Из сборника Листая памяти страницы

                БОЛЯЧКИ               

О болезнях писать не принять, я и не буду: интересны сопутствующие им обстоятельства.
Наши болезни – неотъемлемая часть нашей биографии. Воспоминания о них связывают вместе биографические куски, отрывочно запомненные детским восприятием. Так, мама однажды обмолвилась, что когда она со мной, малышом, была в Ленинграде, и я там болел простудой (тогда так говорили), врачи настоятельно советовали срочно увезти меня из этого гнилого климата («выслали»  говорила она). Второе воспоминание – уже в Сегеже. Я уже не болен, по моим меркам, но есть осложнение на уши и мама ежедневно водит меня на прогревание («соллюкс») – это хлопотно: одеваться, куда-то идти по некомфортной погоде, раздеваться, греть уши, потом их бинтуют с ватой, одеваться, ехать домой – но все это вознаграждается какой-то вкусной конфетой (позже экспериментально установил, что скорее всего это был соевый батончик).
Я не помню то пребывание в Ленинграде, хотя дорога в Сегежу поездом запомнилась: в вагоне военные, попутчики, угощали меня вкуснейшими консервами (красная рыба в собственном соку). Я запросил второй бутерброд, но захотел в туалет по большому, а когда мама привела меня обратно, съесть бутерброд не разрешила: дескать, раз сходил в туалет, значит – наелся.
Эти два воспоминания о ранних болезнях привели меня к следующим выводам. В Ленинград, к своей сестре, мама приехала после ареста отца, скорее всего – в 39 году, значит мне было 3 года. Тетка с мужем и двумя детьми тогда жили в пригороде, своей квартиры у них не было, и мамин приезд сильно их отягощал. По-видимому, были какие-то напряги и с пропиской «политически неблагонадежной» родственницы, поэтому представившаяся возможность уехать к брату, работавшему в Карелии, пришлась очень кстати, а «отмазка» о рекомендации врачей придумана (?) для маскировки от любопытствующих. Как дядя Иннокентий оказался в Сегеже – я не знаю, но он к тому времени получил там квартиру о трех комнатах, (сам еще был не женат) и приютил нас в ней. Там я, по-видимому, и долечивал последствия своей простуды.
В Сегеже же помнится еще одна травма, произошедшая не со мной, но по моей вине. Территории у домов, двухэтажных четырехквартирных деревянных особнячков, были не обустроены и мы, дети, играли где придется: на крылечке, тротуаре, на казавшемся в то время огромном трапецевидном камне у входа (огромных камней в Карелии великое множество и убирали их только если они мешали что-то построить). Этот камень был у нас то броневиком, то автомобилем, то есть желанным объектом игры, который надо было захватить первыми и от всего, что мешало этому, старались поскорее избавиться. В моем случае такой помехой был младший брат Кеша, которого, естественно, отправляя меня на прогулку всякий раз, прикрепляли под моё попечение. Как все малыши, Кеша вызывал сюсюкающий эффект у гулявших девчонок и я с удовольствием перепоручил его им и в этот раз. Играли они в «дочки-матери», Иннокентия быстро запеленали во что-то и положили спать на (хорошо, что на внутренней!) обочине тротуара. В какой-то момент «смешались в кучу кони, люди…»: на тротуар, сминая играющих девчонок, скатились защитники и нападающие с каменной глыбы. Неудачно случившийся в этом месте велосипедист тормознул и шиной скользнул по спелёнутому братцу. Скорее от страха, чем от боли, от невозможности увернуться Кешка закричал во все горло; выбежавшие на его крик мама и сестра Роза подхватили его - и дальше началась раздача «орехов».
Тема детских болячек  возвращают мою память в село Азово Омской области, куда с семьей тети Нины нас успели эвакуировать из Ленинграда перед самой его блокадой. Не помню там никаких простудных заболеваний – видно суровый континентальный климат был нам, детям, полезен. Но что вспоминаю с содроганием – наши вечно в ципках руки и ноги. Для тех, кто не знает, ципки (по Далю)
«… болезнь, более детская, когда от грязи, жару, морозу и пр. потрескаются пальцы на руках или ногах, иногда также ладони и подошвы». У нас ципки возникали потому, что руки и ноги были вечно мокрые (да и грязные, что скрывать!) и  на ветру мгновенно шелушились, трескались, расчесывались. А бедные ноги! С ранней весны мы ходили босиком и ноги вечно были в старых и новых ранах, струпьях, синяках, с содранными ногтями. Помню один случай, когда нам с братом Борисом (тогда его звали Марик) повезло: какой-то возчик согласился нас подвезти куда-то далеко, с условием, что обратно мы доберемся самостоятельно – проехаться в телеге – это же такое удовольствие! Но за всякое удовольствие надо было расплачиваться. Обратный путь шел по колючей стерне, она безжалостно впивалась в растертые подошвы, открытые раны меж пальцев. Я шел и плакал. Какое же наслаждение было выйти на мягкую дорогу, где пыль так приятно принимала ногу, ничего не кололо ступню. Пыль на открытые раны – каково?
Расплата наступала вечером. Бабушка Апполинария усаживала всех троих детей и заставляла тщательно мыть ноги до колен, естественно – холодной водой: теплой не было, и греть её часто было не на чем, причем болячки должны были быть отмыты особо тщательно. Потом она вытаскивала занозы, чистила раны (меня до сих пор поражает, какие они порой были глубокие!) от гноя, прикладывала к ним какие-то травки, золу, листики, присыпала чем-то и, если были тряпочки – завязывала. Боль стихала и мы, нареванные, садились за бедный ужин, что-то ели и мгновенно засыпали, чтобы утром опять бродить многострадальными ногами по полям, дорогам, навозным кучам, сухостою, стерне и болотам.
До сих пор у меня на ногах видны круглые отметины, покрытые тонкой пленочкой прозрачной кожи!
