Счастливая лиса

     «...В тот год осенняя погода стояла долго на дворе. Зимы ждала, ждала природа, снег выпал только в декабре...». Пушкинские строки лишь  подтверждают, что бывают и в нашем суровом русском климате  беззимье и бесснежье. Одно из них мне хорошо запомнилось благодаря забавному случаю, происшедшему много лет тому назад на охоте.
       Мне было лет тринадцать-четырнадцать, когда в конце октября - начале ноября - обычном времени прихода снежной и морозной зимы в наши края - снег не выпал, да и погода вплоть до стучавшегося в дверь  декабря стояла «на дворе» совсем не зимняя,  скорее осенняя, с зябкими дождями и промозглым ветром.
      «Да-а, - сказал как-то папа, невесело глядя в окно на серое небо и мокрый двор, усыпанный облетевшими и вбитыми в грязь листьями, - на озёра за северной птицей ехать в такую погоду не хочется: далеко, да и намучаешься по нашим дорогам, а в лодке за день до последней нитки промокнешь под этим ноябрьским дождём. Одна простуда! Нет, на озёра мы не поедем, а, давайте-ка, сыны, - обращаясь уже ко мне и моему старшему брату, предложил он, - в выходной день смотаемся куда-нибудь недалёко на электричке и погоняем зайцев! Составите мне компанию? Ну, не сидеть же нам дома!».
   А ещё папа сказал, что в такое бесснежье охота может получиться очень удачной, поскольку заяц-беляк живёт по своему заячьему календарю: осень настала - меняй свою серую или рыжую шубу на белую, хоть снега нет и в помине. И потому его сейчас и за километр видно. Правда, понимая, что он нынче как на ладони перед всеми своими врагами и обидчиками, заяц в такую погоду ведёт очень осторожный образ жизни, дожидаясь спасительного снега, передвигаясь и кормясь  только по ночам. А светлым  днём он прячется где-нибудь под валежником в глухих лесных завалах или густых кустарниках, боясь  лишний раз пошевелиться. Через него можно  чуть ли ни перешагнуть - вожмется в землю и не тронется с места. Единственно, кто его точно может поднять и заставить выскочить на всеобщее обозрение - охотничья собака или волк с лисой. Собака-то ещё ладно - даже если и выгонит косого с лёжки на охотника, то не факт, что тот сделает меткий выстрел. А если промахнется, то, бывает, что гончая - по каким-то только ей известным принципам - зайца дальше гнать не станет. Так что шанс остаться в живых есть. А вот если волк или лиса, то те непременно станут преследовать, причем до последнего и тогда-то у ушастого в его белой шубке этих самых шансов будет очень мало.
    Конечно, я был не против поехать. Охоту я любил сызмальства, а ездить на неё с папой, умелым и опытным охотником, было для меня сплошным удовольствием. Увлекался охотой и мой старший брат, но он уже потихоньку вступал в тот период юношеской жизни, когда появляются другие интересы и предпочтения, и потому, сославшись на свои планы, решил остаться дома.
       Но мы поехали всё же не вдвоем: к нам с большим желанием присоединился  друг нашей семьи и папин сослуживец, заядлый охотник, без которого мы редко совершали тогда вылазки на природу.
      И вот уже когда  за окнами  первой утренней электрички потянулись под серыми небесами бесснежные и нерадостные поля с редкими рощицами (по-местному - «колками») голых лесов и жухлым камышом озёр и болот, папа объявил нам, что, возможно, нашу компанию пополнит и ещё один не менее важный участник нашей охоты - собака. И не просто собака, а натасканный охотничий гончак, которого ему обещал в любое время предоставить на «прокат» его  давний  хороший знакомый  из деревни, примыкающей к станции, куда мы и направляемся. «Конечно, если он дома и жив-здоров», - с надеждой добавил папа. Я обрадовался, но спросил: «А как же собака с нами пойдёт? Мы  ведь ему чужие!". «Думаю, что пойдёт и подружится с нами, - ответил папа и улыбнулся, - его хозяин  говорил мне, что Алтая - гончую так зовут - хлебом не корми, но дай сходить на охоту. Жутко любит это дело! Сам-то хозяин давно  не охотничает: побаливает, староват стал бегать за зайцами, да ползать по камышам за утками. Посмотрим, может повезёт насчет собаки-то!». Сомнения, конечно, были. А что поделаешь? Ведь не позвонишь, как сейчас, с мобильного. У большинства нашего населения тогда и обычных-то телефонов не было, а тем более в дальней забытой богом деревеньке.
