Случай на охоте или охота пуще неволи

Мы сидели у костра на берегу огромного озера, невидимого в плотной черноте сентябрьской ночи, пили чай и, предвкушая завтрашнюю охоту на уток, неспешно вели  разговоры об охоте. «Как думаете, сколько километров отсюда до противоположного берега?», - кивнув в сторону озера, неожиданно спросил  наш друг, который уже  много лет  составлял нам компанию, когда мы выезжали охотиться, а мы всегда были рады тому, что он ценит наше общение с ним. Днём по дороге сюда мы видели впечатляющий размах этого степного водоёма, но сейчас я засомневался в правильности моих оценок его размеров. А  папа,  большую часть своей жизни, включая годы войны, отдавший службе в артиллерии и поэтому привычно определявший расстояния без приборов, поглядев в сторону скрытого в ночи молчавшего озера, уверенно сказал, что  километра два  будет, если поперек, а если вдоль, то и все три версты. «Вот это да! - удивился я, - целое море, да к тому же еще и солёное!»  Тот край, где я тогда жил, особенно его южные степные районы, был богат озёрами - большей частью с соленой водой - и охота там на пернатую дичь в те времена была богатейшей.
Теперь, когда я представил себе размеры этого озера, густо поросшего чуть ли ни на всю ширину и длину мощным камышом, его возможные глубины, нависшую над ним бесконечную осеннюю темноту,  мне стало немного жутковато. «Да, - сказал я, - сюда надо только компанией ездить, одному здесь как-то не по себе».
«Вот-вот, - отозвался наш друг, - я как раз об этом». Он немного помолчал и, назвав ещё одно из многочисленных озёр в нашем краю, спросил, знаем ли мы его и бывали ли там. Знать-то мы знали, но бывать не доводилось. «Так вот, - сказал наш друг, доливая себе в кружку крепко заваренный дымящийся чай, - то озеро побольше этого будет, да и подальше от человеческого жилья находится. Здесь есть хотя бы та деревенька, которую мы с вами по пути сюда миновали, а у того озера  вообще ни души вокруг на многие десятки километров, - он помолчал, как будто что-то припоминая, и продолжил. - Пришлось мне как-то раз охотиться на том озере и там случился со мной один, как бы это сказать, казус, который едва ли не стоил мне жизни. Рассказать?».
Мы дружно закивали головами. Все рассказы нашего друга, человека умного и начитанного, были интересны, с долею хорошего юмора даже в тех местах, где драматизм достигал своего апогея.
«Так вот, несколько лет тому назад, - начал он, отхлебнув из кружки, - когда я был помоложе, в первых числах ноября пригласил меня  товарищ на осеннюю охоту на это озеро за северной птицей - гоголь, чернеть, красноголовики, не говоря уж о казарке - в общем за той птицей, что массами идёт с Севера, пролетает над нашими краями в конце осени и тянет на юг до самого ледостава на здешних водоёмах. Товарищ мой, опытный охотник, очень ценил это озеро как место фантастической охоты, наведывался туда регулярно и по-своему там обжился, даже держал припрятанными в прибрежных камышах две лодки-плоскодонки с веслами и шестами-тычками. Как он их туда сумел доставить? - не знаю. Наверное, местные помогли.
Я, конечно, с радостью согласился. Собрались мы, загрузились в его ижевский мотоцикл с коляской - транспорт этот по тем временам был большой роскошью для охотника - и, ёкая селезёнками на ухабистых дорогах  российской глубинки, за несколько часов покрыли более чем стокилометровое расстояние от города до цели путешествия. Приехали на берег к вечеру, поставили  палатку, заночевали и утром следующего дня «расконсервировали» запрятанные в прибрежных камышах две узкие плоскодонки и привели их в порядок. А затем, где на вёслах, а в основном отталкиваясь от вязкого дна тычками, - озеро это хоть и огромное, но глубины там небольшие, потому и заросло оно   камышовыми джунглями - заскользили по коридорам-проплывам, подыскивая себе места предстоящей охоты.
Птицы было много. Местные про всё, чего много, говорят «как грязи». Очень верное и понятное для тех мест мерило, где не то что проехать, а и пройти-то не всегда в дождь удаётся запросто. Особенно весной и осенью. А птицы, действительно, там было как этой самой грязи.