И еще я содрогаюсь, вспоминая в каких «водоемах» и при какой температуре мы купались! От сливного прудика нечистот у коровьей фермы до дорожных промоин и приствольных канав, заполненных талой водой почти нулевой температуры! И не простужались, и, Бог миловал, никакой заразы не подцепили!
Отношения к болезням и между болезными четко высвечивает характер человека.
По многим понятным причинам (вспомните даты нашего детства) мы с братом росли ослабленными детьми, и заметным подспорьем в годы войны было так называемое «дополнительное питание», выписываемое на ребенка, но используемое, конечно, во благо всей семьи. Отбор кандидатов на получение этого питания был многоступенчатым. Сначала в детском саду отбирали кандидатов по неведомым мне показателям и, по-видимому, чтобы избегать родительских споров и скандалов, их визуально оценивала детсадовская медсестра и давала направление в районную поликлинику. Там кандидата осматривал врач и подтверждал или нет необходимость подпитать данного малыша дополнительно. Были, конечно, какие-то квоты, нормы, лимиты, за которые врач не должен был выходить, но он тоже был человек и иногда этими нормами пренебрегал из чувства сострадания. Поэтому даже выписанные им направления на получение дополнительных продуктов проходили утверждение еще какой-то комиссией. Мы с Иннокентием несколько раз проходили отбор в детском саду: достаточно было посмотреть на наши бледные и худые физиономии. Но когда мы раздевались у врача – обо мне вопрос даже не вставал, так худ телом был Иннокентий (кстати, и к старости он остался конституционально таким же) – а два направления для одной семьи не полагалось. Меня это не то, что обижало, но озадачивало: чего меня подставлять, если все ясно, но много позже понял – я был своего рода не очень надежной подстраховкой на случай возможной осечки с Кешей.
Худоба Кеши конечно отражала уровень его здоровья: если можно было чем-нибудь заболеть – он заболевал. Лежал со скарлатиной в больнице на другом конце города, мама не могла его навещать, а я после уроков прикручивал на стоптанные валенки коньки-снегурки и по раскатанной извозчиками дороге (машины тогда ходили редко) отвозил ему купленные мамой в школьном буфете гостинцы. Какие гостинцы – пара ссохшихся имбирных пряников и кулек конфет-подушечек. Отвозил честно – не откусывая и не отсыпая, зато и Иннокентий поступал честно: получив передачу, честно делил её пополам и выкидывал мою долю мне через форточку. И никакая зараза ко мне не прилипла!
Возвращался я уже затемно, обратная дорога больше шла в горку, и коньки больше не радовали. День кончался, и уроки на завтра делать было некогда. Это было приятно, а мысль, что когда-то все равно придется их делать, пряталась куда-то в далекие закоулки мозга.
Другой раз на нас напал какой-то лишай. Иннокентия опять забрали в больницу, облучали голову, так что все волосы у него вылезли, мазали её чем-то вонючим, а меня опять пронесло, хотя какие-то кольца по коже проявились. Дополнительных каникул я не получил.
За время техникумовской учебы запомнились две болячки.
 Одна – последствия спортивной травмы, порвал связки спины, метая копье. Впервые лечился в физио-терапевтическом кабинете, где меня закладывали в какой-то соленоид, через который пропускали ток. Было приятно. После процедуры выходил из кабинета сильно электризованным, с топорщащимися волосами. Случайно выяснилось, что если в этом состоянии палец приблизить к выступающему проводнику, между ними проскакивает искра, и волосы опадают. Рядом с физиокабинетом располагался кабинет невропатолога, к которому всегда сидела очередь. Казалось очень веселым разряжаться , наставив свой палец на нос или ухо пациента из очереди, который при этом очень пугался искры. Сейчас очень стыдно за эти глупые выходки.
Вторая болезнь случилась в год открытия Всесоюзной сельско-хозяйственной выставки. Я возвращался в техникум с каникул через Москву и не мог не посетить ВСХВ. Целый день я ходил по раскаленному асфальту в резиновых тапочках – ноги горели, горло сохло – несколько раз пил холодную газировку. К вечеру понял, что со мной неладно. В вагоне забрался на верхнюю полку и забылся в бреду. Утром хватило сил добраться с Московского вокзала до Красной конницы и позвонить в дверь.  Радостно встретившей меня тетке успел сказать: «Тётя Нина, лечите меня!» и отключился. Каждая болезнь чему-либо учит. Вот и из этого случая можно извлечь для себя несколько уроков. Переезды и путешествия – промежуточные состояния и, чтобы вернуться в постоянство, надо в них быть максимально осторожным. Нечего было тащиться на выставку, на каждый случай должна быть подходящая одежда (невозможный случай в то время) или – под каждую одежду и надо строить режим поведения, не следует пить на жаре, особенно – холодную воду, а главное - хорошо, когда есть куда вернуться, где тебя примут и полечат!
Почему вдруг мне пришло в голову написать о болезнях? Во-первых – в этот момент особо четко проявляются взаимоотношения между близкими людьми, в другое время может быть скрываемые. Во-вторых – они заставляют человека анализировать свое поведение, причины, которые привели его к негативным последствиям, и, пусть жестоко, выполняют некую воспитательную функцию. Наконец, в общении с врачами, становящимися циниками от безнадежности результатов своей профессии (люди все равно умирают, лечили их или нет), набираешься мудрости – нелишнего груза в багаже жизни.
Я заметил, что здоровье человека наиболее часто страдает в период возмужания: либо вследствие травм (обычно продукт собственной глупости), либо вследствие «притирания» к конкретным внешним условиям своего конкретного организма, проявления наследственных и кармических болезней. В моей жизни это происходило, например, так.
