Дорога в деревню

«Давайте-ка съездим в мою родную деревню, - сказал как-то апрельским тёплым днём папа, обращаясь ко мне и моему старшему брату. - Ведь мы там уже давненько не были. Ничего, наверное, и не помните? Да и погода нынче стоит просто на загляденье - чего нам дома сидеть?»
       Это было просто замечательное предложение, поскольку мы всегда были готовы ехать с нашим папой за город, в лес, на речку, а тем более на охоту или рыбалку, нам везде с ним было интересно - он столько всего знал о травах, деревьях, птицах, лесных и полевых жителях. А тут еще и в деревню поехать. Да с удовольствием! Мои воспоминания о папиной деревне были как вспышки из  совсем раннего детства, освещающие что-то радостное и щемящее сердце: начало жаркого лета, купание в неглубокой и чистой речке с песчаным дном, усыпанном мелкой и гладкой галькой, склонившаяся  до самой воды отцветающая белым цветом черемуха на другом берегу, удирающие по течению от деревенской детворы коричневато-желтые пушистые клубки утят с обеспокоено крякающей мамой-уткой и низкий деревянный мост над рекой, по нагретым доскам которого было так приятно бегать босиком или просто стоять и, оперевшись подбородком на отполированную временем перекладину, глядеть в воду, где у тёмных брёвен-опор виднелись на течении стайки мелкой серебристой рыбёшки. Ещё помню пасеку за деревней и старика, угощавшего нас мёдом - дал нам с братом по тарелке, где лежали залитые янтарным тягучим медом  куски сот, а сам пошёл с папой к колодцу за водой. А мы, городские глупые мальчишки, так с воском его и слопали…
       Нам  очень хотелось поехать в деревню! А погода и в самом деле   установилась той весной в конце апреля прямо-таки летняя - так частенько бывало в наших краях, где и сорокоградусные морозы зимой тоже были  обычными. Да и со школой все тоже складывалось удачно  - я был в четвёртом классе, а брат в шестом - приближающиеся первомайские праздники и выходной день  давали нам два-три свободных дня, так что в прогульщики мы не попадали.
     Ещё папа сказал, что в этот раз мы будем добираться туда от железнодорожной станции не местным автобусом - если он вообще ходит - и не на «попутке», а пойдём пешком - где полем, а где лесом - и это будет совсем не близкий путь: километров двадцать с гаком, которые нам нужно пройти за световой день, чтобы к вечеру уже быть в деревне. «Осилите? - смеясь, спрашивал он нас. - Смотрите, никого на себе нести не буду! Ведь вы  у меня мужички, да к тому же и охотники!». Мы, боясь, что папа передумает брать нас с собой, хором закричали, что  не маленькие и нести ему нас не придётся. А я заверил, что могу пройти сто километров, на что старший брат, не задумываясь, сказал, что для него не проблема и все сто пятьдесят - вот только нас немного смущал этот самый неизвестный «гак», но мы, не сговариваясь, о нём промолчали, хотя очень хотели узнать, что же это такое. «Ну и хорошо!», - с улыбкой согласился папа и добавил, что по пути мы заглянем на озеро, а дальше пойдём лесом и откроем весенний сезон на пернатую болотную и боровую дичь. Это вызвало у нас ещё больший восторг - мы, правда, были ещё малы для того, чтобы стрелять из охотничьих ружей, но бывать на охоте мы любили, особенно на весенней, когда небо сияет чистой голубизной, а  всё вокруг зеленеет и цветёт, и в травянистых низинах березовых лесов скапливается прозрачная талая вода, куда с удовольствием прилетают строить семейную жизнь разукрашенные весенними красками красавцы селезни и их спутницы, серенькие скромные утки. Тогда, помню, охотиться весной разрешено было только на селезней с подсадной уткой или с манком. Такой утки у нас, живущих в городе, конечно,  не было, и поэтому папа заранее купил в охотничьем магазине красный пластмассовый манок-дудочку и научил нас  дуть в него  так, чтобы было похоже на кряканье утки, ищущей  и зовущей своего селезня.