Мы при рекогносцировке даже успели пострелять, взяли по несколько голов и вернулись к месту нашей стоянки. Как следует перекусили, попили чайку и стали готовиться к вечерней зорьке - время ещё позволяло сделать короткую вылазку. Я перед этим нарезал и постелил в лодке камыш, бросил туда прихваченный из дома старый полушубок, поскольку уже было довольно холодно, а с утра  вообще морозец и ледок у берега, загрузил поесть-попить и свои охотничьи припасы. Вечером того дня ещё раз «вышли в море» и, не уходя далеко от берега, хорошо постреляли, после чего поспешили до темна вернуться к нашему бивуаку, чтобы пораньше поужинать и лечь поспать, поскольку завтрашний день был запланирован как основной на этой охоте, а, стало быть, напряженный.
Перед сном сверили наши планы на завтра. Решили, что пробудем на озере целый день, не вылезая на берег, поскольку послезавтра с утра надо будет двигаться в сторону дома. И тут мой приятель говорит, что, мол, сегодня, когда были на рекогносцировке, он обратил внимание на то, что правее или левее - уж теперь не помню - по берегу и вглубь озера птицы было даже больше, чем той самой грязи, и  ходила она там намного активнее, нежели у нашего берега. Я ещё посмеялся тогда, что это всегда так - хорошо там, где нас нет. Стоит ли, говорю, игра свеч? Туда, небось,  с километр нужно будет тычкой упираться. Нужно ли, говорю, тебе это? Здесь-то не будешь успевать перезаряжать ружьё. Нет, отвечает, всё-таки завтра туда пойду.  Заядлый был охотник! Ну, ладно, смеюсь, туда так туда, коль тебе так приспичило, а я здесь постреляю, мне больше достанется. С тем и уснули.
Утром рано, еще потемну да по подмерзшему от легкого ночного морозца песчаному берегу спустились к лодкам, не мешкая оттолкнулись от берега и пошли сначала вместе вглубь по основному проплыву, а затем он свернул в какой-то приметный ему боковой коридор и исчез в камышовой бескрайности, пообещав вернуться к палатке до вечерней темноты, а я решил встать где-нибудь в районе нашего берега, который отсюда из-за сплошного и высокого камыша уже не был виден. Здесь все места обещали отличную охоту. Я, правда, поколебался и вернулся ближе к берегу, поскольку заметил по дороге сюда примыкающий к главному проплыву привлекательный с точки зрения удобной охоты небольшой плёс, от которого было метров триста-четыреста до берега и палатки. Быстро доскользил до него на юркой плоскодонке, воткнулся насколько мог в более-менее редкую с края стену камыша, закрепившись его могучими стеблями за уключины для устойчивости, и, дождавшись рассвета и начала хода птицы, вплоть до обеда  хорошо пострелял. Потом отложил ружьё, перекусил и прилег в лодке на нарезанный камыш подремать, прикрывшись тулупчиком. Дремал недолго, поскольку хотел до темна ещё  пострелять, затем собрать с зеркала плёса и из камышей сбитых уток   и править на берег.
Стрелял я из лодки иногда с колена, но чаще стоя - высота камыша позволяла, и утка не видела меня,  да и удобнее было. Птица в этот день вела себя очень активно - ни на минуту не прекращала летать, и, как бы я ни хотел сбавить обороты, охотничий азарт был сильнее. В воду плюхались в основном тяжёлые, отъевшиеся на зиму гоголи и чернеть. Без ложной скромности скажу, что в молодые годы стрелял я не только хорошо, но и ловко. Мог бить и с правой руки, и с левой. То есть, летят утки с левой стороны, стреляю по ним с одного ствола своей «вертикалки», замечаю одновременно боковым зрением, что  налетают с правой, перекидываю ружьё направо и бью со второго ствола. И ведь  промахи давал редко!
А дело шло к вечеру. День осенний короток. Ну, думаю, ещё немного постреляю и всё - поплыву к нашему бивуаку. А утки налетают то оттуда, то отсюда. Азарт опять захватил меня! Вы же знаете, сами охотники, как бывает трудно остановиться. Всё думаешь, вот сейчас последний выстрел и закругляюсь. И тут же нарушаешь своё  обещание. Вот в один из таких моментов сложилась буквально секундная ситуация, когда я выстрелил по налетавшим над моей лодкой слева паре или тройке быстро с характерным посвистом рассекающих воздух крыльев гоголей, и тут же, в секунду, перебросив ружьё в другую сторону, разрядил патрон второго ствола по замеченной мной в последний миг справа другой паре уток.