От усиленных занятий (шутка!) к концу института у меня под челюстью выросла какая-то шишка. Участковый направил к фтизиатру и тот, вернее – та, старушка – божий одуванчик, диагностировала у меня туберкулезное проявление. Полгода лечения (24 таблетки в день, правда, выдаваемые бесплатно) результата не принесли, и когда я пришел к одуванчику вновь с намерением высказать свое мнение о её лечении и о медицине вообще, она произнесла фразу, ввергшую меня в ступор: «Не помогает? Значит, у Вас не туберкулез, а рак!». Беременная жена в слёзы, родственники – в растерянности (вот выбрали муженька!), я в шоке.   
Положили в больницу, стали готовить к операции. Обстановка – гнетущая, у всех мысли упаднические, но в нашей палате молодость берет своё: в худшее не верим и пытаемся шутить. По утрам приносят направления на анализы, а посуду для них ставят под кровать. Вместо майонезной баночки подставили соседу-доценту под кровать трехлитровую бутыль из-под сулемы, он пол дня ходил и жаловался сестрам и врачам, что он столько мочи и за сутки не написает. Те сначала не понимали, в чем дело, потом, как могли, поддержали шутку. Весь день этаж был в повышенном настроении.
Операция запомнилась инструментами, введенными через шею и торчащими через рот – наркоз был местный и я был в полном сознании и еще тем, что я, когда привезли с операции, сгоряча, как мог, проглотил оставленный мне обед - наркоз еще не отошел. Потом три дня есть не мог – горло отекло вровень с плечами и пришла боль, но в конце концов все кончилось благополучно, да и опухоль оказалась доброкачественной.
Другой случай. Я работаю на новой ТЭЦ под Москвой. Если я не успевал на первый троллейбус, который останавливался на Лиховом переулке Садового кольца в 5.04, то опаздывал на нужную электричку, в Люберцах меня уже не дожидалась дежурная машина, и к смене я добирался через 1,5 часа после её начала. Это было неприемлемо дисциплинарно и этически, и я всячески старался вставать во время, то есть часа в 4. Естественно, поднималась покормить и проводить меня и Таня, комкая в этот день весь свой режим.
Однажды ночью я почувствовал себя плохо, болел живот. В те времена бедного житья мы ели что придется, желательно ценою подешевле, поэтому такое недомогание не было чем-то из ряда вон выходящим и лечили его обычными способами до утра, когда можно будет покопаться в аптечке, Таня поставила мне грелку. Боль вроде утихла.
Утром было терпимо, и я собрался на работу, но, выйдя на лестничную площадку, испытал такой острый и резкий приступ, что если бы не схватился за перилла, упал бы навзничь – ни о какой работе речи быть не могло. В такую рань врача вызвать было нельзя, благоговея перед статусом «Скорой помощи» (неотложки тогда еще не было) постеснялись ее вызвать, да и приступ вроде отпустил. Короче, пока рассвело, пока вызвали врача, пока он собрался приехать – мне совсем полегчало. Врач ничего настораживающего не нашел, посоветовал вызвать все же «скорую» при повторе приступа и отбыл. Приступ не заставил себя ждать, но к приезду «скорой» опять прошел. Ясно, что налицо были все признаки воспаления аппендицита, но врач скорой специализировался по сердечным болезням и взять меня не решился – вызвал на помощь другую машину. Тамошний врач оказался хват: он ткнул меня в какую-то точку, меня сразу скрутило, все сомнения исчезли и меня увезли в славную больницу «им. Медсантруд», где стали готовить к срочной операции.
Беда была в том, что было воскресенье, и все врачи уже разошлись, а дежурный хирург – где-то затерялся. Я лежал спелёнутый на узком хирургическом столе и затравленно озирался на прикрытый потрепанной салфеткой столик с инструментами, многоглазую люстру низко над головой и уходящие в сумрак выше неё старые ободранные стены. В дальнем углу, у столика, медсестра с санитаркой, позванивая чашками, пили чай (!).
Пришел хирург, не извинившись за опоздание, скинул с меня покрывало, вколол укол, где-то помял, поцарапал (одно из царапаний оказалось разрезанием), покопался внутри, прихватил что-то пинцетом, отрезал, вынул, полюбовался и бросил это себе за спину. Это пролетело по дуге (я видел) и звонко шлепнулось в таз.
Медсестра с санитаркой, тихо беседуя, продолжали пить чай.
Пока хирург зашивал рану, санитарка, недовольно ворча, утащила куда-то таз, медсестра повезла меня в палату, а хирург занял её место у чайного стола.
Еще затемно, стеная, поддерживая одной рукой место, откуда могли вывалиться внутренности, а другой - держась за стенку, сползал в туалет и, оказывается, правильно сделал. На утреннем обходе позабавил диалог с лечащим врачом:
- Мочились?
- Да!
- Сам?
- (со смехом) А как еще можно?
- (с обидой) Мы бы вам катетер поставили!
Еще воспоминание. Я уже преподавал. Отпуска у преподавателей обычно кончались 25 августа, денег к концу отпуска не было, и зарплата за пять последних дней месяца была очень кстати. После работы, уже в сумерках, я «летел» домой. Желая порадовать жену и сына сладеньким, заскочил на Рижской площади в универмаг, за тортом. Это было время, когда в столице стали внедрять стеклянные двери. Освещенная внутренность магазина не позволила увидеть стеклянное полотно, и я шагнул внутрь, попав ногой в ту самую критическую точку, где собираются все напряжения при закалке стекла. Нижняя половина двери рассыпалась в пыль, а верхняя, полотном гильотины, рубанула мне по ноге, отдернуть которую было просто некогда. Боль была дикая, но где-то за пределами сознания, которое работало четко, и я следовал автоматически его командам, понимая, что если я не успею выполнить все необходимое до момента потери сознания или потери большого количества крови, то, скорее всего, погибну.