     В назначенный день мы выехали автобусом из нашего пыльного шахтёрского городка и после долгого и утомительного пути добрались до ближайшей станции железной дороги. Дождались пригородного поезда и вскоре под перестук колес мы, прижимаясь лбами к прохладному вагонному окну, всматривались в сгущающиеся вечерние сумерки, боясь пропустить нашу станцию. «Мимо не проедем! - успокаивал нас папа, - это же мои края, я здесь родился и вырос и потому знаю каждый камень и каждую тропку». Тревога наша исчезла, когда, наконец, электричка, звякая сцепками, остановилась и мы вышли на пропахшую поездами дощатую платформу  станции «Чернявская» - небольшое одноэтажное здание, вмещающее в себя кассу,  зал ожидания  и служебные помещения. Справа от него - кирпичная пристройка, из стены которой  торчала согнутая труба с вентилем и надписью «кипяток», слева, за крашенным штакетником - крошечный сквер с акациями и  обшарпанными скамейками. Приехали мы, как и рассчитывали, совсем затемно, чтобы переждать на станции по-весеннему короткую ночь и, если удастся, немного поспать, прежде чем до рассвета тронуться в далёкий путь.
    Однако расчёт на то, чтобы вздремнуть перед дорогой, не оправдал наших надежд: во-первых, несколько деревянных скамей с вырезанными на спинке буквами «МПС СССР» (такие, по-моему, стояли на всех станциях и вокзалах министерства путей сообщения страны) в слабо освещённом желтоватым светом безлюдном зальчике ожидания были чудовищно жесткими и уснуть на них было невозможно, а во-вторых, - и это была основная причина - сразу после нас в зал ввалился дядька в сапогах, ватнике и шапке. Он долго и жадно пил воду из кружки, привязанной цепочкой к стоящему при входе помятому алюминиевому бачку с краником и крышкой, затем растянулся на спине на свободной эмпэсовской скамейке и сразу же зашелся чудовищным храпом. Тут были и трели, и барабаны, и выстрелы, и работа чихающего дизеля, и последние хрипы умирающего от жестокой легочной болезни больного … чего только не было! Иногда он, дав высокую ноту, вскакивал, кашляя, шел к баку с водой, жадно пил воду прямо из-под крана, без кружки, возвращался к пыточной скамье, плюхался на спину и вновь начинался концерт. Брат и я в отчаянии затыкали уши, а папа, бесполезно взывая к совести храпуна, - тот никак не реагировал на увещевания - то и дело выходил на ночную платформу, где светил огоньком своего любимого «Беломора». Он был заядлый курильщик, что, к счастью, нам не передалось.
      То ли сон, то ли  временное забытьё  изредка всё же наваливались на нас, но это было мучение, а не отдых. Поэтому, с трудом дождавшись начала четвертого часа утра, мы охотно покинули станцию и нашего мучителя-храпуна, миновали в предутренней тишине немногочисленные спящие жилые постройки и вышли по сельской улочке в открытое поле. Было ещё совсем темно и довольно свежо, даже ледок невидимый под ногами похрустывал - апрель обманчив. Нам, не выспавшимся и спотыкавшимся на ухабах, начало нашего пешего перехода показалось не очень весёлым. Поклажа стала тяжелее и не так ловко, как  вчера, висела у нас на плечах. Но мы не ныли. «Шире шаг! - командовал папа. - Тут недалеко озеро, идем туда».  Куда «туда» было не очень понятно в тёмном поле, но мы покорно шли за ним, и через некоторое время, действительно, уперлись в берег невидимого поначалу озера. Прошли вдоль воды и нашли подходящее место, где можно было укрыться до рассвета, а с ним и до утреннего перелёта. Больших ожиданий от предстоящей охоты, правда, не было, так как весной птица летает не так активно и не табунится как осенью, предпочитая разбиваться на парочки. К тому же мы хорошо знали весеннее правило  - охотиться можно было только на селезней - и поэтому допытывались у папы, как он будет отличать селезня от утки, когда ещё не совсем рассвело, да и летят они высоко и быстро. Папа в ответ посмеивался и говорил, что он знает один хитрый охотничий способ распознавания, но не раскрывал его, а когда мы уж совсем надоели своими вопросами, коротко ответил «По звуку!», чем вообще привёл нас в полное недоумение.