Но попал я в них или нет - это я уже увидеть не успел, поскольку в тот же момент что-то тёмное и тяжелое ударило меня куда-то в область левого плеча и груди, больно и хлёстко смазало по лицу, и я, ослеплённый и, буквально, отключившийся, потерял равновесие в покачнувшейся лодке и полетел спиной в воду, не  выпуская из рук ружьё. За мной перевернулась и обильно зачерпнувшая озёрную воду и сама лодка. Но это я понял, когда, очнувшись от неожиданного удара, осознал, что  нахожусь в воде, и прямо перед моим носом покачивается отшлифованное прибрежным песком днище плоскодонки и гигантскими деревьями уходит в небо камыш. Ружья в руках у меня уже не было - я упустил его в воде. Первые секунды этого кораблекрушения были ужасными, поскольку я потерял все привычные на твёрдой почве ориентиры и, приходя в себя после удара,  не мог скомпоновать в гудящей голове полную картину произошедшего и сообразить, что необходимо немедленно предпринять. Первое, что я начал понимать -  это то, что я живой и не тону, поскольку  почувствовал, что стою на цыпочках, едва касаясь - не знаю уж какого дна, - но дна, что вода доходит мне, практически, до подбородка и я вцепился в осклизлость перевёрнутой  плоскодонки. Глубина в этом месте у камыша оказалась спасительной.
Второе, что я понял - это кто или что сбросило меня в воду. Рядом с днищем лодки покачивался на воде сбитый первым моим выстрелом крупный гоголь, траектория падения которого пришлась как раз в моё плечо и грудь, плюс ускорение падающего тела, то есть к отдаче ружья добавилась ещё и чистая физика! Уж потом я понял, что мне тогда крупно повезло - если бы эта, килограмма в три тушка гоголя пришлась  мне не в грудь и плечо, а в голову, то я бы сейчас вам эту историю не рассказывал.
В моей уцелевшей голове наряду с этими мыслями  шла работа над действительно жизненно важным для меня русским вопросом - что делать? Кричать было бесполезно, поскольку крик-то не шёл из сдавленной водой груди, да и звать было бесполезно. Мой товарищ был очень далеко отсюда, - а другого понятного сигнала беды я ему подать не мог. Сначала пришла лихорадочная мысль попытаться выбираться отсюда на своих двоих - чистое безумие, так как таким образом мне бы не удалось преодолеть расстояние до берега: где-то может быть и мельче, но и глубже тоже, да и дно на самом деле было опасно вязким. Тем более, что намокшая одежда - тёплая куртка и полные воды  забродные сапоги  пудовыми гирями тянули меня вниз. От них нужно было освободиться в первую очередь. Это была следующая мысль. Невольно хлебая солёную воду озера, мне удалось одной рукой - другой я держался за днище лодки - расстегнуть и сбросить с себя куртку. Стянуть высокие охотничьи сапоги без помощи рук, да ещё и в таком положении  было  просто невозможно, и я остался в них.
Согласитесь, ситуация моя была аховая: в горько-солёной ноябрьской воде огромного  озера, в надвигающихся сумерках холодного предзимнего вечера, в нескольких сотнях метрах от берега барахтается оглушенный ударом и пока ещё не пришедший окончательно в себя человек, инстинктивно вцепившийся за  перевёрнутую лодку, как за единственное, что даёт ему возможность не утонуть. Вокруг озера на бесконечные вёрсты раскинулась молчаливая степь - и никого!  Тем не менее, в этой отчаянной ситуации голова работала, кажется, быстрее, чем обычно - меня подгоняло простое человеческое желание выжить. Я, собравшись с духом, заставил себя успокоиться, не паниковать и лучше подумать, что мне нужно предпринять. Это дало результаты. Все взвесив, я понял, что перевернутая лодка - мой единственный реальный путь к спасению. Более того, я решил не пытаться забираться на её днище, - что, собственно, вряд ли бы мне удалось, да и не помогло бы выбраться на сушу. Она сбросила бы меня со своего осклизлого днища или, перевернувшись в исходное положение, окончательно затонула.  А вот попытаться попробовать вернуть её иным путём в исходное положение и, поддерживая снизу, вычерпать хотя бы немного воды, чтобы придать  лодке  хотя бы какую-нибудь устойчивость - было бы шансом на спасение. Надежда на успех такой операции была зыбкой - это дело могло оказаться достаточно сложным. Но в моем положении выбирать не приходилось - надо было, как бы это ни звучало пафосно, бороться за жизнь. Сначала, когда я хотел перевернуть её, хватаясь за борт, то никак не получалось, да и, честно говоря, было рискованно - перевернись лодка, меня бы придавило, а, стало быть, утопило. Было легче  сделать это, зайдя с кормы. Слава Богу, что такого рода лодки не очень тяжелы и  даже кажутся не совсем надежными на суше из-за своих размеров - они узки и у них низкие борта! Но для передвижения по камышовому озеру с тычкой и вдоль береговых отмелей – лучше  такой лодки-плоскодонки и не придумать!