Закрутив штанину жгутом выше раны, я перековылял улицу и залез в такси (тогда они еще существовали в Москве и были доступны). Шофер не успел воспрепятствовать, а может – посочувствовал. До Склифосовского было недалеко, но пришлось поплутать в поисках входа в приемное отделение. Шофер помог заползти внутрь, не  обратив внимания на оставшуюся в салоне его машины лужу крови. В очереди сидело человек шесть, и наши попытки попасть в кабинет без очереди пресеклись самым решительным образом. Усадив меня на стул, водитель уехал, а я минут десять слушал громы и молнии, доносящиеся из кабинета – оказалось, что все сидящие в очереди до меня – псевдобольные: пьяные люди, пытающиеся выпросить у врача «успокоительный» укол, а врач пытался их усовестить и выгнать.
Увидев меня, поняв, что мне действительно нужна профессиональная помощь, врач продемонстрировал то, чем славится институт СКОРОЙ помощи. Санитары, носилки, операционный стол, врачи – я понял, что попал к специалистам и позволил себе довериться им. Мои раны почистили, сосуды сшили, и вскоре я уже лежал в палате, а через полчаса, вырвав у сомневающегося врача намек на возможность досрочной выписки, – звонил жене. «Ну, и где ты бродишь в два часа ночи?» - голосом айсберга спросила жена и, услышав в ответ «В «Склифасовском», ты заберешь меня отсюда?», мгновенно сменила гнев на милость, и через полтора часа я был уже дома, в кровати. Вот тут то и пришли настоящие боли, но самое страшное уже было позади. 
Не могу не упомянуть о своих впечатлениях  о медицине в Германии. Я работал в Дрездене два раза, с перерывом в десять лет. Первый раз - целый год: 1969-1970, и конечно, без медицины не обошлось. Ещё дома, накануне отъезда, во время пешеходной прогулки, у меня в колене как граната разорвалась, отлежавшись пару дней – пошел к участковому хирургу: тот крутил, мял мое колено, но боли не нашел и отпустил меня с богом. Дома колено опять заболело, но отступать было поздно, с тем и поехал.
Перед поездкой нас настращали и наинструктировали требуемыми моделями поведения, поэтому, когда стало совсем невмоготу, пошел к советскому гарнизонному врачу. Он, по-видимому, проходил ту же школу, что и участковый. Мял-мял колено, выкручивал – ничего не нашел, но отпустить меня просто так не позволяла гордость, и он предложил удалить мне мениск (!), так как «хорошо научился это делать – солдаты, прыгая через коня (гимнастического) вечно его повреждали!». Кое-как отбившись от лестного предложения, я ухромал из гарнизона и через пару дней пошел к немецкому врачу, благо на меня распространялась медицинская страховка в университетской поликлинике.
Первое, что поразило – организация приема. Все посетители ожидали в специальном холле, откуда по радио вызывали: «Герр такой-то, пройдите в кабинет туда-то!». Никто без дела не шлялся по коридорам, тем более из кабинета в кабинет, не останавливал сестер бессмысленными вопросами, не «лез» без очереди. Через какое-то время вызвали и меня.
Войдя в кабинет, в глубине его я разглядел профессорского вида женщину в очень чистом, накрахмаленных халате и шапочке, поздоровался и, приняв её за доктора, с порога стал жаловаться. Она меня величественно остановила, записала мои позывные, антропологические данные, измерила давление и показала на дверь, над которой загорелась в это время зеленая лампа, предупредив, что там я должен полностью раздеться. За дверью оказался комнатка-шлюз. Пока я раздевался, уходящий посетитель одевался в соседнем шлюзе – время не терялось зря! Наконец меня пригласили (опять зеленой лампочкой) к врачу. Не привыкший к таким порядкам, я, конечно, не разделся догола, а снял брюки и обнажил больную ногу. Тут же был завернут обратно, несмотря на уверения, что у меня болит только нога и снимать «верх» мне не надо. Пришлось подчиниться. У врача уже были мои данные, он их прочитал, выслушал, выстукал меня и лишь потом спросил, что меня беспокоит. Потом положил меня на стол и сразу каким-то образом ухватил меня за колено, да так больно, что я вскрикнул. «Alles Klar!» (Всё ясно!) бормотнул доктор, и отправил меня одеваться. Пока я натягивал одежду, он что-то надиктовал чопорной даме в белом, оказавшейся медицинской сестрой и ушел к очередному пациенту, а дама разъяснила мне,  чем и как лечиться: компрессы из горячей золы местной электростанции. Я два раза переспросил, не надеясь на свой еще несовершенный немецкий, но все оказалось правильно понятым: «да, золой» и «да, от местной электростанции» (!). И  помогло ведь: год нога не болела!
Когда у меня там же заболел зуб, я даже и не подумал идти в гарнизон, а сразу направился в университетскую поликлинику. В то время в Союзе зубы лечили завывающими бормашинами, сотрясающими тело. А тут уже были ультрабыстрые машины, которые сверлили практически без боли, вернее, без той её составляющей, которая вызывается скрипящее-визжащим звуком. Пломбу мне поставили классно, зуб удалили  быстро и практически без боли. Через пару дней я уезжал на побывку в Москву, и в поезде зуб заболел снова. Дома разглядел, что больной зуб не удалили! До сих пор не понимаю – выдернули ли мне здоровый зуб или не заметили второй больной? Если первое, то почему? Врачебная этика запрещает такие поступки, и такой акт мог быть только запоздалой местью за победу в войне. Вот так остро воспринимали мы в то время и в той стране наши с ними взаимоотношения!
Странно, что со временем о преодолённых болячках вспоминается с юмором.