        В это время тёмная пелена ночи уже стала заметно разбавляться где-то затерявшимся рассветом, но по-прежнему стояла полная и бесконечная тишина. «Слышите? - спросил папа, всматриваясь и вслушиваясь в темноту, - тихо-то как! Такой тишины вы в городе никогда не услышите. Вот-вот, полетят…»...
      …Часто на больших камышовых озерах накануне утреннего перелета такую тишину, когда всё замерло в напряженном ожидании желанного рассвета, внезапно прерывает раздающийся откуда-то сверху, с чернильного купола пока ещё ночного неба зловещий и протяжный крик «к-а-а-у!», который, удаляясь или приближаясь, повторяется несколько раз. Даже зная о том, кто так кричит, невольно вздрогнешь от неожиданности. А ведь это, пролетая  в тёмной выси над озером, подаёт голос невидимая выпь, младшая низкорослая родственница цапли, обыкновенная болотная птица, но с таким голоском, что не дай Бог! И вот что удивительно - этот предрассветный пугающе-хриплый крик выпи служит чем-то вроде сигнала для всего птичьего болотно-озерного мира - хватит спать! пора начинать перелёт! И ведь верно - практически сразу за далеко разошедшимся «к-а-а-у!» слышится  характерный посвист первых полетевших пока ещё в темноте уток. Он усиливается с каждой минутой, над головами проносятся неразличимые пока в мутной синеве рассветного неба табуны птиц, свистят одиночки, некоторые уже с шумом и плеском садятся на воду, со всех сторон доносится покрякивание и ещё какие-то звуки. И, одновременно, прямо на ваших глазах размывается темная пелена ночи и как на проявляемой фотографии появляются пока ещё серые, но вполне уже различимые очертания плёса и окружающих его камышовых стен. Раздаются первые выстрелы - пошла охота, которая длится до полного рассвета и начинает затихать, когда солнце уже  достаточно высоко и с его полным  восходом заканчивается утренний ход птицы…
     …И в это утро на озере, где мы остановились по дороге в деревню, перелёт тоже состоялся, хотя никакого сигнала от выпи и не прозвучало. Может её там вообще не было - не везде же она гнездится, а может и была, но проспала - в этом мы ее с братом могли понять. Так что обошлось без неё. С посвистом и шумом разрезающих воздух крыльев полетели первые утки. Их пока ещё не было видно, но казалось, что они летят так низко, что, вот, протяни руку и добыча твоя. Прошло ещё несколько минут и папа сделал первые выстрелы. Однако в то утро охотничье везение было не на его стороне - то ли место было не самым пролётным, то ли низенький и редкий береговой камыш демаскировал нас, и потому мы довольствовались только парой по весеннему раскрашенных селезней. «По звуку?», - спрашивали мы папу. «По звуку,» - улыбался он, но так и не рассказал нам этого охотничьего секрета. Сейчас-то я знаю разгадку, но она для взрослых. А папа в жизни был всяким, как и любой из нас, но в отношении с нами, детьми,  был всегда выдержан и  деликатен.
