Варнак

Как и когда он появился у нас в доме, я точно не помню. Скорее всего, кто-то из нас - то ли моя младшая сестра, то ли старший брат подобрали на улице этого щенка и принесли  его домой. По-моему и родители не возражали против нового жильца, хотя мы вшестером, включая жившую у нас бабушку, мамину маму, теснились в хрущевской двушке с крошечной кухней. Белый, с черными асимметричными пятнами на спине и мордашке щенок был, как и все малыши, симпатичным, чрезвычайно активным и вызывал умиление своими детскими шалостями. Опыта держать собаку, а тем более в городской квартире, у нас не было - разве что у папы в молодые годы - и поэтому вполне ожидаемые от растущего организма поступки и даже безобразия нового жильца несколько озадачивали всех, но не бабушку, которая  вела в доме большую часть хозяйства, кухарничая и поддерживая чистоту в квартире. Бабушка наша была деревенской и за свою долгую жизнь в собственном доме в деревне вырастила и воспитала в надлежащем духе не одну собаку, причём применяла свои педагогические методы, полностью исключавшие физическое наказание, лишь разговаривая с ними всегда спокойным тоном. И ее четвероногие воспитанники, в основном «дворняцкого» сословия, ценили такой подход и были умнее, покладистее и в то же время строго радеющие за безопасность вверенного им дома, чем те породистые охотничьи красавцы, которых держал ее сын,  мой дядя Ваня.  И сейчас она добровольно взяла на себя эти обязанности, тем более что все остальные, большую часть времени в течение дня  отсутствовали дома - кто на работе, кто в школе. И скоро всё стало налаживаться: щенок начал понимать, где ему спать, где есть, а где и всё прочее. 
Подрастая, он умнел и понимал все выгоды от правильного поведения в большой семье. Единственное, с чем не могли справиться при его воспитании ни бабушка, ни мы - это его нарастающая  некоторая грозность по отношению к тем, кто не был членом нашей семьи. Он поначалу смешил нас тем, что щенячьим лаем встречал каждого, кто заглядывал к нам в гости, но, потом, когда к этому лаю добавлялись попытки цапнуть пока ещё не окрепшими, но уже острыми зубами визитёра за штанину или ногу, мы поняли, что имеем дело с серьёзной собакой и поэтому чуть ли ни с первых его дней нахождения у нас полушутливо дали ему кличку «Грозный». Так она за ним и осталась, а он её своим боевым настроем со временем лишь укрепил. У него было  и  неформальное имя - «варнак», с ударением на втором слоге. Так в Сибири в старые времена называли каторжников или беглых. Но постепенно это слово перекочевало в разговорную, чаще, деревенскую речь и приобрело другой, порой шутливый и даже ласковый характер:  как, например, осадить  расшалившегося ребёнка, сказав ему «ах, и негодник же ты!».  «Варнак» было любимым словом бабушки, вся жизненная биография которой уместилась между сибирскими реками Иртыш и Тобол. Мы часто слышали его от неё, когда в детстве, приезжая на лето в большое сибирское село, всей оравой внуков и внучек, проснувшись, собирались за утренним столом, чтобы, наевшись горячих сибирских  шанег с творогом и сметаной, которые бабушка доставала  деревянной лопатой из занимавшей пол-кухни русской печи, и, напившись молока утренней дойки, бежать босиком по мягкой пыли через улицу и вниз по проулку к озеру, чтобы с разбега прыгнуть с нагревшихся под утренним солнцем дощатых мостков в его чуть солоноватую, но всегда в летние месяцы тёплую и ласковую воду. «Ах, вы мои варнаки! - утиралась фартуком у горячей печи бабушка. - Ешьте, ешьте, да не спешите, ещё  напеку - всем хватит».