С тех пор прошло много лет, пережито много болячек и болезней, они и сейчас случаются, и всё больше воспринимаются как звоночки… Но пока жив, и Слава Богу!
В тему рассказа вписываются и сделанные в разное время

Записки из госпиталя

Вскрытие позволяет установить точный диагноз, правда – лечить после него уже бесполезно, хотя один идиот в белом халате бегал по коридору и кричал: «Я ведь говорил! Я ведь говорил! Надо было вскрытие делать раньше!».

Жил с давлением 140/70. С таким  и поступил в госпиталь примерно в 14 ч. Уже при вечернем обходе – 110/70. Лекарств не давали. Потом примерно это давление всё время держалось. Как они этого добиваются?
То же самое и с сахаром. Жил с показателем 6,5-7,5, в госпитале мгновенно намерили (и весь срок держали) 5,1-4,9. Как? Объясняют дробным питанием. Сомневаюсь. После выписки питаюсь дробно, всё равно 5,9.

Повариха привезла на полдник в палату омлет. Там сидит один дедушка – пошла звать остальных. Пришла, дед доедает третью порцию: «Я думал, всё это мне!»

Соседка по столу – завтра выписывается. Взмолилась раздатчице: «Дайте мне, хоть напоследок, куриную ножку!»

Лежащий под капельницей сосед по палате полез выключить свет над своим изголовьем, но из-за ограниченности обзора потянулся к соседнему выключателю и, естественно, свалился с кровати. Объясняет: «Я и удивляюсь, что так далеко кнопку поставили!»

Предвыборная неделя. Гуляю по коридору – двери во все палаты нараспашку. В мужских палатах было тихо, из женских же – неслись отрывки ожесточённых политических споров.

Пошёл на процедуру и попал в переплёт. В очереди одни женщины и пристали с вопросами: Кто будет президентом? А если Зюганов? И т.д. Хорошо, вызвали, установка освободилась.

В коридоре стоят общие холодильники, в которых не разрешают хранить мясомолочные, тем более – просроченные, продукты. Но родственники такие продукты приносят, а пациенты – принимают.
В четверг по палатам ходит медсестра со шматом сала и грозно спрашивает: «Чьё?». Никто не отзывается. После долгих угроз сосед признаётся: «Моё!».
 - Возьмите и верните родственникам!
- Приедут только в субботу. Нельзя ли похранить?
- Нельзя, ругают, увольняют!
Но всё же уговорил. Прошли суббота и воскресенье, шмат всё в холодильнике. В  понедельник куда-то пропал (родственники не приезжали).

