Сказка про крылья. Эпизод 13

___________________________
Сказка про крылья. Эпизод 13.

После того, как Наташа сказала, что беременна, жизнь для нее и в самом деле стала полегче. Муж прекратил принуждать ее к сексу, оставил в покое с издевками, начал внимательнее относиться к ее питанию и стал выделять дополнительные деньги, чтобы она могла купить себе что-нибудь, что входило в прихоти беременных.
Наташа из этих денег даже смогла сэкономить немного, что пополнило ее шкатулку. Но все равно она понимала, что времени остается немного: еще три-четыре, максимум, пять недель - и ее обман выйдет на свет.
За это время она должна что-то решить. Но что? Единственное, что она решила определенно - так больше продолжаться не может. Она больше не может жить такой жизнью. Что тогда? Попытаться поговорить с мужем серьезно, уговорить его пойти вместе к семейному психологу, обсудить, почему у них перестала ладиться жизнь, поискать пути, как это можно исправить… но Наташа сильно сомневалась, что Геночка согласится признать, что у него есть какие-то проблемы. Скорее наоборот, он отыщет проблемы в ней самой, как это уже стало у него привычкой.
Попросить отца поговорить с ним по-мужски? Тогда придется объяснять, что именно не так в их семье, а она даже сама себе толком не могла это сформулировать. “Все изменилось, он изменился” - разве эти слова могут передать, какой несчастной она себя чувствует, в каком напряжении живет, как устала от положения мышонка, с которым играет жестокий кот, не отпуская и не убивая, а раз за разом накладывая на нее свои когти, а у нее замирает от страха и боли сердце, парализует волю и сознание, и она становится похожа на забитое животное, мечтающее только о том, чтобы уже наконец закончились эти страдания так или иначе. Ведь для окружающих, включая ее родителей, их семья по-прежнему образец, эталон. Ее персональный ад открывается только для нее за закрытой дверью. Все остальные видят милого, воспитанного, безукоризненно вежливого и внимательного человека, прекрасного мужа и отца, приятного собеседника, отличного специалиста, доброго приятеля и вообще “вот такого парня!”
Самое главное, у нее нет времени хорошенько все обдумать и разобраться, чего же она хочет. И, пока она рядом с мужем, у нее нет возможности подумать, она словно впадает в летаргию при нем. Так может, с этого и начать?
Может, попросить маму разрешить им с Дашей  пожить недельку у них, сославшись на то, что Геночка много работает и ему нужен абсолютный покой? Во-первых, это даст ей необходимое для раздумий время, во-вторых, покажет мужу, что она тоже не всегда сахар и способна на поступки, а в-третьих, это прояснит, насколько серьезно у Гены с той, другой женщиной. Что для него окажется важнее, что он выберет - семью или любовницу, если поставить его перед выбором.
Решив так и поступить, Наташа стала потихоньку складывать все необходимое для себя и для Даши.
Конечно, ее вранье откроется очень скоро, но выставить их с дочерью из дома у мамы не поднимется рука, а она, Наташа, сможет в доверительных беседах с мамой рассказать, какова на самом деле ее “счастливая семейная жизнь”. И тогда… тогда будет намного проще принять решение.