Так вот бабушка, взявшаяся за воспитание Грозного, называла его только варнаком. При этом вряд ли она имела ввиду, что это должно стать его именем. Просто он для неё был таким же непоседливым малышом-несмышленышем, какими в своё время были и мы. Щенка, естественно, больше тянуло на кухню - оттуда хорошо пахло, да и бабушка чаще всего проводила время там, то занятая приготовлением еды, то отдыхая и читая через толстые стёкла очков какую- нибудь газету. Он ложился у её ног, заваливался на спину и она, нагнувшись, почесывала ему розовое щенячье пузо с кисточкой и говорила все то же самое, что и нам: «Ах, ты мой варнак!» Так что Грозный, ни с кем не делясь своим пониманием окружающего мира, вырос и прожил у нас все те годы с двумя именами, точно зная, что второе означает для него только ласку, понимание и защиту, даже когда он и совершал дома что-нибудь недозволенное. А первое он оставлял для всех остальных, и не только «своих», которых он, конечно же, отделял от тех незнакомых и странных людей, встречающихся ему за пределом порога. «Официальная» кличка Грозный, данная ему в семье, никак не вязалась с внешним видом нашей собаки. Как он ни рос, как мы его ни кормили, как его ни воспитывала бабушка, но в итоге он все-таки оказался низкорослой, гладкошерстной и неизвестной нам породы остроухой собакой, на коротких и кривоватых, как у степного наездника, мускулистых лапах. Жёсткий хвост всё время был завернут в перевёрнутую запятую. Короткую, белой шерсти шею венчала удлиненная, с большими чёрными пятнами  по «щекам» голова с умными, но постоянно настороженными глазами, разделёнными белой полосой, которая подковой охватывала блестящий влажный нос; одно ухо - чёрное - всегда было полуопущенно набок, другое - наполовину белое - торчало вверх. В общем, внешне он был похож на ту породу беспородных собак - Белка, Стрелка, ещё какие-то, - сейчас и не вспомнить, - на которых в нашей стране отрабатывали в своё время освоение космического пространства.
Ему всегда до всего было дело: все происходившее у нас дома касалось его. При этом он никогда не встревал, а лишь появлялся для того, чтобы посмотреть, что происходит, удостовериться, все ли в порядке и тут же поспешно удалиться, словно у него была куча всяких других неотложных дел на «огромной» вверенной ему территории. Он всегда встречал нас у входной двери, но «поцелуи и объятия» доставались от него только бабушке, а потом и папе. На всех остальных, проживающих вместе с ним в одном доме, Грозный эти ласки распространял в крайне редких случаях - поводы для них выбирал  только  сам. Обычно он  появлялся из кухни, где коротал «служебное» время, несколько секунд, наклоняя голову с торчащим ухом то влево, то вправо, всматривался в вошедшего в прихожую и, убедившись, что ты есть ты и к тому же жив-здоров, возвращался к себе. Мне даже казалось, что эту манеру встречи он просто-напросто «скопировал» у воспитавшей его бабушки: не хватало только кухонного полотенца через плечо, фартука и слов: «ну, всё в порядке? тогда проходите, а я пока пойду, посуду домою». И удивительное дело - надо отдать ему должное - на наших скудных квадратных метрах при шести проживающих он был почти не заметен, никому не мешал и никого не раздражал. У него не было привычки изображать из себя вечно голодного или недокормленного пса, более того, когда мы завтракали, обедали или ужинали дома, он тут же деликатно покидал кухню, при чем с таким серьезным и целенаправленным видом, что не поднималась рука взять какой-нибудь лакомый кусок со стола и предложить ему разделить с нами трапезу. А если кто-то  и пытался сделать это, то он поворачивал голову и смотрел на допустившего «унижающую» его достоинство выходку таким взглядом, что угощающий мигом смущался и, чуть ли ни извиняясь, съедал этот кусок сам.
