Две копейки

ДВЕ КОПЕЙКИ


Сентябрь в тот год выдался необычно жарким, даже летом такого пекла не было. Но особенно безжалостно, по-июльски, солнце палило в самом начале месяца. Плавился асфальт, облетавшие с тополей листья превращались в прах под ногами по-летнему одетых горожан, толпившихся возле киосков,  передвижных прилавков под тентами и у прохладных желтых бочек на резиновых шинах, где говорливые тетеньки в мокрых передниках бойко торговали мороженным, газированной водой и квасом. Люди наслаждались продлившимся летом и старались не думать о том, что за этой жарой, щедро преподнесенной природой им после ушедшего лета, последует - пусть и «очей очарованье», - но всё же неизбежная осень с ее дождями, холодом, ветрами и слякотью.
Для нас же, страстных любителей побродить с ружьем по полям и лесам, заглянуть на закате на болота и озёра, с первых чисел сентября открылся и осенний охотничий сезон на пернатую болотную и боровую дичь - то желанное  время, которое приходилось ждать целый год. И накануне первого же выходного дня мой папа, проверяя готовность нашего охотничьего снаряжения, спросил меня: «Ну, что, едем?». Мне было шестнадцать лет и я считался  полноправным охотником со своим одноствольным ружьем, подаренным папой нам со старшим братом год тому назад. Но брат уже учился в университете и жил в другом городе, так что упустить возможность провести зорьку на озере я не мог, да и не хотел и поэтому тут же ответил согласием. Я, правда, не сразу понял, куда наметил ехать папа, поскольку в нашем распоряжении был только один воскресный день, так что речи о дальней поездке на какие-нибудь известные озёра со знаменитыми перелётами не было. Как не было у нас для этого и своего транспорта - мы обычно пользовались пригородными поездами или автобусами. Но на этот раз оказалось, что папа у себя на заводе уже договорился с водителем грузовика, который рано утром поедет по каким-то делам в область по дороге мимо известных своей хорошей охотой озёр, километрах в десяти от города. Нас пообещали взять на борт, а на обратном пути в договоренное время ближе к вечеру перехватить на тракте и довезти прямиком до дома.
Нам это было очень удобно и мы рано утром без опозданий прибыли к месту посадки, залезли в кузов и поехали, радуясь тому, что все складывается для нас - безлошадников - так удачно и что, вообще, стоит такая прекрасная погода и мы,  наконец-то, едем на охоту. Город заканчивался, грузовик миновал последнюю - на самой окраине - остановку троллейбуса номер два, маршрут которого, кстати, проходил рядом с нашим домом, и проехал ещё километров семь-восемь, когда папа постучал по крыше грузовика, мол, остановись. Мы спрыгнули на пыльную дорогу, попрощались с водителем до вечера и сказали, что будем ждать его здесь же в условленное время. Затем, сойдя с большака, прошли пару километров в сторону через поле и лес и вышли к двум небольшим камышовым озёрам, между которыми уместилась заболоченная низинка, заросшая кустарником и березовым мелколесьем. На утренний перелёт мы, конечно, уже опоздали, но ничего не поделаешь - когда приехали, тогда и приехали. Решили поэтому погонять уток на болотах и не ошиблись. Пришлось, правда, поползать под палящим сентябрьским солнцем по кустарниковым зарослям, поутопать по колено и выше в трясине, но с десяток голов на двоих мы всё-таки взяли, что для того времени в наших краях было делом довольно обычным - дичи было тогда много. Так что сетовать на, якобы, неудачную однодневную вылазку не приходилось. Конечно, добыча могла бы была быть и побогаче, попади мы на утренний перелёт. Но в тот день это было даже к лучшему - ведь нам ещё предстояло домой возвращаться, а стало быть тащить на себе до большака и грузовика возросший за счёт наших охотничьих трофеев груз.
