Европа

 Колеса моей машины шуршали по обледенелой ленте шоссе. Мартовское солнце понемногу отогревало промерзлую землю, но ночи стояли еще морозные и черные. Зима в этом году отступала неохотно, сопротивляясь, будто надеялась на победу.

Я ненавидел зиму. Ненавидел снег, заледеневшую дорожную грязь на обочинах дорог, холод, все эти, якобы, чудесные зимние пейзажи. С наступлением осени мною овладевала беспричинная тоска. Она возникала так же неожиданно, как пропадала. Однажды утром я просыпался с тяжелым камнем на груди и носил его с собой недели или месяцы, пока невидимая могущественная длань не переносила этот валун на другого человека.

С Катей мы тоже расстались зимой. Я помнил число и год, и даже час. Ведь когда она висела на мне в слезах, я разглядывал циферблат настенных часов. Нужно было поступить совершенно иначе, но смирению и доброте жизнь научила меня позднее. Почти пятнадцать лет прошло, а ощущалось, будто всего два или три года.

В квартире ничего не поменялось с тех пор: та же мебель, та же постель, то же расположение книг и безделушек на полках. Под окнами — все тот же проспект, шумный и пыльный. Недавно его расширили и он стал еще шумнее, так что не уснешь без берушей. Бегущая вдоль проспекта велосипедная дорожка заросла сорняком. Высотки напротив посерели от влаги и больше не производили впечатления новизны, как в тот год, что мы жили у меня. Летом небо все такое же голубое, а осенью и зимой безнадежно серое. Вряд ли, что-то кроме землетрясения, изменило бы это место до неузнаваемости…

В отличии от камня, человеческая плоть разрушается временем в тысячи раз быстрее и отвратительнее внешне. Я уже потерял прежнюю юношескую форму. Тело, ставшее грузным и неуклюжим, перестало подчиняться импульсам мозга так же хорошо как прежде. Теперь над брючным ремнем я носил небольшой пивной животик, а волосы на макушке сильно поредели. Я все ждал, что вот-вот очнусь от затянувшегося тревожного сна и, наконец, вернусь к себе настоящему. Но по утрам просыпался в пустой кровати, вставал, варил кофе, бежал на скучную работу, которую давно хотел бросить, но все как-то не решался.

Вернуться к событиям прошлого, конечно, невозможно, но я подумал, почему бы не попробовать дописать продолжение истории, в конце которой, много лет тому назад судьба поставила многоточие. Идея казалась маловероятной при первом же размышлении, но побуждения, заставившие меня сесть за руль, были слишком повелительны, чтобы им могло что-то помешать. Я хорошо помнил, не смотря на пропасть лет между прошлой радостной жизнью и настоящим моментом, те чувства, что испытывал рядом с Катей. И хотел переживать их снова.


Мы часто ругались из-за безденежья. Катя хотела всего сразу: и в кино, и цветы, и модные сапожки. Я не мог винить ее, ведь этого хотела бы любая девушка. Когда узнал, что она беременна, собрал по друзьям нужные для операции деньги и отвёз подругу в клинику. После того, как было кончено, врач сказала, что зачать еще раз Катя вряд ли сможет.

— Не хочу тебя больше видеть! Оставь меня! Я позвоню отцу, он приедет и заберет меня домой, — всхлипывала Катя на больничной кушетке.

После операции что-то резко надломилось между нами. Мы больше не возвращались к этой теме, но я отчетливо видел, как терзается любимая, и не понимал причины, ведь мы оба не хотели становиться родителями так рано. У нас совсем не клеилось. Она много времени занималась учебой, а я все чаще пьянствовал с друзьями.

В феврале позвал Катю к себе и сказал, что считаю себя не вправе сковывать ее какими-либо обязательствами. С того дня я больше ничего не знал о ней.

Уже намного позднее, достигнув некоторой зрелости, мне открылась истинная причина этого надлома — мы не смогли простить друг другу того безропотного молчаливого согласия, которое погубило плод нашей любви.