Грозный, казалось, всегда был настороже и его лай на любой шум на лестничной ли площадке или на улице - у нас был третий этаж - за ним не задерживался. Мы-то к его такой серьёзности попривыкли, а вот соседи наши по подъезду при встречах с ним, как я уже упоминал, держались на дистанции. Однако при всей его «грозной» манере поведения он совсем не был агрессивным, во всяком случае, беспочвенно агрессивным, тем более, когда вышел из младенческого возраста и перестал трепать нашу обувь. Я помню только один случай, когда он в прямом смысле этого выражения показал и применил свои зубы. Дело было так: к нам зашли в гости соседи с нижнего этажа, шумные и крупные муж с женой. Развеселившись после рюмки-другой, сосед навис над зашедшим проконтролировать порядок в доме Грозным и, зажав его в углу между диваном и стеной, начал приставать, обидно высмеивая его незавидные габариты и поэтому неподходящую нашей собаке кличку. Тот, сжавшись, терпеливо ожидал, когда гость, наконец, даст ему возможность продолжить свою службу и при этом очень внимательно вглядывался в лицо шутника, иногда посматривая на папу, как будто ожидая от него совета, что делать в такой ситуации. Папа попытался урезонить весельчака, говоря ему, смотри, мол, Василий, тяпнет он тебя. Но всё было бесполезно. Тогда Грозный взял ситуацию в свои зубы. Он неожиданно подпрыгнул - иначе при его росте он мог бы достать только до какой-нибудь там лодыжки или невкусного колена, но его интересовал только рот, к которому он все время и присматривался, откуда исходила вся эта обидная весёлость - и цапнул наклонившегося над ним  обидчика за … верхнюю губу, чуть ли не превратив её в заячью. Когда моментом утратившего свою необузданную веселость соседа с прилепленным под носом  куском окровавленной ваты увела домой его жена, обещавшая Грозному самое беспощадное отмщение, и утихли укоры в его адрес со стороны обескураженных случившимся папы и мамы, на кухню к забившемуся под стол виновнику пришла бабушка. Она села на табуретку и сказала своё обычное: «Ах, ты варнак! Натворил дел, - и, помолчав, добавила, махнув рукой куда-то уже не в сторону  сидевшего в своём убежище Грозного, - а этот будет теперь знать, как себя вести в чужом доме: выпил, сиди и не приставай к людям». Причисленный к «людям» варнак тихонько покинул свой схрон и сел возле обутых в шерстяные носки ног бабушки, изредка задирая вверх голову и виновато помаргивая чёрными маслинами глаз - для него главное было, чтобы она не сердилась на него.
Во дворе Грозный появлялся не так уж и часто - приученный к порядку бабушкой, он предпочитал жизнь квартирную, где днём и ночью нёс службу по охране-обороне нашего жилья. Я даже не припомню, чтобы кто-то из нас был обязан совершать с ним утренние и вечерние прогулки на улице. А уж родители этим делом и вовсе не озабочивались - и так проблем хватало! Тогда вообще мало кто держал дома собак, а тем более в многоквартирных постройках. Наверное, это было связано и с неотжившей ещё коммунальной системой, и с теснотой нового жилья хрущевского времени, да и со скудностью наших семейных бюджетов, не предполагающей наличия лишних ртов. Не знаю, может быть я и ошибаюсь в этих своих предположениях. Сам Грозный совсем не рвался выйти из квартиры, но были исключения, когда он это делал с удовольствием. Исключением этим были маленькие детишки из нашего двора. Они хорошо знали его, единственную собаку в нашем пятиэтажном и четырехподъездном доме, а он, видимо, когда-то сумел принять участие в их играх и беготне, отметив у себя в памяти, что вот с этими маленькими людьми вполне можно иметь дело, оставив дома свой внешне грозный вид и  характер, то есть просто расслабиться. Дети это тоже поняли и приняли его в свой круг. Поэтому сначала было удивительно, но потом мы привыкли к тому, что иногда они появлялись у порога нашей квартиры и спрашивали: «А Грозный пойдёт гулять?». «Надо спросить его самого», - отвечали мы, но поскольку спрашиваемый тут же при первых звуках детских голосов появлялся в прихожей, всем своим радостным видом давая понять, что он пойдёт, то нам не оставалось ничего другого, как дать согласие. Он гулял и играл с ними столько, сколько детям позволяли их родители, и потом возвращался домой сопровождаемый своими друзьями, которые кричали ему «Пока!»