Теперь же эта конструкция сыграла в мою пользу - деревянная лодка не сразу, но после нескольких попыток, стоивших мне, буквально, нечеловеческих усилий и полведра проглоченной солёной озёрной воды - поскольку я постоянно, пытаясь найти хоть какую-нибудь опору, проваливался в илистое дно, - всё-таки перевернулась, как я и хотел, и  оставалась на плаву заполненная водой по уровню озера и только лишь края бортов выступали при её покачивании. Но другого выхода у меня не было, и поэтому я, барахтаясь, сумел  насколько возможно загнать лодку носом дальше в густой камыш, чтобы придать ей хоть какую-нибудь устойчивость и приподнять этот самый лодочный нос над водой. Да и сам я, тоже сместившись к камышу, где стоять на цыпочках было половчее, начал, держась за прочные стебли ближайших ко мне этих озёрных растений и подпирая плечом днище, пригоршнею ладони свободной руки выбрасывать воду из лодки. Сколько времени у меня ушло на то, чтобы почувствовать, что ее борта заметно приподнялись, я не знаю. Был как в тумане. Но теперь я уже мог более уверенно  взяться руками за корму плоскодонки, немного подтянуться и продолжать активнее выплёскивать воду,  вообще потеряв счёт времени. Когда я понял, что лодка уже достаточно высоко вышла из-под воды, я минут десять, отдыхая, поскольку сил у меня, казалось, не было совсем, повисел в свободном плавании на корме, уже не касаясь ногами илистого дна, и, собрав последние силы, рывком подтянулся, переполз через кормовое сиденье и свалился в воду, но уже в ту, что оставалась в лодке. Поначалу я не мог встать и лежал, приходя в себя и не чувствуя ни воды, ни ног, ни рук, повторяя какую-то фразу, что-то вроде "получилось". Отдышавшись и понимая, что, хотя опасность лежать на дне озёра вместе с моими утонувшими охотничьими причиндалами меня, похоже, и миновала, но в безопасности я окажусь лишь только тогда, когда почувствую под  ногами твердь берега, я заставил себя встать. Надо было освобождать лодку от оставшейся воды по максимуму, но черпать её оттуда было нечем - только мои руки. Тут же пришла мысль использовать для этого сапоги. Поднатужившись, сумел стащить с одной ноги сапог и им завершил осушение моего плавсредства. Вёсла и тычка плавали рядом и я без проблем достал их. Теперь можно было бы и грести к берегу. Но даже в этой ситуации мне не хотелось оставаться  без ружья - всё-таки я охотник и вы должны понять меня. Лезть опять в воду и не хотелось и, скажу честно, было страшновато после моего кувырка туда и проделанной работы по вызволению лодки из перевернутого положения. Но раздумывал я недолго. Решившись, воткнул в илистое дно рядом с лодкой тычку, сбросил с себя кое-что из мокрой на мне верхней одежды, стянул остававшийся на ноге другой сапог и через корму осторожно спустился в теперь уже сроднившуюся со мной водную стихию. Опять встал у лодки и, держась для уверенности за тычку, начал, приседая, нырять и шарить вокруг себя рукой. Слава Богу, что вода здесь была стоячая и всё, что утонуло, не могло быть растащено течением. Мне повезло, поскольку я чуть ли ни сразу  наткнулся на ружьё, вытащил его и забросил в лодку, а заодно  ногой нашарил и поднял рюкзак, а куртку и полушубок, плавающие пузырями рядом, подтащил тычкой. Патронташ, сумку с термосом, продукты и другую мелочь я искать не стал, да  и не до того мне там было. Влез знакомым мне путём в лодку и, не мешкая, поскольку ноябрьский холод на открытом воздухе  вовсю давал о себе знать  -  в воде-то было теплее, -  усиленно погрёб по проплыву к берегу. Вот уж была скорость! Уткнувшись в берег и схватив в охапку спасенные вещи, побежал к палатке, возле которой чернела куча золы и углей от  потухшего  костра. Разумеется, что все источники огня, которые были у меня, намокли или остались лежать на дне. Я залез в палатку, перевернул всё, что мы оставили перед выходом в озеро и, к счастью!, нашел в одном из внутренних карманов самой палатки спички.