***

Когда Гена вернулся с работы в тот вечер, Наташа не вышла к нему в прихожую, пользуясь маленькими преимуществами, которые он ей предоставил, как будущей матери его наследника. Но и он не окликнул ее, как обычно, а немедленно прошел в комнату и позвал Дашу.
Встревоженная Наташа выглянула из кухни.
Муж, присев перед дочерью, внимательно глядя ей в глаза, спрашивал: “Дарья, расскажи папе про дядю, с которым мама вчера разговаривала. Что это за дядя? Давно он говорит с мамой?”
Испуганная Даша отвечала: “Это дядя Дима, он спас моего Масика, когда Масик залез на дерево…”
“Давно это было?” - допытывался Гена.
“Давно, - закивала головой Даша, - когда мы в парке гуляли, а Масик убежал”.
Муж бросил на Наташу быстрый взгляд.
“А потом вы видели этого дядю Диму?” - продолжал он допрашивать ребенка.
“Да, видели, - нерешительно подтвердила Даша, посмотрев на маму, - он поздоровался и свою собаку разрешил погладить”.
Гена оставил дочь в покое и подошел к жене. Ей вдруг стало невыносимо страшно, как будто ее окружила стая беспощадных хищников, готовых растерзать ее в клочья.
“И? - спросил муж, усмехаясь, как палач. - А что наша мама расскажет про этого дядю? И про будущего ребенка? Что же ты молчишь, жена?”
Наташу словно парализовало. Она не знала, что говорить, что отвечать на такие чудовищные обвинения.
“Значит, пока я работал на семью, ты за моей спиной хвостом крутила? Так? И чей же это ребенок, жёнушка? Мой или не мой?” - продолжал он допрос.
Наташа, задохнувшись, ничего не могла ответить, хотя ее разрывало от обиды, от несправедливости происходящего.
Муж опять повернулся к Даше: “Этот дядя Дима приходил к вам в гости, когда папа был на работе?”
Испуганная, сбитая с толку Даша ответила: “Нет, не приходил, он только во дворе был с нами”.
“Значит, ты с ним виделась не дома, - констатировал Гена, - бегала по кустам? Так, что ли? Чей это ребенок?! - вдруг заревел он, глаза налились кровью. - Отвечай, сука! Шлюха, тварь, бл… площадная!”
Наташа попятилась и села на кухонный диванчик. У нее подкосились ноги.
И вдруг в ее голове словно взорвалась сверхновая. Щеку с левой стороны обожгло дикой болью, голова мотнулась и стукнулась о стену. Еще никогда в жизни Наташу не били, особенно по лицу.
Она не могла поверить, что он поднял на нее руку.
А Гена, ударив, словно отрезвел. Он стал метаться по кухне, повторяя: “Это ты меня довела! Ты довела! Дрянь, шлюха, бесстыжая… ты виновата, довела”.
На крик прибежала отчаянно ревущая Даша и прижалась к матери.
Муж оторвал ребенка от Наташи, унес в комнату, там начал успокаивать, пока Даша кричала: “Мама! Я хочу к маме!”
Наташа закрыла лицо руками. У нее не было сил даже на слезы.
Как сквозь вату она слышала плач дочери и раздраженный, на повышенных тонах голос мужа.
Потом маленькие руки обхватили ее за шею.
“Мамочка, мамочка, - лепетала Даша и целовала Наташины руки, закрывающие лицо, - мамочка моя, любименькая…”
В кухню ворвался Гена.
“Дарья, марш спать! Сию же минуту!” - закричал он и снова попытался оторвать Дашу, но она с отчаянным криком вцепилась в мать.
Ощутив, с какой силой муж тянет дочь, Наташа очнулась и обхватила девочку, прижала к себе.
“Отпусти ее, - сказала она с такой ненавистью, что муж опешил. - Отпусти, убью”.
Она схватила со стола нож, в самом деле готовая пустить его в ход.
Гена отступил.
“Ненормальная, - выплюнул он сквозь зубы. - Ненормальная шлюха и психопатка”.
Он развернулся и вышел из кухни.
Наташа и Даша еще посидели обнявшись, потом с трудом, через ломающую тело боль, Наташа на руках отнесла дочь в ванную, помогла умыться, Даша ни на секунду не отпускала ее руки. Посмотрела в зеркало. Щека опухла, глаз заплыл, губа раздулась и во рту стоял вкус крови.
Наташа умылась сама и отнесла Дашу в детскую.
“Мамочка, полежи со мной, - попросила девочка, - мне страшно, не уходи. Полежи со мной”.
“Я не уйду, моя родная, не бойся. Ничего не бойся, когда я с тобой”.
Наташа укрыла ее и устроилась рядом на маленькой кровати, накинув на себя плед. Даша обняла ее за шею, прижалась. Пришел Масик, лег Наташе под спину, замурлыкал.
Даша уснула. Наташа долго не могла заснуть.