       Когда совсем рассвело, мы не стали задерживаться у озера. Место это было открытое и неприветливое, а лес, через который нам ещё предстояло идти, начинался на противоположном берегу - отсюда же все ещё были видны станционные постройки и то и дело доносился шум проходящих поездов. «Давайте-ка сделаем небольшой крюк, - сказал папа, - и подойдём вон к тем деревьям в поле». «А что там?», - спросили мы. «Кладбище, - ответил папа, - старое кладбище». Мы добрались до деревьев, но увидели только  пустырь с разбросанными тут и там низкими холмиками, скупо прикрытыми жухлой прошлогодней травой. «А где же кладбище?», - спросили мы папу. «Было, теперь оно давно заброшено, - коротко ответил папа и, сняв головной убор, поклонился пустырю. - Где-то здесь похоронена моя мама. Ваша бабушка. Так мне говорили в детстве». Помолчав, добавил: «Мне год был, когда она умерла. Я её и не помню». Он надел шапку, повернулся к нам: «Ладно, пойдёмте, сыны! Навестил я маму». Нам стало жалко папу и никогда не виденной нами его мамы, нашей бабушки, от которой, как мы знали, не было даже фотографии, как и от папиного папы, сгинувшего где-то в те же годы в беспощадном круговороте гражданской войны. Папа был сиротой и вырос в чужой семье.
       Но как и у всех детей, каковыми мы были тогда, наши головы вскоре  были заняты  другими мыслями, поскольку кругом набирала силу весна и ярко светило поднявшееся над лесом солнце. Невидимые в зените слепящего неба звонко пели свои песни жаворонки, славящие пробуждение природы и близкое лето. Потревоженные черно-белые хохлатые чибисы с пронзительными и жалобными криками летали над нами или, притворяясь немощными, перебегали дорогу, отвлекая и защищая тем самым на всякий случай свои гнезда. Мы знали повадки этих хитрюг, но всё же сознательно шли на их уловки и всё это было для нас большой и веселой игрой в зеленеющих просторах.
     Наконец мы вошли и в сам майский лес, покрытый зеленой дымкой набирающего  силу и рост весеннего березняка, чередующегося с коричневатым-зелёным осинником и густыми кустами распускающегося орешника. Редко-редко в этом лиственном царстве встречались одинокие сосны или сбившийся в кучу глянцево-зелёный ельник. Первой сочной травой вовсю зеленели поляны, кое-где уже усыпанные мелкими желтыми и синими цветами; там же, где были деревья, у корней ещё темнела прошлогодняя трава, плотно полёгшая на землю под сошедшим с весенним теплом снегом. «Вот что, - сказал папа, - мы сейчас найдём хорошее сухое место, сделаем привал, перекусим и немного отдохнём. А то ночь какая-то сегодня беспокойная выдалась из-за этого храпуна. Ищите хорошую поляну!». Небольшая в ажурных тенях от деревьев полянка нашлась практически сразу  - так мы хотели отдохнуть! И как награда за прошедшую бессонную ночь на ней горбился невысокий стожок с залежалым сеном. «Это чьё-то сено? - спросили мы, - а на нём можно поваляться?». Папа сказал, что можно, поскольку оно, явно, лежит здесь с прошлого года, уже и подгнило. «Не вывез сено-то хозяин или просто забыл. Так бывает. Да и, насколько помню, жилья здесь рядом, никакого нет». Папа опустился на стожок, мы, побросав поклажу, тоже плюхнулись рядом на пахнувшее прелостью сено. Потом перекусили и немного подремали. Когда поднялись, чтобы продолжить наш марш-бросок, папа, по-хозяйски оглядев полянку, сказал, что для косьбы она хороша, но вот старая трава забивает растущую новую, а потому в его детские годы крестьяне в обязательном порядке по вёснам сжигали старую, устраивая так называемые палы. Пал был в те времена обычным делом  при ведении крестьянского хозяйства, люди знали, когда его проводить и не были себе врагами, чтобы создавать огневую опасность для своего жилья, построек и кормившего и согревавшего их леса. Сориентировавшись по слабому в это утро ветру, папа выдал нам спички и расставил по краю поляны - а кто из мальчишек не гордился тем, что ему доверяли запалить костёр, зажечь свечу или просто посветить в темноте? "Зажигайте сухую траву!", - скомандовал папа. Сухая трава быстро занялась огнём и ещё быстрее огненные змейки, соединяясь меж собой, побежали по поляне, оставляя за собой темные пятна моментально сгоравшего сухотравья, не успевая при этом опалить пробивавшиеся к солнцу зеленые ростки новой травы. На краю поляны змейки огня глохли - трава там была редка, да и папа строго наказал нам проследить за тем, чтобы огонь не ушёл в березняк - кстати, сухостоя и валежника вокруг не было. Леса в те годы добросовестно чистили лесники и егеря, да и местные в окрестностях своих деревень не давали ему  залежаться - всё шло в хозяйство.