В общем, вскоре после обеда, когда солнце ещё стояло в зените, но уже  давало понять, что сегодня оно выше лезть не намерено, мы собрали наши пожитки, вскинули ружья на плечи и пустились в обратный путь. Мне досталось нести тяжелый рюкзак с добытыми утками. До тракта шли довольно бодро, рассчитывая быть на месте встречи с заводским грузовиком заранее - лучше уж посидим на обочине, подождём и отдохнём. Добрались до большака, скинули поклажу и ружья и растянулись на выгоревшей под солнцем и уже жухнущей траве, дожидаясь машины. Но время шло и уже давно минул назначенный час, а автомобиль не появлялся, да и, вообще, тракт казался вымершим: за то время, пока мы высматривали обещанный грузовик, из города в область проехали лишь две машины, а в город - вообще ни одной. Это было понятно для воскресного дня. Личных машин тогда было очень мало, а уж у сельских жителей так тем более, да и дел у них в такую погожую погоду на своих огородах и усадьбах, видимо,  хватало - не время в город таскаться!   
Прождав лишний час, папа не выдержал и, решив, что с машиной что-то случилось, а может - не дай Бог! - и с водителем, сказал, что дело идёт к вечеру, до города километров восемь и поэтому ждать нам дольше не с руки, надо вставать и идти пешком. А если машина и появится, так она нас нагонит и все будет в порядке. Тащить на плечах весь нас потяжелевший груз по жаре не очень хотелось, но делать было нечего, и мы, поднявшись, потопали по пыльному и раскаленному сентябрьским солнцем пыльному тракту. «Ничего, - сказал папа, - доберёмся до конечной остановки троллейбуса, сядем на удобные сиденья и с комфортом доедем аж до самого нашего дома!». Мысль о «комфортной» поездке на троллейбусе до дома воодушевляла, поскольку от конечной остановки до нашего дома предстояло проехать ещё с полтора десятка километров через весь наш областной город, растянувшийся вдоль реки. Сказав эти одобряющие слова о троллейбусе, папа прошёл немного, потом вдруг резко остановился и со словами «стой, стой!» начал озабоченно шарить у себя в карманах, заглядывать в висевшую у него на плече охотничью сумку. «Вот те на! - несколько растерянно произнёс он, поглядев на меня. - А я, ведь, оказывается, совсем без денег. Вот, только три копейки и нашёл, - и показал мне одинокую трехкопеечную монету. - Даже на один билет не хватает.  А на двоих-то, ведь, надо десять копеек. Посмотри, может у тебя где-нибудь гривенник завалялся или две копейки. Купили хотя бы один билет, а об остальном я бы как-нибудь с кондуктором сумел договориться - ну раз в такую глупую ситуацию мы с тобой попали!». То, что папа сумел бы договориться с кондуктором, я не сомневался. Он, два десятилетия до увольнения из армии был  политработником, и обладал даром умения разговаривать с любым человеком, располагать к себе и, если надо, убеждать собеседников практически в чем угодно. Это своё незаурядное качество он сохранил и на «гражданке», и я неоднократно был свидетелем того, как он применял его при разных жизненных обстоятельствах, но редко в личных интересах.
   Да, действительно, десять копеек было бы, конечно, лучше, чем пять, но у нас и до пяти-то не доставало этой самой «двушки», пожалуй, одной из самых ходовых в те годы мелких советских монет. Редко можно было пройти тогда мимо телефонной будки, чтобы кто-нибудь, озабоченно рыскающий у себя по карманам, не спросил бы вас: «Товарищ, двушечки у Вас случаем не найдется? Мне край как надо позвонить!» и даже иногда в надежде заполучить «двушечку» предлагали обменять ее на монету  большего достоинства.
 Подбодрённый решением папы найти выход из той ситуации, в которой мы оказались, я с ещё большим старанием  обшарил все свои карманы в надежде нащупать где-нибудь в их глубинах и складках желанный металический кругляш. Но все было тщетно. Больше денег не было. В общем на двоих у нас было только три советские копейки. Правда, до конечной остановки троллейбуса нужно было пройти ещёнесколько километров и поэтому теплилась надежда на тот самый пропавший неизвестно куда заводской грузовик и на обещание его водителя.