Из той же серии. Медсестра и сосед.
- Чья буженина?
-Моя!
- Нельзя!
- А куда ж девать?
- Либо съешьте, либо отдайте родственникам. В палате тем более хранить нельзя!
- Ну, ладно!
Когда сестра ушла, нам, хитро: «Вечером положу обратно!»

Чай здесь подают мутный, неопределённого грязного цвета, едва тёплый и подслащённый сахарозаменителем. Такой чай пьют, наверное, только в фавелах. Поэтому, стосковавшись, попросил Таню принести кофе и вечером выпил кружку кипятку с двумя с горкой ложками горького напитка. Дурак! Не спал до 3-х ночи, ещё и атмосферное давление здорово упало. Слушал храпы: храпит наша палата знатно!
Сосед справа не храпит, а заготавливает дрова. Со скрипом долго вдыхает, как пилу тянет из зажатой щели. Затем выдыхает тоскливо и безнадёжно, как начинающий запил пильщик-одиночка, работающий двуручной пилой: «Хр-р-р-р, хр-р-р-р».  Потом процесс расходится, пила идёт легче: «Хр-р-р, хр-р-р». Затем наступает  черёд колки дров: « Храпт, храпт» и вздох удовлетворения.
Сосед по диагонали храпит болезненно. Вздох страдальческий, с подвываниями. Выдох страшен страданиями, со угрожающим зубовным скрежетом и скрипом.
Сосед напротив всхрапывает, как жеребец, которому надоели приставания маток: со вскидыванием крупа, забросом головы, оскалом и трясением гривой.
Вдруг посреди ночи скандал. Очнувшись от своего же храпа сосед-страдальщик обрушился на соседа-жеребца – чего он не даёт ему спать! Никак он заснуть не может. Поскольку все тугоухи, разговор шёл на повышенных тонах. В результате - до рассвете не спали все четверо.

В госпиталях куча врачей-специалистов. Они пациента до тонкости обследуют, но ничего ему не говорят, и, упаси Боже, не назначают никаких лекарств. Это прерогатива палатного врача-терапевта, который все их данные систематизирует, анализирует и проводит лекарственные назначения. По-моему, это очень правильно: так и надо делать. К этому и сводится технология «семейного врача».
А в поликлинике? Каждый специалист – Царь и Бог, каждый назначает пациенту кучу таблеток и люди пьют все их, суммируя все их противопоказания и побочные эффекты и нейтрализуя, в существенных пределах их полезные функции. Бедные люди!

Меня подвела природная смуглость (желтоватость – по определению главврача отделения) и некоторые отклонения в составе крови (билирубин на верхнем пределе), что вызвало подозрение о возможном гепатите и кучу новых лабораторных исследований и расспросов. Это меня заметно раздражало, но! Хвала дотошности опытных врачей: всё же они докопались до истинной причины, и меня по срочному прооперировали, буквально за шиворот задержав меня на краю жизни. Такой исход, конечно, перевешивает всё боли и трудности перенесения операции и выздоровления после неё.

Пребывание в госпитале – как экскурсия в своё ближайшее будущее.

Когда вопрос с моей закладкой в госпиталь был в принципе решён, предполагалось, что я ложусь на диагностирование. Но что-то подсказывало мне, что диагностирование может привести к каким-либо неожиданным продолжениям (так и случилось), и что есть, хоть и малая, но определённая вероятность того, что оттуда можно и не вернуться. Я это осознавал, другим старался не показывать виду, но в глубине души был готов и к этому.

Никогда я не был так свободен, как в период между принятием решения об операции и её датой. Я уже не мог ни на что повлиять, судьба моя находилась в руках Провидения и искусства хирургов. Для меня не существенны становились никакие обязательства, не существовало  и Будущего. При лучшем исходе оно бы началось заново, при другом - его и не было бы вовсе.

Провидение иногда явным образом вмешивается в мою жизнь. В этот раз терапевты, хирурги и инструментальные специалисты настоятельно рекомендовали операцию, но заболевания я не чувствовал: оно протекало безболезненно и без видимых внешних проявлений. Поэтому я находился в состоянии неуверенности и колебался с выражением согласия. Перед сном я помолился и попросил Высшие силы дать мне какой-либо знак, способствующий принятию нужного решения. В ту же ночь со мной случился сильнейший приступ, я еле сдерживался от крика, пока мне делали срочный анализ крови и ЭКГ. Аппарат при этом «не тянул», и  перед пятой попыткой я решил, что если и сейчас не получится, закричу – сдерживаться сил не было. Но получилось, сразу дали лекарство, уколы и боль ушла  (и вплоть до операции не приходила!). Я истолковал эту ситуацию как знак, и тут же дал согласие на тяжёлую операцию.
Ночью, когда был приступ, я понял, что я – сторонник эвтаназии и ни в коем случае не буду осуждать самоубийц, если они сделались ими под влиянием болезни.
Кстати, после операции врачи раскрыли мне гораздо больше исходной информации о моём исходном состоянии, безотлагательности радикального вмешательства и т.п. Если бы они сделали это до операции, я бы без колебаний дал на неё согласие, но почему-то у них это не принято.