     Быстрый огонь, тем временем, добежал и до заброшенного стожка, пошёл сначала по его сухому верху, потом, углубляясь в сырые  пласты, задымился густыми белыми клубами. Вот тут-то и случилось неприятное.
     Мы стояли у разгоравшегося пламенем стожка. Известно, что на горящий огонь и текущую воду можно смотреть часами. Неожиданно  прямо из огня и дыма выскочил и заметался у наших ног какой-то небольшой зверёк. Он проскочил между нами, отбежал чуть в сторону и замер, повернувшись и глядя не на нас, а на пламя. Я успел рассмотреть его: маленькое, сантиметров пятнадцать, узкое тельце, с пушистым хвостиком, короткие ножки. Зверёк был очень красив - коричневый окрас с белой грудкой, на удлиненной шее светлая кошачья мордочка с небольшими округленными ушками. Мы не успели ещё никак среагировать на  появление зверька, как он  ринулся назад и, бесстрашно проскочив между наших ног, нырнул в горевший стожок, нижняя часть которого ещё не занялась огнём, но откуда уже валил густой белый дым. Ничего не поняв в поведении зверушки, мы замерли. Что происходит? Прошли мгновения, и зверёк выскочил из дыма. В его пасти был зажат шевелящийся комочек. Отбежав, зверёк скрылся за корнями ближайшей березы и тут же молнией, абсолютно не обращая внимание на наше присутствие, вновь проскочил между нами и опять исчез в дыму и уже появившихся языках пламени; секунды - и он вернулся назад с очередным комочком в зубах и исчез за корневищами берёзы. Пламя разгоралось быстро, но зверёк успел ещё дважды, рискуя сгореть заживо, буквально нырять в жаркую смесь огня и дыма, вынося и пряча за березой такие же шевелящиеся комочки. Но в пятый раз огонь полностью охватил остатки стожка. Зверёк отчаянно забегал вдоль огня, едва не задевая наши ноги и пытаясь найти окно в адской смеси огня и густого дыма, куда бы он мог проскочить, но жаркое  пламя отогнало его окончательно. Тогда он метнулся к корневищу берёзы, ещё раз остановился, обернулся на пламя и на секунду замер. В это время донёсся писк, и зверёк тут же скрылся за березой в зазеленевшей траве. Мы молчали, поражённые увиденным...
     ...«Кто это, папа?», - наконец, придя в себя, закричали мы. «Ласка! - ответил не менее поражённый случившимся папа, - зверёк такой, ласка». «А что это она таскала из стожка?». «Да-а! - вместо ответа, удручённо произнёс папа. - Натворили мы дел с этим палом, черт бы его побрал! Видно, у неё здесь под стожком гнездо с детенышами, и она  спасала их из огня!».