Удивляться тому, что два человека, один - взрослый, другой - почти что взрослый, оказались вдруг, буквально, без копейки к карманах, если не считать того медного трояка, не стоит. Для того времени это не было чем-то необычным - при деньгах, даже небольших, ходили тогда очень немногие. Деньги, конечно, и тогда нужны были всем, но, вот, потратить их особенно было некуда - магазины, продовольственные и промтоварные, разнообразием и обилием выбора, скажем честно, не блистали. Да и в той нашей охотничьей вылазке за город мы не рассчитывали на «транспортные расходы» - не было даже мысли, что нас так подведёт тот заводской грузовик.
Мы немного постояли молча. «Да, - сказал папа, прерывая паузу, - остается нам с тобой одно - надеятся на себя и Господа  Бога. С нами-то все понятно - сделаем всё то, что в наших силах. А, вот, Господа надо просить о том, чтобы он хоть чем-нибудь да и помог нам». Он положил на землю свой рюкзак, снял с плеча ружьё и, совершенно неожиданно для меня, подряд три раза быстро перекрестился, произнося при этом «Услышь и помоги нам, Господи!». Притом все это было сделано им умело и буднично, без малейшей капли иронии или шутовства, к которым часто прибегают к месту и не к месту люди совсем не верующие в Бога. Это-то как раз и поразило меня, поскольку никогда  раньше папа не был замечен мной в вере в Бога и никогда, насколько я помнил, не поминал всуе его имя. Да и вообще вся наша семья была воспитана в атеистическом духе, что вполне соответствовало тому времени, в котором мы жили. Я, помнится, заводил с ним раньше разговоры на эту тему, но это было простое любопытство - все-таки он родился в семнадцатом году, рос в деревне, а мне представлялось, что сельские жители тех лет сплошь и рядом были религиозны. Да нет, говорил папа, у нас в деревне и церкви-то никогда не было, жили тяжело, всё больше работали да на себя полагались, а из истинно верующих он помнил только одного старика, который в начале каждого года обходил избы и тем, у кого были настенные отрывные календари и кто хотел, он, слюня химический карандаш, вписывал все престольные праздники. Вот в этом и была  вся деревенская религия.
 «Ладно, - сказал папа и при этом почему-то даже как-то весело подмигнул мне, - теперь все в наших и его руках. Пошли дальше!» И мы, вскинув ружья и сумки  на плечи, продолжили путь в сторону пока ещё далекой городской окраины.
А тут ещё и другая проблема появилась - собираясь идти от болотной низинки к тракту, мы для облегчения нашей поклажи ещё и выпили всю остававшуюся у нас в единственной на двоих фляжке воду. И вот теперь расплачивались за поспешное решение. Жара же не спадала, хотя уже вовсю шла вторая половина дня. Ружья, охотничьи сумки, рюкзак, набитый трофеями успешной охоты - все это с каждой минутой сильнее давило на плечи, оттягивало руки, а казавшиеся совершенно неуместными на пыльной и потрескавшейся дороге охотничьи сапоги еле отклеивались от неё из-за своей вдруг ставшей пудовой тяжести. Пот заливал глаза, во рту всё пересохло и ужасно хотелось пить. А с двух сторон вдоль нагретого тракта  были, как назло, только колхозные поля с начинающими желтеть высоченными стеблями кукурузы и не единого водоёма, откуда мы могли бы напиться, на нашем пути не попадалось. «Вот ведь ерунда какая получается, - сетовал папа, - ещё часа два тому назад мы с тобой стояли по колено в воде - пей, не хочу! - а сейчас мечтаем о том, чтобы увидеть хоть какое-нибудь болотце».