        Но всё сложилось  удачно. Сойдя с электрички и пройдя деревенской улицей, мы постучали в калитку известного папе дома. За глухим забором залаяла собака, потом кто-то на неё прикрикнул, звякнула щеколда и калитку открыл с виду ещё крепкий пожилой мужичок, который  признал моего папу, всплеснул радостно руками и пригласил всех нас зайти в дом. Алтай - а это был он - ещё раз для порядка незлобно гавкнул, но, видя радушие своего хозяина к нежданным гостям, присоединился к встрече и  одобрительно вильнул хвостом. Однако в дом мы, сколько ни просил радушный хозяин, заходить не стали за отсутствием времени - светлый день поздней осени очень короток, - а сразу же изложили просьбу о гончаке. Я в это время больше смотрел  на него, красивого, сильного пса, светло-коричневого  окраса с темными подпалинами вдоль крепкой спины, белой борцовской грудью, белым же вокруг черного блестящего носа полукружием, от которого на лоб тянулась и пропадала светлая полоска, разделяющая его умные темные глаза, внимательно рассматривавшие нас, и по его взгляду было видно, что наше одеяние, особенно, ружья на ремнях, патронташи и сумки на плечах  сулили ему на сегодняшний день  радостные перемены в его затворнической жизни.
    «Ну, Алтай, - повернулся к нему хозяин, - пойдёшь с гостями-то на охоту за зайцами?». Услышав ключевое для него слово «охота», гончак бурно заработал упругим хвостом и на его симпатичной мордуленции  изобразился ничем не скрываемый восторг. От нетерпения он перебирал и подрагивал лапами, и не в силах уже сдерживать себя громко и радостно залаял: «Я иду на охоту! На охоту!». Мы засмеялись, а я без всякого страха погладил его по крупной голове с аккуратными и в меру длинными ушами, за что он благодарно ткнулся мне влажным носом в ладонь. Контакт был установлен.
       Выходя за калитку, мы спросили хозяина, надо ли взять Алтая на поводок. Он засмеялся и, помахав нам рукой, что, мол, ждёт с добычей вечером, прокричал вослед, что скорее Алтай нас возьмёт на поводок, чтобы мы не сбежали и не лишили его радости выхода в поле на охоту.
    За последними домами деревни начиналось мелколесье, затем пошёл вперемешку лес покрупнее, его пересекали частые овражки, заросшие кустарником и жухлым разнотравьем. Места были вполне подходящие, чтобы с успехом потропить зайца. Мы растянулись в короткую цепь, пошли «загоном», а Алтай уже давно и без всяких понуждений занялся исполнением своих прямых обязанностей: челночил между нами, тщательно проверял все попадавшиеся на пути буераки, иногда замирал - то ли принюхиваясь, то ли прислушиваясь к только ему понятным запахам и звукам, - и по его напряженному телу было видно, что он ожидает главного - рвануть во всю свою природную прыть за любым, кто, не выдержав, выскочит из буераков или оврагов, и гнать его, но гнать так умело, чтобы вынудить развернуться - пусть даже для этого придётся сделать приличный круг - с тем, чтобы  вывести на охотника, то есть на одного из нас трёх. Правда, и заяц сам тоже этому способствует, упорно в спасительном драпе держась границ своего ареала, где у него есть уже протоптанные тропы  и готовые лёжки.