Никогда никто не бил ее, даже в детстве, потому что у нее была сестра. С сестрой они были непохожи. Сестра Катя росла хулиганкой и авантюристкой и всегда сестра за нее заступалась, если во дворе кто-нибудь пытался обижать Наташу, круглую отличницу и послушную девочку. Отец, выведенный из себя проказами Кати, иногда грозился “налупить” ее по заднице, но угрозы так и оставались угрозами. После школы отличница Наташа пошла в институт, за дипломом, а хулиганка Катя немедленно выскочила замуж за “непутевого” и родила одного за другим двух мальчишек. Но связь между ними оставалась крепкая, Катя всегда была готова встать на защиту сестры.
Наташа росла в полной уверенности, что людей нельзя бить, как это возможно - ударить живого человека? Даже в детских потасовках она не принимала участие.
Так как же можно ударить близкого, родного, любимого человека, причинить не просто физическую боль, а смять и унизить душу, растоптать достоинство, заставить вместо любви чувствовать страх, сжимающий тисками все мышцы?
Выходит, она ошибалась и для Гены она никогда не была близкой, любимой и родной…

Она проснулась утром, когда муж собирался на работу. Он гремел чем-то в кухне, бормоча себе под нос. Наташа, уже проснувшись, лежала в той же позе, в какой проспала остаток ночи, хотя у нее невыносимо затекло все тело. Она дождалась, пока Гена ушел, хлопнув на прощание дверью, тогда встала и стала собираться.

Сумка с вещами, свой паспорт, детское свидетельство о рождении. Шкатулка с украшениями и маленьким запасом денег.
Замазать синяк на лице. Покормить притихшую Дашу. Посадить в переноску кота.
Они вышли на улицу и пошли в сторону автобусной остановки, Лера незримо за ними последовала.
Когда Наташа позвонила в дверь родительской квартиры, мама, отворив дверь, радостно воскликнула: “Ай да сюрприз! А что же не сказала, я бы пирог испекла!” - но заметила непривычно бледное, с синяком под глазом лицо дочери, сумку и переноску с котом и радость сменилась тревогой.
“Что случилось? - спросила она. - Почему вы с вещами?”
Наташа, стараясь не разрыдаться прямо в прихожей, поставила сумку и переноску на пол и стала снимать обувь.
“Юра, - позвала мама, - поставь чайник”.
В прихожую вышел отец. Даша немедленно вскарабкалась к деду на руки, и они отправились на кухню ставить чайник.