Надо сказать, что его самостоятельность была просто поразительной и даже малообъяснимой. Иногда всё же он вдруг начинал проситься выйти на улицу - садился возле двери и ждал, пока кто-нибудь из нас заметит и выпустит его погулять. И когда его выпускали, то он не бегал, как прочие собаки, бесцельно по двору, проверяя деревца, кусты, заборы и столбы. Нет, вместо этого Грозный целенаправленно направлялся к ближайшей к нашему дому автобусной остановке, садился там рядом с ожидающими своего транспорта горожанами и тоже ждал. Подходили и отходили автобусы, но они его не интересовали. Он ждал троллейбус с определенным номером, которой шёл через весь город и его конечная остановка - кольцо - была практически за пределом городской черты, в чистом поле, возле тогдашнего фармацевтического предприятия «Медпрепараты». Вот именно этот троллейбус и был ему нужен. Как и остальные пассажиры, ожидающие этот троллейбус, Грозный, завидев его приближение,  поднимался и изготавливался к посадке. Приехавшие пассажиры выходили, наш пёс запрыгивал в салон и занимал место где-нибудь так, чтобы не мешаться под ногами. Удивительно, но кондукторы на этом маршруте уже знали этого необычного и частого пассажира и никогда не препятствовали его поездке и, даже наоборот, вели себя с ним приветливо, правда, не требуя при этом приобретения им пятикопеечного билета. Грозный доезжал до конечного круга, выпрыгивал из троллейбуса и, наверное, шёл гулять в поле, поскольку отсутствовал долго. Нагулявшись, он возвращался на остановку, дожидался своего троллейбуса и таким же манером ехал назад домой. Приехав на свою остановку, он выпрыгивал, бежал к дому и, поднявшись на нашу лестничную площадку, не ломился в дверь, не скулил и не лаял, а просто терпеливо сидел у порога, дожидаясь пока кто-нибудь из нас будет выходить или заходить в квартиру и впустят его, или проходящие мимо соседи стукнут в дверь, давая знать, что он пришёл. Как он это проделывал - знал место автобусной остановки, определял именно свой маршрут троллейбуса, а не какого-нибудь там автобуса, понимал, где, ему малорослому псу, не дотягивающемуся до окна,  надо было выходить - оставалось для нас загадкой. Возможно, он запомнил одну из наших с ним поездок туда на рыбалку - там рядом было богатое рыбой озеро - и он тогда вдоволь нагулялся и надышался свежим воздухом. И это запало в его действительно умную собачью голову. В общем, необычный был этот наш пёс.
Но той большей возможностью, когда Грозному доводилось по-настоящему надышаться свежим воздухом и размять все свои четыре лапы, были наши дальние и долгие поездки с папой на охоту. С рыбалкой-то всё понятно: мы сидим где-нибудь на берегу, ловим рыбу, а собака носится по лугам и полям или, намаявшись, спит в тени рядом с нами. А охота - это дело несколько иное. Во-первых, это, как правило, время осеннее, а стало быть холодное и грязное, а, во-вторых, там либо на тесной лодчонке по озерам, либо пешком по буреломному лесу или по хлюпистому болоту. Иногда, бывало, и сам, не чуя ни ног-ни рук, проклянешь тот день и час, когда втянулся в эту неудержимую страсть. Правда, на другой день, уже проклинаешь себя за вчерашнюю слабость и опять рвёшься в поле и в лес - вот уж точно, что охота пуще неволи! А куда же, казалось, нашему малорослому Грозному тут соваться? Замёрзнет, утонет или завязнет в грязи, и возись потом с ним, проклинай тот час, когда взяли его с собой. Но папа как-то раз проявил инициативу и всё-таки взял его поздней осенью на охоту за зайцами. И что вы думаете? То ли в нём забурлили комплексы уязвлённой мелким ростом собаки, то ли какие-то гены его возможно охотничьих пращуров вдруг проснулись и выявили его неуёмную тягу  к охоте и понимание того, что делать требуется от него на охоте! Когда мы шли гоном через лес или поросшие овраги, он профессионально челночил между нами, брал след, срывался и мчался выслеживать прошедшего зверя, поднимал лай - уж это он умел! - когда видел метнувшегося зайца. Правда, чаще всего это было безрезультатно, поскольку с его короткими лапами догнать кого-либо он все равно не смог бы. Один раз мы вышли на лёжку только недавно поднявшегося лося. Грозный сошёл с ума от свежего запаха ускользнувшего от него зверя и, зайдясь в лае, рванул по его следам. Сначала это было смешно, - мы зубоскалили, представляя эту встречу Давида с Голиафом - но время шло, а он не возвращался и давно уже стих его лай. Мы забеспокоились, стали звать его, но наши крики не помогли. Он просто пропал в уже вечереющем осеннем лесу. Прождав с полчаса на месте, мы пошли в том направлении, куда ушёл лось, а за ним и наш пёс. Слава Богу, что до полной темноты он сам внезапно выбежал на нас, не выказывая никаких признаков усталости, но, наоборот, с явным видом злой неудовлетворенности от незавершенного дела - не пришлось добыть лося! У-п-у-с-т-и-л! В общем, он доказал, что охота - это и его конёк, и  папа стал регулярно брать его с собой в такие поездки, иронизируя над тем, что у него, настоящего охотника, державшего в молодые годы породистых ирландских сеттеров, появилась вот такая «охотничья» собака.