       Алтай совершал все более длинные и продолжительные ходки, уносясь далеко вперёд нас. И вот, наконец, послышался его заливчатый и непрекращающийся лай, означавший только одно - он поднял и гонит на нас какого-то зверя. Мы в это время проходили густое мелколесье, я шёл на правом фланге, папа - на самом левом, наш товарищ - посередине. Я не видел ни того, ни другого. Мы только лишь иногда перекликались, стараясь не сбиться с пути и помогая тем самым нашему гончаку вспугивать из лёжек затаившихся беляков и показывать Алтаю голосом, где мы есть. Приближающийся радостный лай «гоню, гоню! готовсь!» шёл сейчас как раз с левого фланга. Всё ближе и ближе, вдруг замер, и тут же бухнул выстрел любимого папиного двенадцатого калибра, и послышался его хорошо слышный в осеннем лесу  победный крик «Есть! Взял!». И через некоторое время команда «Пошли дальше!». Потом Алтай ещё ни раз, оглашая лес и окрестности азартным лаем гона, выгонял на папу и нашего друга зайцев, гремели выстрелы, слышались радостные выкрики и традиционные охотничьи поздравления «с полем!».
    Но всё шло как-то мимо меня. Может это было и правильно, поскольку в силу моих лет мне ещё не полагалось приличествующее охоте на зайцев дробовое тульское  или ижевское ружьё, а таскал я с собой на плече малокалиберную винтовку, папин трофей со времён его службы в Германии после войны. Легкое, изящное, скорее, декоративное изделие немецких оружейников, конечно, не было предназначено для такой охоты. Надо было быть отличнейшим стрелком-виртуозом, чтобы попасть пулькой в бегущего опрометью, да  ещё и петляющего зайца. Мы брали с собой на охоту эту винтовку, как правило, для развлечения - пострелять на меткость на привалах.
     Вот и сейчас, услышав дальний от меня лай нашего гончака, я был почти уверен, что и этот очередной поднятый Алтаем заяц мне опять не достанется, а потому продолжил выполнять роль загонщика. Густое мелколесье расступилось, открылась небольшая полянка, на противоположном краю которой тянулись в ноябрьское небо несколько сосен. С карканьем с их ветвей поднялась пара ворон, на которых, делая замысловатые виражи, набросились тут же взлетевшие с кустов какие-то крикливые и встревоженные птицы, явно отгоняя их от этого места. Видно, выяснение отношений между пернатыми здесь шло давно. «Ага, - подумал я, - вот и возможность выстрелить. А то так за всю охоту и не потрачу ни одного патрона. Не попаду, так хоть пугану!». Слабый звук выстрела из моей винтовки все-таки как-то развёл спорщиков в разные стороны, но они вновь скоро сошлись  далеко от меня, продолжая свою птичью ругань.
      Я же, стоя посередине поляны, открыл затвор винтовки и, держа её в левой руке, полез в сумку на плече за новым патроном…
    …Захлебывающийся лай невидимого за кустарниками Алтая вдруг стремительно переместился куда-то передо мной, и не успел я и сообразить, что, собственно, происходит, как из переплетения кустарниковых веток и высокой травы выскочила ... лиса! Она, буквально, влетела мне под ноги и под опущенный ствол незаряженной "мелкашки" и от неожиданности села, глупо расставив во второй балетной позиции задние лапы и уставившись на меня круглыми от изумления глазами. За ней из тех же кустов выскочил Алтай. Если бы он был машиной, то, наверняка, раздался бы душераздирающий визг тормозов и запахло подгоревшим металлом колодок и палённой резиной шин. Увиденное, видимо, потрясло его, ветерана-гончака, и он, ошарашенный, сел.  Картина,  и в самом деле, была потрясающая, уникальная - на лесной поляне сошлись трое: я - остолбеневший от неожиданности горе-охотник с опущенной незаряженной винтовкой, лиса - чуть ли ни уткнувшаяся в её ствол и мои ноги, и метрах в трёх за ней - прочертившая по поляне след от торможения и выполнившая свои обязанности гончая собака Алтай. Последние - с высунутыми языками - едва переводят дыхание и, вперившись в меня сумасшедшими от бега глазами, задают один и тот же немой вопрос: «Ну, дальше-то что? Стрелять-то будешь?».
       Возникла классическая пауза.