“Он меня ударил, - со слезами говорила Наташа, - сначала он назвал меня шлюхой, а потом ударил…”
“За что он тебя ударил? - поинтересовался отец, катая желваки на щеках. - Что ты такое сделала?”
“Я ничего не сделала!” - плакала она.
“Что ж, он тебя просто на пустом месте ударил?” - настаивал отец.
“Да отстань ты от нее, - махнула на него рукой мама, - пусть хоть чаю попьет спокойно. Ната, дочка, может, ты в самом деле как-то спровоцировала? Чтобы такого мужа, как твой Геночка, довести… чтобы он тебя ударил…”
“Мама, он совсем не такой, каким вам кажется, он стал совсем другим человеком…”
Отец нахмурил брови: “Что значит - стал? Если был такой, а стал другой, значит, что-то произошло, что он изменился, значит, что-то в семье пошло не так. А раз в семье что-то пошло не так, значит, это твой недосмотр. Кто семью держит? Женщина! Верно, мать? Женщина семью хранит и бережет, женщина за семью отвечает. Такая женская роль в семье. Видно, не очень ты хорошо справлялась, Ната, раз такой хороший муж у тебя взял да и испортился…”
Наташа молча смотрела в чашку с чаем, слезы катились и капали в чай.
Мама потянула отца за руку и вытолкала того из кухни, шепча: “Иди Кате позвони, пусть приедет после работы. И оставь ты ее сейчас в покое, ради Христа, пусть успокоится, что ты ей плешь проедаешь. Иди-иди, с Дашуней поиграй, а еще лучше, иди с ней погуляй…”
Отец, выпихиваемый из кухни, сопротивлялся, пытаясь договорить: “Что ты меня толкаешь? Я что, не так сказал? Муж в семье голова, а жена шея - куда шея повернется, туда и голова смотрит!”
“Иди уже, шея с головой! - шипела мама. - Иди звони да гулять отправляйтесь!”
Отправив супруга на прогулку с внучкой, мама присела возле Наташи, обняла и стала гладить по голове.
Всхлипывая, запинаясь, вздыхая и вытирая слезы, Наташа стала рассказывать маме про свою жизнь в последние несколько месяцев, каким чужим стал Гена, как он изводил и издевался над ней, как обвинил в измене и в том, что ребенок не от него…
“Ребенок? - удивилась мама. - Какой ребенок? Ты тоже ждешь ребенка?”
Наташа запнулась, не зная, стоит ли говорить матери, что никакого ребенка она не ждет, но не решилась, просто кивнула.
“Деточка моя, - мама поцеловала ее в макушку, - а почему Гена решил, что ребенок не его?”
Наташа попыталась объяснить про котенка, про его спасителя, молодого человека с собакой, про то, что этот человек случайно оказался в их дворе, и они просто поздоровались и немного поговорили. Что они разговаривали всего лишь три раза, а потом он проводил их с Дашей до подъезда…
“Ната, Ната, - сокрушенно сказала мама, - вот видишь? Ты же сама довела мужа тем, что разговаривала с посторонним мужчиной! Как же можно? Ты - замужняя женщина, мать, не маленькая уже, а так себя ведешь…”
Наташа подняла голову: “Как я себя веду? Как? Я не сделала ничего плохого, неужели я даже не могу ни с кем поговорить? Я никуда не хожу, кроме магазина да двора, моим красным дипломом скоро можно будет мебель подпирать, мама! Чтоб не шаталась! - она уже почти кричала. - Я живу, как в тюрьме, я за каждую потраченную копейку отчитываюсь, за каждую! Мне даже на прокладки надо деньги выпрашивать. Что мне толку, что он зарабатывает, если я этих денег не вижу и не увижу? Не пьет? Да, не пьет. Не гуляет? Как бы не так. Святой! У святоши кто-то появился в последнее время…”
Мама ахнула: “Другая? А ты откуда знаешь?”
Наташа ощутила невыносимую усталость.
“Я чувствую, - сказала она, - чувствую. Пахнет от него чужой женщиной. Мама, я устала, я ночь не спала почти. Я пойду лягу”.

Мама захлопотала: “Пойдем, я тебе в вашей комнате постелю”.
Мама провела Наташу в “вашу комнату”, превращенную в спальню после того, как дочери выросли и ушли жить своими семьями.
Наташа легла, повернулась набок. Мама тихонько вышла за дверь, а Лера незримо присела на кровать. Она погладила Наташу по волосам. Наташа не могла это почувствовать, но ощутила тепло и покой, как будто на волосы к ней лег солнечный зайчик, проскользнул от лба до затылка и обратно, и от этого теплого прикосновения ее измученный мозг окутало мерцающим покрывалом сна и понесло-понесло над землей, над океанскими островами, над величественными горами, под ней парили орлы, в волнах стремительно кувыркались дельфины, она летела, раскинув руки, совершенно счастливая, свободная и смеялась в полете.
Когда проснулась, на дне ее памяти солнечным зайчиком бродило воспоминание, но ей не дали времени извлечь его наружу.

