаиды. Да теперь уж всё равно! Его бросило в жар, на лбу выступил пот.
       - Сними пиджачок! Зачем паришься? - с невинным видом подсказала она, и он послушно повесил пиджак на спинку стула.
       Через раскрытое окно было видно, как Евстолия зажгла свет; в окнах блуждала её тень, очертания её на удивление были хорошо видны. Вот она открыла окно и высунула голову наружу, по-видимому, высматривая его.
        - Куда меня занесло? - тосковал Есин, прислушиваясь к ходу поездов.
       Зинаида закрыла окно и задёрнула занавеску.
       - Комары налетели, смотри, как ноги искусали! - захихикала они и, подняв юбку, чтобы он мог лучше видеть, уселась к нему на колени.
       - Зина! - пролепетал он, уткнувшись носом в её грудь.
       - Бедняжка, да не убивайся ты так! Дай время, я подыщу тебе здесь хороший домик!
       Обхватив рукой его шею, она дышала портвейном ему в лицо.
       Где-то застрекотал мотоцикл. Зинаида вздрогнула, а Есин вспомнил о бешеном Анатолии, сыне Афанасьи. Мотоцикл остановился напротив дома и грозно затарахтел, словно требовал, чтоб его вышли встречать. Зинаида оттолкнула Есина, как наскучившую игрушку: «Подожди ты!»
        Кошкой подскочила она к окну и взглянула из-под занавески.
        - Вот леший! На рыбалку, говорил, уеду!
        Обернувшись к Есину, приказала: «Тебе надо уходить! Быстро! Через задний двор, а там – огородом! Будь осторожен - этот дурак искалечить может!
        Спрятавшись в кустах, Есин видел, как Анатолий, закатил мотоцикл во двор, ругаясь тяжёлыми для женщин словами. Задрожала дверь от его пинков. «Открывай! С кем гуляешь, сучка!» Есин с тревогой думал: «Ей же ещё надо убрать следы нашей попойки». - «Иди, проспись, пьяного не пущу! – стал слышен голос Зинаиды. «Евстолия сказала, что у тебя гость». - «И ты поверил этой язве?» - «Смотри у меня! Себя не пожалею и тебя!» - «Не кричи!» Потом голоса стали тише, они ещё долго переругивались, наконец, дверь скрипнула, потом захлопнулась, и стало тихо.
       Есин утёр пот со лба и опустился на камень возле грядки с капустой, но тут же в испуге вскочил – ещё натянет болезнь от здешней хляби! Да и некогда сидеть!
       Перебравшись через забор, он оказался в огороде Евстолии. Вот и злополучный дом, который он едва не сделал своим. Теперь об этом смешно думать. Но нужно всё-таки извиниться перед Евстолией, выдержать минуту позора, выслушать упрёки и ругательства, и, захватив свою сумку, покинуть навсегда эту гиблую Хоть.
       Свет горел в той комнате, окно которой выходило на крыльцо. Значит, Евстолия ждёт его, не подозревая, какой он ей приготовил сюрприз. Но стоило ему подойти к крыльцу, как окно потемнело. От неожиданности он вздрогнул. Эффект был такой, как будто его ударили палкой по голове. Затаив дыхание, он прислушался: не вышла ли она в сени встречать его.
       Ничего похожего: ни скрипа, ни стука, ни шороха. «Перешла на кухню», - подумал Есин и нажал на дверь. Она не подалась. Он обошёл дом – из всех окон на него смотрела темнота. Что за дела! Не могла же она завалиться спать, не дождавшись его! Постучать, что ли, в окно? Или уж и не стучать? Но как тогда быть?
       Он вернулся к крыльцу и тут заметил в полутьме, что на земле что-то лежит. Это была брошенная комом его сумка! Ах, вот оно что! Стучать, в самом деле, бессмысленно. Евстолии не нужны его извинения. Пошёл вон, говорит она, видеть вас не хотим!
       Что ж – пусть так! Времени для раздумий не было, и Есин со всех ног помчался на станцию. Ещё неизвестно, сумеет ли он не опоздать на ночной поезд. Он так быстро бежал, не разбирая дороги, что всё-таки успел, не опоздал, но потому успел, что поезд в свою очередь тоже задержался в пути. Билет был куплен в сумасшедшей спешке, и он снова бежал вдоль прибывающего состава, который, едва остановившись, снова тронулся.
      Наконец, он в своём купе – и счастлив, что совершенно один! Можно расслабиться и перевести дух. Сразу же навалилась усталость, не было никаких душевных сил разбираться в перипетиях дня. Хотелось провалиться в тартарары и ничего не знать ни о себе, ни о людях!
      По привычке он проверил карманы – всё ли на месте? Хоп! Что такое? Из правого кармана пиджака исчезли деньги! Пусть и немного, но всё-таки! Его это даже не удивило. Вот так-так! Браво, прохиндейка Зинаида, подруга школьных дней чудесных!
      Он опустился на скамью и долго лежал в неподвижности с открытыми глазами. И незаметно погрузился в сон. Каким-то будет пробуждение?