     Прервал её я, не найдя ничего лучшего, как ткнуть стволом остолбеневшую лису, уже готовую распрощаться с белым светом, и во все горло закричать на весь лес «Па-а-а-па! Лиса-а-а!!!». Дальше было ещё интереснее. Лиса вовсе не шарахнулась прочь от моего крика и тычка стволом. Очнувшись, она  безучастно посмотрела по сторонам, затем, поднявшись, спокойненько обогнула меня и, не веря своему счастью от такого исхода встречи с «человеком с ружьём», не  торопясь и не оглядываясь ни на меня, ни на Алтая, минуту назад готового её растерзать, без спешки скрылась за моей спиной в мелколесье. Алтай же, проводив рыжую взглядом, перевёл свой взор на меня - и не знаю, показалось мне это или нет, но столько было теперь в этом «тёплом» взгляде укоризны и ещё чего-то такого, что можно передать фразой «Эх, ты, охотничек! Бегаешь тут… язык на плечо, стараешься для вас...». Или что-то похожее на это, но пожёстче. После чего он презрительно развернулся и побежал в ту сторону, откуда пару минут назад выгнал на меня так счастливо отделавшуюся лису. Да, в этой ситуации Алтай, наверное, был прав. Он, во-первых, и так переборщил в своём старании сработать по максимуму и чуть даже ни подмял лису у меня под стволом, рискуя в горячке преследования самому попасть под выстрел, а, во-вторых, - промахнулся ты или по какой-то причине вообще не выстрелил - дальше гнать не стал, поскольку своё дело выполнил: доставил потенциальную добычу к месту назначения -  ты охотник, ты теперь и разбирайся!
   ...Время  было обеденное, да и темнело рано. Папин голос скликал нас собираться возле него, поэтому я взял винтовку на ремень и пошёл к нему. Четыре зайца-беляка составили нашу добычу. Папа спросил меня, чего это я кричал? Я честно рассказал о не вовремя переругавшихся воронах и каких-то мелких птахах, о незаряженной  винтовке, о лисе и об Алтае. Мой рассказ позабавил слушателей, но не вызвал никаких нареканий - чего только на охоте не случается!, - а дал лишь  повод для незлобивой иронии и шуток, которые сделали незаметным наш обратный путь до деревни. Красавец и труженик Алтай был, похоже, доволен проведённым с нами временем, а историю со мной и удачливой лисой, видимо, решил тут же забыть, поскольку, делясь своей радостью от участия в охоте, не забывал своим вниманием и меня. Встретивший нас у калитки хозяин, тоже довольный, улыбаясь, потрепал его по холке: «Ну, что? Сбил дурь-то? А то замучил меня своими переживаниями. Всё на охоту рвался!». И, приняв от нас в знак признательности двух зайцев, - один для него, другой для честно отработавшего свой хлеб Алтая, - пригласил приезжать почаще, хотя бы, вот, по первой пороше - должен же снег когда-нибудь выпасть, уж скоро декабрь пожалует!
        Мы попрощались с ним. Алтай стоял рядом и несколько недоуменно смотрел на нас - куда это, мол, вы собрались? завтра опять бы зайцев погоняли. «Увидимся ещё и поохотимся!», - помахали мы нашему симпатичному помощнику и двинулись к станционной платформе, где дождались пригородного поезда и уехали домой.
        Следующий день был понедельник. С утра папа ушёл на работу, а я в школу. На уроке русского языка  учительница дала нам домашнее задание - написать сочинение на одну из трёх тем, среди которых была и свободная. Я  не стал раздумывать - так мне хотелось рассказать всем о вчерашнем случае - и, хотя сочинение было задано не к завтрашнему дню, прибежал после школы домой, поел, сделал все уроки, не пошёл во двор к друзьям, а примостился за столом  и принялся излагать на страницах ученической тетрадки в линейку о том, что произошло со мной на охоте. Пришёл из школы старший брат, попытался поговорить со мной, хотел заглянуть в тетрадку, которую я решительно прикрывал рукой, а потом отстал и занялся своими делами.
    В назначенный день я вместе с одноклассниками положил своё сочинение на учительский стол. Прошло ещё два или три дня, и на очередном уроке русского наша учительница, держа кипу тетрадок, сказала следующее: «Ребята, я сейчас раздам вам ваши сочинения, и вы сами увидите ваши оценки, но одно, - она подняла вверх голубую тетрадку, - я прочитаю вам вслух!»
      И прочитала всему улыбающемуся классу мой первый рассказ о счастливой лисе.