      Мы поняли, что случившееся огорчило папу - он чувствовал свою вину не только в том, что стал причиной разыгравшейся трагедии в семье ласки, но и в том, что мы, его дети, оказались без всякого злого умысла причастны к произошедшему. Чуть ли не со слезами мы стали предлагать поискать в прогоревших к этому времени и превратившихся в ломкую золу остатках стожка возможно живых детенышей отважной и несчастной ласки. Папа понимал, что ей удалось спасти, по крайне мере, только тех четырёх детенышей, а то, что она  пыталась ещё лезть в огонь, свидетельствовало,  что там оставались ещё, но они, без сомнения, погибли в огненном пекле. Папа сумел уговорить и успокоить нас, сказав, что на охоте и в лесу, к сожалению, случается всякое и поэтому всегда нужно быть осторожными и с оружием, и с огнём, с уважением и любовью относиться ко всему живому. «Вот видите, и я на этот раз дал промашку, недосмотрел», - он отошёл в сторону, закурил свой «Беломор», долго стоял, вглядываясь в лес и покачивая изредка головой - переживал. Потом сказал, что надо бы как следует залить все места, где ещё что-то дымится, чтобы дальше не разгорелось. За корневища берёзы, куда исчезла ласка со своими спасенными детёнышами, папа велел не ходить, чтобы больше не беспокоить и так пострадавшее ласкино семейство. «Она построит себе новый дом?», - спрашивали мы. «Конечно, - успокаивал нас папа, - и всё у неё будет хорошо, а на следующий год принесёт новый приплод». Мы, вздыхая, таскали котелком воду из ближайшего болотца, тщательно проливая остатки тлеющего сена и дымки на поляне. А затем, собрав пожитки,  пошли дальше, переживая за разорение гнезда ласки и, одновременно, восхищаясь её готовностью пожертвовать своей жизнью ради своих детей. Папу мы не винили, скорее, сами чувствовали себя виноватыми, а в правоте его слов  об отношении ко всему живому вскоре нам пришлось убедиться, и в этот раз на моём примере.    
     Мы шли, озирались по сторонам и постепенно тяжкие мысли о ласке и ее семействе покидали нас, да и было отчего, поскольку куда ни бросишь взгляд, весна брала своё и радовала свежими смолистыми запахами, зеленью распустившихся деревьев, первыми весенними цветами и словно вымытым в чистой реке голубым небом с редкими белыми кучевыми облачками - предвестниками уже близкого лета. Из попадавшихся на нашем пути лесных болотец и водоёмов с талой водой, поросших по дну изумрудной зеленью,  с тревожным кряканьем поднимались, заметив нас, уединившиеся парочки селезней и уток. Кое-где на таких болотцах мы останавливались, прятались под зазеленевшими кустами и, соревнуясь друг с другом в искусстве подманивания, до изнеможения дули в пластмассовый манок. Иногда селезни возвращались, в нетерпении барражировали кругами над верхушками деревьев, покрякивая в ответ и высматривая, где же она, которая так призывно зовёт его. Папа больше любовался этой незабываемой весенней картиной утверждения жизни, чем стрелял, но, если стрелял, то, по-моему, он, отличный стрелок, намеренно делал промахи. Мы этого не понимали и нас огорчали неудачи его выстрелов.  «Ладно, - через некоторое время сказал папа, - будет на сегодня. Нам вполне хватит и утренней добычи. Давайте-ка, пойдём. Нам ещё далеко идти».  Он закинул ружьё на плечо, взглянул на часы и скомандовал двигаться дальше.
Пересекая одну из затенённых полян, папа остановился. «Знаете, что это такое?», - спросил он нас, показывая на выделяющиеся среди молодой зелени сочные стебли какой-то травы, которая, раскрываясь  узким и длинным листом, уже кое-где украсилась белыми зонтиками соцветий. Мы, конечно, не знали. «Это черемша, - сказал папа, - её ещё называют диким чесноком, а иногда и луком. Вот, - он нагнулся и сорвал пару стеблей, - понюхайте». Мы, стукаясь лбами, втягивали, действительно, чесночный запах этого растения: «А её есть можно?». «Конечно, - ответил папа, - мы, деревенская детвора, всегда весной-в начале лета ходили в лес за черемшой. Она  полезна для здоровья и при готовке еды была кстати. Давайте-ка, наберём её с собой!». Мы с удовольствием сделали ещё один краткий привал на этой полянке и нарвали два пучка черемши - один с собой в деревню, другой - для дома, чтобы обрадовать нашу маму.