Если раньше Грозный из всей нашей семьи выделял бабушку, воспитавшую его, а все остальные были как бы при ней, а стало быть и при нём, то теперь охотничья страсть привязала его в равной степени, а может и сильнее, и к папе. Дома он шёл к нему, сидел или лежал возле него, внимательно следил за каждым его движением, как будто бы мог чем-то услужить. Когда папа, занимаясь какими-нибудь делами по дому - а он был мастером на все руки, особенно любил шорничать, занимаясь починкой охотничьего снаряжения и одежды, или переплетать книги и журналы, - курил свои любимые папиросы «Беломорканал», Грозный сидел рядом, не моргая смотрел на него и на то, что он делает, и с явным удовольствием втягивал табачный дым, явно желая показать своему хозяину, что выпускаемый им дым приятен и для него. Папа даже иногда специально выпускал струю дыма в его сторону - эффект был тот же самый: Грозный жмурился от удовольствия. Более того, в случающиеся дни папиной житейской слабости, которая омрачала и маму и нас, когда он, приходя домой, ложился на диван, то позволял Грозному приютиться рядом с ним, что тот исполнял с удовольствием и ревностно охранял спавшего папу, при этом коротко, но вразумительно порыкивая на нас, если мы проходили мимо: мол, не подходи и не мешай - видишь, спит! Папа по жизни был сдержан в отношениях с домашними животными, считал, что все эти кошки и собачки в городской квартире - баловство от нечего делать, но не мог не видеть, что Грозный на самом деле предан ему и постепенно уверился в этом и не допускал сомнений. Такая у них была тесная дружба и любовь.
Но всё закончилось внезапно и, я бы сказал, драматически. Грозный прожил с нами лет пять, когда однажды теплым августовским днём папа взял его собой в поездку на озёра. Это была ещё не охота - сезон начинался в первых числах сентября. А пока нужно было отвезти на грузовой машине за сотню километров лодки охотколлектива предприятия, где работал папа. Он, как авторитетный охотник и уважаемый член этой организации, должен был возглавить  ответственную «экспедицию», от которой наступающей осенью зависела возможность для многих хорошо поохотиться в тех краях. Папе помогали несколько его сотоварищей по этому увлечению. Погрузив лодки в открытый кузов и закрепив их, они, как могли, устроились там же, а папа сел в кабину рядом с водителем. Грозного папа устроил тоже в кузов и наказал ему вести себя хорошо. Тот что-то недовольно проворчал, но остался в кузове, вёл себя спокойно и вместе со всеми через часа четыре-пять - ехать надо было в том числе и по степному бездорожью - прибыл на место, на берег озера, где стоял пока ещё пустующий до осеннего сезона охотничий домик. Лодки всем миром сгрузили, стащили их в воду, чтобы не рассыхались и закрепили у импровизированного причала. Потом перекусили, возможно, выпили немного (но не водитель), чуть отдохнули и пошли садиться в машину, чтобы хотя бы засветло выехать на  основную дорогу в сторону дома.
Все погрузились снова в уже свободный от лодок кузов, папа проверил как закрыты борта машины и понял, что не видит в кузове Грозного. Обошёл машину - нет. Подошёл, открыл дверь кабины и увидел его на своем пассажирском сидении. «Ну-ка, - сказал папа, - давай-ка, иди на своё место в кузове!». Но Грозный не шевельнулся и даже не посмотрел на папу. «Ты чего это? Я же с тобой говорю! Марш в кузов!», - рассердился папа и еще несколько раз повторил ему эту команду.  Тот молчал и не двигался. В общем дело шло к ссоре. И, когда папа хотел, мягко говоря, вывести Грозного из кабины, он зарычал и всем своим видом дал понять, что его лучше не трогать. Это, как потом рассказывал сам папа, просто вывело его из себя и, сумев ухватить строптивца за ошейник, он просто вышвырнул Грозного из кабины, закричав: «Садись в кузов, я тебе сказал!». Дальше было следующее: Грозный вместо этого отбежал метров на десять в сторону и уселся там на потрескавшемся солончаке, поначалу испепеляя папу не самым тёплым взглядом, а потом сделав вид, что его больше интересует степь вокруг, а не то, что происходит в машине.