Стена кукурузного поля слева внезапно оборвалась и открылся небольшой необработанный участок травянистого луга, на котором оазисом топорщилось несколько небольших деревьев в окружении запылённых кустарников. «Ну-ка, стой! - скомандовал папа. - На болото похоже или бочажок. Пойди, проверь, нет ли там воды?». Я с удовольствием скинул на дорогу оттянувший мне плечи рюкзак и, держа ружьё на ремне, пошёл по лугу к деревьям. За несколько метров до них  из-за кустарника с тревожным кряканьем рванула вверх пара уток. Я инстинктивно сдернул ружьё с плеча и тут же, вспомнив о тяжелом рюкзаке на дороге, мысленно ругнул себя за эту глупость и прокричал: «Есть! Есть вода!». Папа, оставив поклажу на дороге, поспешил ко мне с фляжкой. В укрытом за кустами небольшом - метра три-четыре в диаметре - болотце вода, действительно, была и я, взяв фляжку, в поднятых охотничьих сапогах полез поближе к середине, где, казалась, было  почище, поскольку с краев всё было покрыто тиной, радужными разводами от близкой дороги и рано опадающими от жары листьям деревьев. Наполнив фляжку, я уже было собрался вылезать обратно, когда вдруг увидел, что у противоположного берега в месиве  тины, листьев и ещё какой-то нанесённой ветром дряни лежит что-то полузатонувшее. Я присмотрелся - это была сбитая утка. То ли кто-то подстрелил ее здесь, но не нашёл, то ли она, подраненная в другом месте, дотянула до этого болотца и завершила здесь свой утиный жизненный путь. Это меня смутило. Пить воду из этого болота? Ведь неизвестно, сколь долго она лежит здесь под солнцем? «Что будем делать?», - спросил я папу, рассказав о своей находке и уже готовясь вылить воду из сомнительного водоёма. «Как что? - спокойно ответил он, - пить будем», - взял у меня фляжку и забулькал из горлышка. Потом передал ее мне: «Пей и ничего не бойся! Не с городского асфальта вода, а с земли. А про ту утку забудь!».
 Он немного помолчал, пока я, брезгливый с раннего детства, пересиливая себя, сделал несколько глотков тёплой, но в целом обычной воды, чуть отдающей болотом, и, усмехнувшись чему-то, рассказал мне про то, как жарким июлем сорок второго года он, младший политрук разбитого артполка, отступал вместе с другими бойцами и командирами от Дона к Сталинграду через знойные и пересохшие Сальские степи и у них не было ни глотка воды, чтобы утолить, действительно, невыносимую жажду, от которой можно было сойти с ума. Никаких источников воды вокруг на километры не было, как и не встречалось очень редкое там людское жильё, где мог бы быть колодец. И вдруг, совсем отчаявшись, они увидели в стороне большую воронку от разорвавшегося снаряда или бомбы. Около неё толпились отступавшие бойцы. Когда он подошел поближе, то оказался свидетелем картины: на дне воронки каким-то образом скопилась лужица воды, серо-коричневой от пыли и заходящих в неё ногами людей, черпающих эту воду во что попало: в котелки, во фляжки, в каски, в пилотки. Но это было бы ещё ничего - в этой луже к тому же лежала наполовину затонувшая убитая лошадь. И по ее вздувшейся туше было видно, что лежит она там уже далеко не первый день. И никого это не смущало и не отвращало - такая была жажда. «Ты тоже пил оттуда?», - спросил я. «А как же! Мало того, что пил взахлёб, но ещё и набрал с собой воды во фляжку. И берег ее во время налетов. И все, кто шёл со мной, сделали то же самое. И ничего, никто ничем от той воды не мучился. Может быть, правда, из-за того, что других опасностей вокруг ещё больше было - того гляди и сам, как та лошадь, в воронке валяться будешь. Немец тогда сильно нас прижал и гнал аж до самой Волги. Потом, правда, попался нам на пути колодец в одной степной деревеньке, но там..., - он вдруг замолчал,  вздохнул и махнул рукой, как будто отряхая с себя какие-то  тяжёлые воспоминания, - ладно, потом как-нибудь расскажу. Пошли, нам ещё с тобой прилично топать до троллейбуса. А на грузовик, видать, надежды уже нет».