Через короткое время мне удалось разжечь костёр, подтащить к нему и положить в огонь какой-то полусгнивший остаток ствола дерева, который я  нашел чуть в стороне от берега. Костёр вскоре занялся по-серьёзному, я натыкал вокруг него  в землю собранные на берегу палки и сучья, развесил на них одежду и сапоги, для чего мне пришлось раздеться догола и, чтобы не замерзнуть, бегать самому вокруг костра. Попытки укрыться от холода в палатке не давали того эффекта согревания, как мои упражнения у открытого огня...
...Как раз в это время из главного проплыва на береговой плёс выплыла лодка моего товарища.
Как он потом говорил, увиденная им картина голого человека на берегу, в холодный ноябрьский вечер бегающего вокруг костра, сначала навела его на мысль, что я просто сошёл с ума. Но, когда, ошеломлённый, он выскочил из лодки и чуть ли ни бегом, но всё же на всякий случай стал осторожно приблизился ко мне и увидел, что я - это я, причём без всяких признаков помешательства на интеллигентном лице, то тут же сделал всё, чтобы помочь мне согреться, поделившись имевшейся у него запасной одеждой и лежавшим в его лодке  спальным мешком,  напоил меня горячим чаем из термоса и кое-чем из чрезвычайного запаса.
Спать в наступившую ночь пришлось мало - мы всю ночь поддерживали огонь в костре, пытаясь к утру  просушить мои вещи. В итоге до конца высушить всё не удалось, но того, что немного подсохло, хватило мне, чтобы доехать в коляске мотоцикла до дома, хотя комфортной эту многочасовую поездку я назвать не решаюсь: пошёл первый, к тому же обильный снег, да ещё и с холодным ветром.
Разумеется, в самый критический момент того происшествия, когда я ошарашенный очутился в осенней и достаточно глубокой для такой ситуации воде, мне никто не помог, и я сумел выкарабкаться из неё сам, но, если бы я - голый и замерзший - оказался один на этом огромном озере, да ещё и в это промозглое ноябрьское предзимье, то не уверен, что сумел бы элементарно выжить после этого купания и жутчайшего стресса, даже если бы мне и удалось каким-нибудь немыслимым способом выбраться на берег.
После того случая я всегда езжу в такие дальние поездки на охоту только в компании моих друзей и товарищей, то есть таких же любителей охоты, как  и я сам. И стараюсь держаться рядом. Надежнее и веселее. Поэтому я всегда рад и всегда откликаюсь на ваши предложения поехать на охоту вместе.
Такая вот была со мной история».
Он замолчал, потом выхватил из костра горящий стебель какой-то степной травы, прикурил от него сигарету и, улыбнувшись, посмотрел на нас.
Мы молчали, переживая в себе то давнее событие, случившееся с нашим другом на охоте, страсти, которой мы все были тогда преданы. Молчало в темноте и огромное ночное озеро, казавшееся сейчас, после его рассказа,  ещё. более недружелюбным и таившим в себе неведомые опасности.
Но это молчание длилось недолго. Пошли другие рассказы  и вскоре мы уже вновь были настроены на завтрашний день, поскольку знали, что когда наступит утро и, дай Бог! выглянет сентябрьское солнце, - всё преобразится, заблестит, а кое-где и заголубеет по-летнему  вода, свежо зашумит пока ещё чуть тронутое желтизной зеленое море камыша, над озером медленно поплывут в синеве неба не желающие уступать место осени белые кучевые облака и вместе с ними  уйдут все наши ночные страхи и сомнения, и мы с удовольствием проведём нашей дружной компанией несколько дней на охоте, которая, как известно, пуще неволи!