Папа сел в кабину и, не закрывая дверцу, прокричал: «Так ты едешь с нами или нет? Если едешь, то лезь в кузов!». Грозный не сдвинулся с места и продолжал смотреть на что угодно, только не в сторону папы, как будто того здесь и нет. «Ну, что? - иронично спросил водитель, - будем ждать, пока передумает? Вот, птица важная какая!» Папе стало неловко перед сопровождающими его людьми, которым надо было успеть до темноты возвратиться домой, а вместо этого они должны были ждать пока какая-то мелкая беспородная собачонка прекратит капризы и выполнит волю своего хозяина. Папа захлопнул дверцу и в раскрытое окно прокричал, что зовет его в последний раз, и, выждав короткое время, скомандовал «Поехали!», надеясь, что Грозный не выдержит и побежит за машиной, а там уже вопрос решится сам собой. Взревел зисовский мотор, грузовик медленно тронулся. В зеркало бокового вида папа сначала видел, что Грозный продолжает, как привязанный, сидеть на том же месте и даже не смотрит в сторону удалявшейся машины. «Вот, - рассказывал позже папа, - вот, думаю, сейчас не выдержит, обернётся и рванёт за нами. Но этого не случилось. Произошло совсем другое, неожиданное: когда отъехали метров на пятьдесят, я в зеркало вдруг увидел, что Грозный поднялся и, не спеша, побежал … в противоположном направлении. Сначала я подумал, что я не так вижу происходящее в зеркале. Тогда я высунулся в открытое окно, поглядел назад и увидел, что всё так, как есть: он убегал от нас! Я просто был взбешён его стервозностью: Ах, вот ты как!  Характер мне свой показываешь! И я тоже с характером».
И сказал водителю, чтобы ехал быстрее и не останавливался.
Мы потом спрашивали папу - помимо понятных вопросов о том, как это могло случиться и как он смог оставить Грозного одного в степи и, вообще, расстаться с ним так внезапно и жестоко - и о том, куда же мог побежать наш строптивый пёс? Не знаю, отвечал папа. Там, правда, была полевая дорожка, которая, скорее всего, могла привести его в одну из ближайших деревень километрах в пяти-шести от озера. Хотя папа  не был в этом до конца уверен, поскольку места там не очень людные, а между населенными пунктами в среднем километров по пятьдесят, а то и больше.
Мы дома, конечно же, были удручены произошедшим и никак не могли осознать того, что Грозный так запросто расстался с нами.  Поначалу было даже как-то непривычно приходить домой и не видеть нашей чересчур независимой  и не всегда ласковой собаки. Несмотря ни на что, мы за годы его пребывания в нашем доме очень привыкли к нему и считали его частью нашей семьи. Оказалось вдруг, что мы все - каждый, конечно, по-своему - любили Грозного и, как теперь выяснилось, были уверены в том, что и он предан нам и готов для нас на многое, но просто подходящего случая, чтобы доказать это, у него не подвертывалось. Бабушка, узнав о случившемся, охнула и, всплеснув руками, ушла к себе на кухню и, сев там на табурет, качала головой, повторяя: «Варнак! Варнак и есть». И потом долго утирала глаза концом своего неизменного фартука.  Она всегда плакала молча и было трудно понять, насколько глубоко переживает она то или иное случившееся. Мне кажется, что в силу своего сурового крестьянского воспитания она просто не дозволяла себе переносить свои переживания на других, даже на близких.
Вот такое неожиданное и обидное расставание произошло у нас с нашим Грозным. Высказывали мы свои претензии папе, но он, оправдываясь в мелочах, был непреклонен и твёрдо говорил о том, что не мог позволить пусть даже нашей семейной собаке проявлять свой несносный характер и считать, что, мол, я, человек, должен был прогнуться перед ним. Всё-таки Грозный - собака и пусть знает своё место! А вскоре вообще сказал нам, что больше он на эту тему говорить не хочет. Мне же всегда казалось, что папа в глубине души сожалеет о случившемся и, повторись это столкновение характеров опять, уступил бы строптивому псу, тем более, что я никогда не видел моего папу «взбешённым» или «выведенным из себя». Были у нас претензии и к самому Грозному, который  так легко расстался не только с папой, с которым они вдруг абсолютно не сошлись характерами, но и со всеми нами. Понять его, как и папу, было тоже трудно - Бог им судья!
            …Мы были на охоте в тех местах ещё раза два -  чаще не удавалось, поскольку погода всё время стояла холодная и дождливая, а во второй половине октября выпал и лёг снег. И никаких следов Грозного нам там не попадалось, не видели его и местные. Жизнь продолжалась. Постепенно всё то в доме, что напоминало нам о нём, исчезло.
А больше мы собак не заводили.