Солнце заметно начало скатываться вниз и теперь его слепящие лучи били нам прямо в лицо. Я шёл, наклонив голову и опустив как можно ниже козырёк намокшей кепки,  защищаясь от сентябрьского светила. Да и вперёд смотреть просто не хотелось  ещё и по той простой причине, что, как это часто бывает, если  куда-то надо быстрее  дойти, то расстояние - назло тебе - ну никак не сокращается! Вот и сейчас происходило то же самое: сколько бы мы не проходили по дороге, но, подняв через какое-то время голову, я чертыхался про себя - бывшие нам ориентиром три трубы ТЭЦ на окраине города нисколько не увеличивались в размере и по-прежнему небольшими вертикальными черточками колебались на горизонте в перегретом мареве неподвижного воздуха! Поэтому смотреть вниз под ноги было как-то спокойнее.
И вдруг, среди монотонно проплывавших у меня под запылёнными сапогами кусков сухой земли, вросшего в потрескавшуюся глину дороги битых кусков кирпича, хрустящего щебня  и прочего, из чего годами формировался этот загородный тракт, я увидел какой-то маленький темный кружочек. «Не может быть!» - прошептал я сам себе. Замерев на месте и ещё не веря своим глазам, я нагнулся и поднял с земли этот кружочек, поднёс его ближе к залитым потом глазам и понял, что это ничто иное как двухкопеечная монета - та самая «двушка». Сквозь ее потемневшую поверхность, позеленевшую от времени, помятую колёсами десятков, а может и сотен проехавших по ней машин, просматривалась лебединая фигура цифры «2» в окружении двух изогнутых длинных колосьев по краю монеты и, ниже, слово «копейки». Ещё ниже четыре цифры года выпуска, который из-за затертости удалось рассмотреть не сразу. «Папа, - голосом севшим от усталости и неожиданности произошедшего просипел я вслед не заметившему моей находки папе, - папа, вот она, я нашёл», - и протянул к нему руку с  монетой. «Что нашёл?» - обернувшись, не понял он сразу. «Ну, то, о чем ты просил Бога - две копейки!». Папа подошёл, взял у меня «двушку», также потёр её и, не выпуская монету из пальцев правой руки, вскинул глаза к небу, размашисто и медленно этой рукой перекрестился, произнеся при этом: «Спасибо тебе, Господи! Услышал ты нас, - слегка поклонился и, опять коротко взглянув вверх, добавил, - хотя я просил на два билета, но и этого вполне достаточно. И к тому же ещё и напоил. Спасибо Тебе!».
Папа ещё раз рассмотрел посланную нам свыше «двушку», послюнил большой палец, потёр ее поверхность и рассмотрел  год выпуска - 1951-ый. «Пойдёт!» - удовлетворенно сказал он, имея ввиду, что все «медяки» достоинством в одну, две и три копейки тогда ещё продолжали своё хождение и после прошедшей пять лет назад денежной реформы в нашей стране.
Дальше наш путь пошёл веселее и мы даже отвлеклись от нудности рассматривания пыли под ногами и желтеющей кукурузы по сторонам, живо обсуждая вместо этого, каким образом эта желанная «двушка» попала на проселочную и совсем не людную дорогу и как долго она пролежала здесь, переживая холодные зимы, утопая в грязи весной и осенью, проминаясь под тяжестью автомобильных колёс в жаркую и пыльную летнюю погоду. Вообще, надо сказать, что так называемые медяки, а тем более «серебрянные» монеты в те годы на наших улицах и дорогах под ногами особенно-то не валялись - у них была тогда своя реальная цена и ценность. Найти кем-то оброненную монету - было событием для нас, мальчишек того времени. А как же! Ведь детский билет в кино стоил 10-15 копеек, а в деревне у бабушки и того дешевле - 5-10 копеек, газвода с сиропом из уличного автомата - 3 копейки, без сиропа - 1 копейка, мороженое - от 7 до 20 копеек. Так что монетами тогда не разбрасывались, а оброненные обязательно поднимали.