                2011-2021

                БУДЕШЬ ДВАДЦАТЬ СЕДЬМЫМ!

               
                Посвящается Танечке


Николай Николаевич, дед моей жены (по отцу) был настоящий петербуржец: всегда чисто выбрит, в пижаме – но на сорочку, остроумен и предельно вежлив даже с хамоватыми подселенцами в устоявшийся быт коммунальной квартиры. В обращении с ними в речах его слышалась изрядная доля ехидства, своей неопровержимостью доводившая хамов до немой яростной икоты. Невозможность высказать ответные «аргументы» вынуждала их ретироваться в свою комнату.
Дед тащил на себе двух неработающих старушек – жену и свояченицу, двух снох – жён погибшего на войне и умершего «на гражданке» сыновей, внучку и внука. Конечно, снохи по мере сил и здоровья что-то подрабатывали, но много ли могли заработать слабая здоровьем одна и жившая на пенсию бывшая актриса другая? Гроши… . Вот и тащил квалифицированный строитель и неплохой архитектор свой крест, горбясь над похожей на аэродром чертёжной доской. Благо, страдая астмой,  выхлопотал в конторе  разрешение работать дома: и день не нормирован, и свои под присмотром.
Раз в неделю из конторы приезжал соратник: друг – не друг, так, ввиду давнего знакомства – приятель. Привозил новые заказы, брал выработку, отдавал заработанные деньги, из которых тут же просил в долг, выпивал выставленную дедом бутылку пива и проваливался на очередную неделю.
Дед вставал не рано: очередь в туалет и умывальник в эти часы уже определялась иждивенцами, признававшими дедовы преференции и пропускавшими его вперёд. После «чистки пёрышек» дед пил «кофе». Напиток в разное время состоял то из пережжённого хлеба с собственноручно собранными в Петровском парке желудями, то из перегорелой в духовке свёклы, то и из деликатеса – самозаготовленного в полях, обжаренного и смолотого в старинной, мясорубкоподобной кофемолке корня цикория.
После завтрака дед очинял карандаши, разводил в блюдечке палочку китайской туши, правил на тонком камне рейсфедеры и, ритуально поправив манжеты и вздохнув, присаживался к чертёжному аэродрому, прислонённому к роялю.
Мне до сих пор не понятно, где в этой комнате существовали люди. На 24 метрах, кроме рояля, возвышались слоноподобный диван и два совершенно неподъёмных кресла. На двух хрупких этажерочках, обеденном столе и рояле стояли пузатые фаянсовые цветастые вазы, переделанные в электролампы, провода от которых пересекали всю комнату поперек, мешая движению. Между двух окон стоял вместительный трёхящичный комод, с трельяжем на нём. Мы жили в этой комнате, когда дедова внучка вышла за меня замуж, и перемещались по ней, лавируя среди мебели, исключительно боком, подныривая под шнуры электроламп. Не всегда удача сопутствовала им, и тогда натянутый провод тянул за собой лампу, этажерочку, всё с грохотом падало на пол и разбивалось. Вскоре все три пузатых керамических цветастых сосуда, привезённые по молодости дедом из Италии, перестали существовать. Даже в черепках они были красивы, но безжалостно выкинуты на помойку. Сейчас мы с грустью вспоминаем эти пузатые атрибуты нашего медового периода.
Работал дед примерно до двух часов, до обеда, к которому как раз возвращалась из школы внучка. После обеда, до сумерек, дед обычно что-то считал, или писал к своим расчётам и чертежам пояснения, а внучка делала уроки. Уходил свет, уставали глаза, заканчивались домашние задания, высыхала разведённая с утра тушь и ломались притупленные грифели.  Наступал час семейного единения.
Бабушка с вязаньем устраивалась в глубоком кресле, тонула в глубине второго с французской книжкой тётя, а дед с внучкой располагались на необъятном диване. В тот же миг диван мгновенно преображался то в поле Куликово, то в ковёр-самолёт или корабль-призрак, то в трущобы сказочного подземелья. Страны, где развивались действия, были самые разные, хотя там неизменно проживали тряпичная, но с фарфоровой головой, кукла Ниночка, её самошивная взрослая подруга с сумасшедшим именем Туба Лезеровна – отголосок каких-то детских дедовых воспоминаний, и её незаконное дитя – вездесущий малютка Зигикорн. Его разбойничьи и героические подвиги много позже, но в полном объёме были воплощены американским сериалом о человеке-пауке.
Это был не только час отдыха, развлечения, но и время воспитания. Набивая впрок папиросы, дед никогда не ругался, не нудил, не читал нотаций. Самой страшной его сентенцией была странная своей непонятностью фраза: «Смотри, будешь двадцать седьмой!». Непонятная фраза эффективно делала своё дело: школу внучка закончила с золотой медалью.
Естественным образом эта фраза перешла и в нашу семейную жизнь. Ни деда, ни бабушек к тому времени уже не было, расспросить, что за таинственная мысль скрывалась за ней, кто такие первые двадцать шесть и куда они подевались, было не у кого, так и употребляли её, как последнее предостережение, когда логические аргументы уже не действовали.