По обеим сторонам шоссе мокрыми черными пятнами мелькали горбатые избы с ввалившимися крышами и ветхие деревянные бараки. В некоторых окнах с уцелевшими стеклами тускло горел свет. Внутри еще оставалась какая-то жизнь. Но большинство домов забросили много лет назад и теперь они тупо таращились на дорогу пустыми глазницами. Немногочисленные обитатели этих убогих жилищ представлялись мне полуживыми куклами, существующими лишь для заполнения пустого пространства. Чем можно заниматься на краю мира? Есть, да спать. Еще пить. Но многим ли я сам отличался от них? Что, если и мне отведена жалкая роль статиста на чужом празднике жизни? Я верил, что только Катя могла помочь мне преодолеть этот экзистенциальный кризис, граничивший с безумием.


У меня сохранился ее Петербургский адрес и однажды, испытывая приступ душевного помутнения, я отправился к домику персикового цвета на Кирочной. Когда мы встречались, девушка жила здесь с отцом в двух комнатах коммунальной квартиры. Вероятно, они давно съехали, но от отчаянья мне не оставалось ничего другого, как довериться удаче.

В небритом отекшем лице, появившемся в дверях, я не сразу признал Эдуарда Александровича, отца Кати. Он сильно постарел и, очевидно, много пил. Влажные от алкогольных возлияний глаза настороженно разглядывали меня.

— А, это ты. Зачем пришел? — прохрипел Эдуард Александрович.

— Хочу Катю увидеть. Она дома?

— Катрин давно здесь не живет. Уехала. Думал, будет ждать тебя тут до старости?

— Куда ехала?

— Она замуж выскочила за пианиста. Уехала с ним в Англию.

— И давно? — растерянно спросил я, будто бы теперь это имело какое-то значение.

— Послушай, тебе раньше приходить надо было. Она ведь на таблетках сидела много лет и по больницам лежала. Любила тебя, как кошка и все ждала. А сейчас чего…

И он закашлялся, обдавая меня зловонием перегара. Я смотрел на него и думал, как же легко пьянству стереть с лица человека интеллигентность, превратить физически крепкого мужчину в трясущегося старика.

— Ты извини, — сказал он, когда, наконец, прокашлялся, — меня там гости ждут, надо идти.

Эдуард Александрович тихонько, как если бы не хотел разбудить кого-то, закрыл за собой дверь.

Больше я не решался заходить к нему. Отец Кати выглядел настолько жалко, что на него нельзя было смотреть без душевного содрогания.


Я подъезжал к Москве. Впереди, подернутые легкой морозной дымкой, перемигивались солнечными бликами стекляшки-небоскребы. Буквально на днях пришло письмо. Катя писала на мой единственный адрес, который, оказывается, не забыла. Она отправила послание, надеясь на волю случая, потому что не знала, живу ли я до сих пор по нему. Точно так же, несколько лет назад, я наудачу пришел к ее дому на Кирочной. Какая удивительная общность мысли! В письме Катя сообщала, что возвращается из Англии в Москву такого-то числа. Здесь она ляжет в клинику неврозов, чтобы справиться с тяжелой депрессией. Раньше девушка проходила терапию в Англии, но после того, как чуть не покончила с собой, муж подал бумаги на развод. Чтобы оставаться в Англии дальше, не было ни сил, ни денег.

«Я остановлюсь у подруги по адресу… Если ты получишь это послание и захочешь вдруг увидеть меня, знай, я буду ждать тебя», — говорилось в письме.

Сливаясь с шумным потоком столичных автострад, я подумал, что если Катин недуг действительно такой тяжелый, то нужно сделать все, чтобы ей помочь. Принимая помощь, она, сама того не подозревая, поможет мне. Предугадать как будут развиваться события после встречи — невозможно, но, несмотря на черную зудящую пустоту внутри, верилось в самый хороший сценарий. Ведь не могло же все это происходить со мной просто так, беспричинно? Москва — негостеприимный, жестокий город. Нам придётся пожить в нем какое-то время. Но если мы будем друг у друга, то обязательно справимся с любыми трудностями, а позднее, как только болезнь отступит, вернемся домой.