    И, чтобы больше не отвлекаться от движения по маршруту, папа предложил попробовать и другой дар весеннего леса -  берёзовый сок. В роще он выбрал крепкое, словно налитое дерево с такой белой берестой, что мне, увлекающемуся  рисованием, захотелось изобразить на ней что-нибудь такое же радостное и весеннее. А брат достал из рюкзака наш туристический топорик. «Нет, - сказал папа, - запомните, сыны, что это не топорное дело. Убери-ка его назад! Топором только погубишь дерево или поранишь его и оно долго будет болеть». Он  достал из кармана перочинный нож,  которым ловко и аккуратно затачивал нам карандаши, открыл лезвие и где-то на уровне своего пояса сделал на стволе березы небольшой надрез в виде буквы «Т». Тут же из надреза потекли крупные прозрачные капли. Потом ножом подцепил и отогнул вниз из-под верхних перекладин буквы бересту с розоватой внутренней плёночкой. Посмотрел по сторонам и, сорвав жёлтый стебель прошлогодней травы, ножом обрезал её с двух концов, сделав трубочку. Эту трубочку он вставил в самый нижний конец буквы «Т» и заполнивший разрез  сок буквально чуть ли ни струйкой полился по трубочке на весеннюю землю. «Давайте котелок!», - скомандовал папа. Котелок был немедленно подставлен под струйку. Мы были в восхищении и нам хотелось тут же попробовать берёзовый дар. Конечно, это был не автомат по продаже газированной воды с сиропом или без него, что стояли тогда на улицах наших городов и за секунды наполняли сомнительной чистоты стаканы общего пользования бьющим в нос напитком с сиропом - газировкой. Пришлось подождать, пока сока набралось достаточно, чтобы всем нам сделать хотя бы по паре глотков. Не скажу, чтобы он мне очень понравился, но в лесу, а тем более весеннем - всё казалось вкусным: и горькая черемша с луга, и сладковатый сок прямо от самой берёзы. Но прежде чем уйти, папа сказал, что оставлять дерево с открытой, пусть и небольшой, но раной – нельзя. Так  оно будет терять нужные для него в это время жизненные соки и может заболеть. Папа поковырялся рядом с корневищем в сыроватой земле, намял пальцами что-то вроде глиняного шарика, вложил его в надрез, придавил и ещё примазал поверху. «Вот так. Теперь всё будет в порядке! Идём дальше».
       Так незаметно, с короткими остановками мы проделали большую часть нашего пути. На одном из привалов папа разрешил нам пострелять из малокалиберной винтовки, которую на охоте по очереди носили мы с братом. Винтовка была трофейная, папа привёз её из  Германии, где служил несколько лет после войны. Как заядлый охотник, любящий охотничье оружие, он не мог упустить случайно попавшуюся в его руки необычное произведение оружейного мастерства - она была двуствольной с вертикальным расположением стволов. Верхний ствол - нарезной под стандартный малокалиберный патрон, нижний - гладкоствольный под "бекасиную" дробь - дома в добротных зеленоватых немецких коробках с серебристыми вензелями, медалями и какими-то готическими надписями хранились небольшие снаряжённые папковые (бумажные) патроны оранжевого цвета с золотистыми головками-капсюлями, на которых было выдавлено изображение жёлудя. Винтовка была изящная, очень легкая, короткая - чуть больше метра - и поэтому папа, приучая нас к охоте, брал её с нами в поля, леса и на озёра для того, чтобы мы могли отрабатывать меткость в стрельбе. Сам он охотился с ней редко, только зимой на тетеревов, сбивая их издалека с веток берёз.