“Проснулась? - фальшиво-бодрым голосом осведомилась мама. - Ты хорошо поспала. Голодная, наверное? Вставай, пойдем кушать”.
Наташа встала и вышла в большую комнату. Ей показалось, что там толпа народу, хотя там, сидя вокруг накрытого стола, кроме родителей, была Катя с круглыми глазами, Гена с огромным букетом в вазе и Даша на коленях у деда.
Наташа почувствовала себя, как еретик, который шел себе на ужин в трактир, а нежданно-негаданно угодил на судилище инквизиции.
“Садись, Ната, - тем же фальшиво-бодрым голосом пригласила мама, - что тебе положить? Курочку или котлетку? Вот салат, картошечка молодая с укропчиком, как ты любишь… Ну не сидите, - обратилась она к остальным, - накладывайте себе сами, что хотите!”
Все потянулись с тарелками к блюдам, заговорили. Гена, продолжая держать в вазе букет, не сводил с нее глаз. Куда подевался тот монстр, что вчера рычал и шипел на нее и ударил ее по лицу? Теперь перед ней был провинившийся, напрудивший лужу на ковре щенок. И глаза такие же щенячьи, жалостливые-жалостливые. Спохватившись, он протянул ей букет прямо с вазой. Все смотрели на нее, ожидая, что она примет цветы, и Наташа взяла вазу и поставила ее на скатерть.
“Давайте выпьем по чуть-чуть! - хлопотливо сказала мама. - Юра, разлей”.
Отец разлил по рюмкам водку.
“Выпьем за семью!” - сказал он.
“И за взаимопонимание, - многозначительно сказала мама, - и за счастье”.
Все выпили, Наташа поднесла рюмку к губам и отставила нетронутую.
Потом ужинали, как обычная семья, собравшаяся по праздничному поводу, хвалили хозяйку, звенели вилками о тарелки, потом мама и Катя, жестом усадив Наташу назад, собрали и унесли на кухню тарелки и блюда. А потом отец начал речь.
“Ната, - сказал он, - мы с Геной поговорили как мужчина с мужчиной… в общем, так. Такого больше не повторится, он мне обещал. Он жалеет, что сделал то, что он сделал. Он извиняется… - отец значительно посмотрел на зятя, и Гена покаянно закивал головой. - Так что предлагаю забыть все это и начать снова, с чистого листа. Ни у тебя, ни у него никого на стороне нет, так, Гена? - и Гена опять закивал. - Милые бранятся - только тешатся. Это непростительно, конечно, что он тебя ударил… - отец опять выразительно посмотрел на зятя, Гена лицом изобразил душевную боль. - Я своих девочек в жизни пальцем не тронул и тебе не позволю, зять, договорились?” - и зять прижал руку к сердцу в знак того, что жизнью клянется.
Отец посмотрел на него со строгостью и удовлетворенно закончил: “Поэтому не стоит из-за всякого пустяка, одной сплетницы и женского легкомыслия ломать семью и оставлять детей без отца”.
При слове “детей” сестра Катя изумленно вытаращила было на Наташу глаза, но Наташа взглянула на нее коротко, и Катя немедленно захлопнула рот и слегка опустила ресницы в знак согласия и заговора.
Отец пристально смотрел на зятя, побуждая того к действиям. Гена заговорил. Он поднялся для пущего эффекта и начал. Все свои способности, которые помогали ему уговаривать клиентов на денежные вложения, все обаяние, все умение убеждать он вложил сейчас в свою покаянную речь.
Он разливался соловьем, просил прощения, оправдывался сложной ситуацией на работе, нервным напряжением, обвинял Розалию-Энцефалит, спровоцировавшую его на скандал своей клеветой и пустословными обвинениями, клялся, что теперь нет у него ни малейших сомнений в отцовстве… подпустив драматизма в голос, признавался, что всю ночь не спал, думал, раскаивался и только нежелание тревожить сон любимых, самых дорогих для него девочек помешало ему прийти ночью или утром молить о прощении. И как он горевал, когда ему позвонил тесть и сообщил, что любимая у родителей, и какую ужасную, непростительную ошибку он совершил, но, если хоть капелька любви, великодушия и всепрощения осталась в Наташином сердце, то он сделает все, чтобы искупить, исправить, заслужить…