Трубы ТЭЦ теперь уже упирались в небо, давая нам понять, что мы, наконец, подходим к конечной остановке троллейбуса. Вскоре подъехал и наш второй маршрут. Пассажиров в тот воскресный день было немного. Папа поднялся первым, подошёл к одиноко сидевшей у входа пожилой кондукторше, сомлевший от духоты в салоне, и объяснил, в чем состоит наша проблема. И, по-моему, даже вкратце рассказал откуда у нас эта темная и помятая «двушка». Кондукторша посмотрела на лежавший на папиной ладони весь наш сегодняшний капитал - три и две копейки - потом на меня и, улыбнувшись, махнула рукой: «Езжайте так! Что же я, не вижу разве, что вы хорошие люди, но вот попали в ситуацию. Лучше садитесь вот с этой стороны - тут за солнцем будет - и отдыхайте после дороги. А на эти деньги где-нибудь в городе кваску попьёте в такую-то жару». «Вот, спасибо! Добрая Вы душа», - сказал папа и сел рядом со мной.
Полупустой троллейбус тронулся, ТЭЦ с его трубами, качнувшись, поплыл назад. Мы сначала молча смотрели по сторонам  на небогатые окраинные постройки, на сидевших у своих ворот старушек, греющихся в лучах вечернего солнца, и уже нас начало было клонить в сон, когда я вдруг спросил папу: «Ты что, разве в Бога веришь?». Он усмехнулся, понимая, что я все ещё нахожусь под впечатлением его общения с небесами на пыльном тракте, и неопределенно пожал плечами: «Так получилось, что не верю, но иногда хочется». «Когда иногда? Как сегодня, из-за «двушки»?», - попробовал сыронизировать я. Папа посмотрел на меня так, что я тут же понял всю глупость моей иронии. Но он не обиделся, а вместо этого вдруг сказал мне очень серьезно, что такие вещи случались с ним и раньше, в частности, на фронте и не только с ним, а со многими и молодыми, и пожилыми, и солдатами и командирами, которых он, как политработник,  должен был бы, казалось, самое малое, попрекать за такую вот внезапную «религиозность», но, понимая в какой ситуации тогда находились люди,  прибегающие к Богу, как последней надежде на жизнь, закрывал на это глаза.  «Политработник, ведь, на войне, часто как священник был, - сказал он, - если по-человечески к людям относиться». Для меня это папино откровение было новостью - о войне мы знали тогда в основном из наших героических фильмов и книг, а большинство настоящих фронтовиков, к которым принадлежал и мой папа, не любили говорить о тех тяжелых годах.
 «А «двушка», - после небольшой паузы продолжил он, - ну, что «двушка»? Сегодня, конечно, вопрос о жизни и смерти перед нами не стоял. Мы бы и без неё, без этой самой «двушки» как-нибудь выкрутились. Но, вот, попалась она нам с тобой на дороге и попалась. Главное, ведь, не в ней и не в том, кто ее туда для нас положил - Господь Бог или просто прохожий, у которого она вывалилась из прорехи в кармане, главное в таких хороших людях - он кивнул в сторону дремавшей у входа в троллейбус кондукторшы, - как, вот, она. Добрыми нужно быть друг другу. Вот в этом Бог и есть, а уж где он там, на небесах или просто в душе и как и когда к нему обращаться - так это не так уж  и важно. Помни это!». Кондукторша в это время встрепенулась от душной дрёмы, - троллейбус подходил к очередной остановке - осмотрелась  вокруг, увидела нас, тоже начавших клевать носами, улыбнулась и сказала: «Спите, охотнички, вам ещё далеко ехать!».
Я положил голову на папино плечо, он приклонился к моей голове - так хотелось спать после раннего подъема и десятикилометрового «марш-броска» в тот необычно жаркий сентябрьский день моей завершающейся юности по полям, болотам и пыльному безлюдному тракту, на котором много лет лежала, дожидаясь нас, та, потертая временем, двухкопеечная монета выпуска 1951 года.