      Мы тут же устроили с братом соревнование на эту самую меткость. Стреляли по воткнутым на краю вспаханного поля веткам, кускам засохшей земли, по изготовленным ещё дома самодельным бумажным мишеням. И, когда подошёл мой черёд, я было нацелился на вывернутый плугом засохший кусок земли, как вдруг на него села какая-то мелкая птица, по-моему, трясогузка, которая своими движениями тут же привлекла меня и я, безотчетно, сдвинув мушку на неё, нажал на курок.  Выстрел смахнул её на землю, и я увидел, как она там затрепыхалась. Отставив винтовку, я подбежал к ней: трясогузка была жива и даже попыталась убежать от меня, волоча за собой неестественно вывернутое крыло. Ужас охватил меня. Я поймал её, бегом вернулся к папе и, не зная, что от волнения сказать, просто протянул руку с птахой, вертящей в моём кулаке головой. Папа осмотрел её, вынул нож и обрезал перебитое и висевшее на коже крыло. Я заплакал. Папа, не говоря ни слова, опустил трясогузку на землю, и она, ковыляя и нелепо взмахивая уцелевшим крылом - видимо, пытаясь взлететь - скрылась в траве. «И что теперь с ней будет?», - продолжал плакать я. «Ну, что? - пожимая плечами, с неохотой сказал папа, - ничего хорошего: подберёт какой-нибудь зверь, лиса, в первую очередь». «Съест?», - в ужасе спросил я. Папа кивнул головой, а я зарыдал ещё горше. Брат был покрепче меня, но и он зашмыгал носом. «Вот, сыны, - обнял нас обоих папа, - за сегодняшний день у вас были два урока, - и, подумав, добавил, - да и у меня тоже. Надеюсь, вы их запомните». Конечно, папа имел ввиду этот ненужный и драматический пал травы, при котором чуть не погибло все семейство ласки, и мою стрельбу по невинной трясогузке.
      Уверяю вас, что я, действительно, крепко запомнил их и, хотя ещё много лет увлекался охотой, но позже,  в зрелом возрасте отошёл от этого увлечения, не осуждая и продолжая уважать  эту страсть у других. И вряд ли та неразумно погубленная мной трясогузка стала причиной такой перемены во мне, но свою роль маленькая трагедия в весеннем лесу несомненно сыграла. Да и мой папа уже никогда и ни при каких ситуациях, когда мы бывали в наших охотничьих и рыбацких походах, не вспоминал о необходимости пала травы весной - для него это тоже, видимо, был хороший урок, а, будучи страстным охотником и отличным стрелком, он стал более разборчив в стрельбе, и ему очень не нравилось применять к охоте глагол «убивать», предпочитая вместо этого глагол «добывать». Да и в целом, охота и рыбалка для него были прежде всего мостиком в тот мир, который он любил беззаветно, и любовь к которому сумел передать нам, его сыновьям, - мир природы.
     ...Вскоре мы вышли на наезженную лесную дорогу, что вела со станции. Частые многолетние березы все дальше и дальше отходили вглубь леса, сменяясь зеленеющим мелколесьем и кустарником, потом пошли поляны и заросли кустов боярышника, говорившего о том, что где-то рядом течет река, и, наконец, внизу в неглубокой долине показались крыши деревенских домов. По знакомому с раннего детства деревянному мосту мы перешли неширокую речку, ещё по-весеннему бурлящую полной водой,  над которой уже вот-вот должны были  распуститься гроздья белой черемухи. Вечерело, дым из труб топившихся печей вертикально уходил в сиреневое небо. Начинали перекликаться петухи, колхозные гуси, гогоча, возвращались с ближних полей, стоящие на улице деревенские жители, вышедшие встречать возвращающееся с выпасов стадо, приветливо здоровались с нами. Папу они знали, да и большая часть из них была в близких или дальних родственных отношениях между собой, а, стало быть, и с нами, поскольку наша фамилия происходила от названия этой деревни.
         «Вот мы и дома», - сказал папа. Я посмотрел на него и неожиданно для моего возраста, когда такие понятия, как старость и молодость, ещё непостижимы и весьма отвлечённы, вдруг осознал, нет, просто увидел, как был молод в тот чудесный, тёплый и мягкий весенний вечер на этой деревенской улице мой папа.