Наташа смотрела в стол, пока он распинался.
Сил не было смотреть на него. Пение сирен, думала Наташа. Пение сирен, чтобы заманить ее кораблик на рифы, а потом растерзать и сожрать. Как знакомы ей эти интонации… вот сейчас он сделает паузу (он сделал паузу), а вот сейчас возвысит голос (возвысил) для придания особенного значения сказанному. А вот сейчас он обводит глазами аудиторию. И нотки самолюбования, потайного удовольствия от собственного красноречия, от сознания, какое впечатление он производит на слушателей. Как же они не слышат этого? Кто-то внутри нее сказал: “А как ты не слышала этого все эти годы? А ведь ты жила с ним бок о бок, спала с ним, родила ему ребенка, ты была к нему ближе всех и ничего не видела и не слышала. Или - не желала слышать?”

Наташе хотелось крикнуть: “Все вранье! Все неправда. Вчера он был настоящий, а сегодня насквозь фальшивый. Вчера вечером я видела его настоящее лицо и я не хочу возвращаться к нему!”
Гена умолк. Наступила тишина. Наташа почувствовала, что все в комнате смотрят на нее, и подняла глаза.
Мама сияла. Отец выглядел довольным. Даша переводила испуганный и озадаченный взгляд с Гены на Наташу. Только Катя, кажется, начала догадываться, судя по ее сосредоточенному виду.
“Не поняли, не поверили, - с горечью подумала Наташа, - конечно, как же можно поверить, что снаружи няшка-обаяшка, а внутри - крокодил с хвостом. Крокодил Гена. Что же мне делать? К родителям идти бесполезно, сами обратно отвезут. У Кати повернуться негде, да и найдет он нас там в два счета, а делать что-то надо и при этом быстро”.
Наконец Гена, поняв, что жена кидаться ему на шею не собирается, подошел к ней и пафосно опустился на колено.
“Как театрально, как мелодраматично!” - прокомментировал кто-то внутри.
Гена взял ее неподвижную руку, поцеловал и сказал с надрывом: “Прости меня, любимая! Я себя никогда не прощу, но ты прости своего ужасного, глупого крокодила!”
Наташа наконец посмотрела в глаза, которые так когда-то любила, и они показались ей фальшивыми, как защитные щиты на орудийных портах судна-ловушки. Доверься, приблизься, и ударит залп, разнося тебя в клочья.

“Что ж, - наконец сказал миролюбиво отец, - помиритесь, молодые, и больше не ссорьтесь! А если что-то промеж вас и выйдет, - в какой семье не бывает, да, мать? - то решайте миром. Сами не справитесь, мы поможем. На то и семья. Что, пора по домам? Гена, Ната, Катю домой завезете?”
“Конечно, завезем, отец, - уверил Гена, - где твои вещи, любимая?”
Мама вынесла сумку и переноску с Масиком.
Гена протянул руку взять сумку, - крепкое запястье, длинные пальцы, белый манжет офисной рубашки, - Наташу обожгло воспоминанием, как вчера эта сильная рука со всего размаху хлестнула ее по щеке, разбила губу и самооценку.
Вдруг она обратила внимание на его ногти, длинные для мужчины, полированные, как будто покрытые лаком, - Наташа впервые заметила этот блеск, - почему она не замечала этого раньше? Как же он любит себя, даже полирует ногти, насмешливо сказал кто-то внутри ее головы, кто-то, кто вчера вылупился из разбитой скорлупы семейного яйца.

Почуяв приближение темного, Лера исчезла заблаговременно, и за всей семейной сценой наблюдал с безопасного расстояний Васильич.
“Твоя подопечная прошла точку невозврата,” - сообщил он Лере.

___