Прошло пятьдесят лет, и однажды на развале я купил старую книжку Ивана Пыжова «Нищие и юродивые на Руси». Её обширная вторая глава называлась «Двадцать шесть московских лжепророков, лжеюродивых, дур и дураков». Догадка вспыхнула у меня в мозгу! Конечно, дед читал эту книгу: при его складе ума первое, что могло придти в голову – не дай Бог быть двадцать седьмым! Эта мысль стала девизом, который дед и положил в основу своей, оказавшейся эффективной, воспитательной системы. Светлая ему память!

                2010

   
                ВСЮ ЖИЗНЬ МЕЧТАЛ…

Всякий человек имеет какие-то подспудные желания – желания, исполнение которых не являются жизненно необходимыми, не помогут ему выпутаться из трудных жизненных ситуаций, не будут способствовать его карьере. Исполнение их даже вовсе не обязательно, но – хотелось бы. Можно, конечно, забыть о главных своих жизненных намётках, путях и бросить силы на их исполнение – не так уж это много будет стоить – но … жалко тратить время и средства на эти, вообще-то говоря – второстепенные причуды, да и не всё от нас зависит. Так и волочатся за нами наши неисполненные желания, окрашивая грустью всё уменьшающиеся годы жизни.
Всю жизнь я мечтал иметь аккордеон. Нравился мне его звук, впервые услышанный в пионерском лагере, переделанном для пионеров из лагеря для политзаключённых. У вожатой был маленький аккордеончик и, когда мы ложились спать в нетопленных бараках под тощие одеяльца, ожидая когда прогреются трубы, идущие от котельной, она надевала ремень от него на плечо и мы громче всякого хора (именно так считалось петь задушевно) заводили тоскливую песню «Степь да степь кругом» или «Бродяга к Байкалу подходит». Зубы переставали стучать (августовские ночи на северном Урале порядком холодны), мелодия выстраивалась и приятная грусть наполняла наши набегавшиеся души, даже поплакивали порой. Щелкали прогревающиеся трубы, наполняя помещение теплом, и кто-то, врываясь в песню, выкрикивал наш обязательный вечерний лозунг: «Люди добрые! Трубы – тёплые!». Понемногу песенный энтузиазм стихал. Вожатая сводила мехи, желая нам спокойной ночи, и уходила по своим недоделанным делам. Жалко было кончившейся музыки, но уже смежались веки, и волшебство музыки переходило в волшебство целительного сна. Ни о каком аккордеоне утром не вспоминали: надо было скорее бежать, скорее захватывать качели, мячи, краски… . Но трубили отбой, и последним удовольствием дня опять предвкушалась предстоящая встреча с аккордеоном.
Пару раз я держал в руках баян (даже фото есть), но – не то! Уже сейчас, на склоне лет, свыкся с мыслью, что можно бы аккордеон заменить гитарой (её освоить, думаю, ещё времени хватит): но самому её покупать неудобно как-то. Намекнул детям – те с энтузиастом закричали, что гитара у них есть (только - на даче), они меня научат аккордам, только скажи – каким песням?
Время идёт, и я до сих пор завидую даже Полькиной дудочке.

Всю жизнь хотел зарабатывать больше, чем шофёр автобуса. Мечтать начал после того, как, обучаясь в институте,  в автобусе увидел объявление о приёме на работу шоферов на рейсовые городские линии с зарплатой о-го-го сколько  рублей.
После института я работал начальником смены котлотурбинного цеха новой мощной ТЭЦ и получал чуть ли не втрое меньше автобусного шофёра.
Поступил в аспирантуру – тут всё понятно: аспирант – переросший студент, тоже живёт на стипендию.
Кончил аспирантуру, защитил кандидатскую диссертацию – а за это время шоферам зарплату подняли несколько раз: опять я далеко сзади. Дослужился до доцента: только приблизился незначительно. Защитил докторскую, стал профессором – всё далеко позади, даже многочисленные регалии не помогают.
А сейчас и шоферам завидовать перестал. Уборщица в офисе вровень со мной получает. Прибыль по реализованным по моим проектам конструкциям миллионами исчисляется, а у меня – одни грамоты и авторские свидетельства, на расклейку которых уже стен не хватает. Зачем на учёбу время тратил? Надо было сразу идти в шофёры.
Вышел на пенсию и перестал завидовать шофёрам, Бог с ними, трудягами. У них тоже пенсии ниже, чем у  упомянутых секретарш .

А ещё я мечтал стать доктором, врачом. Даже после семилетки в медицинский техникум чуть не поступил. По той ситуации – хорошо, что не поступил, но призрачная мечта где-то плёночкой в мозгу осела. Крови и гноя не боялся – перевязывал раны, уколы делал и людям, и животным. Занялся профессионально фитотерапией, получил кучу дипломов и сертификатов, книгу написал (пять изданий выдержала) и кучу статей, патенты получил на лечебные препараты, которые производить стали – но что-то ни прибылей, ни авторских нету. Только деньги всё тянут: на новые этикетки, на баночки, на оплату оформления тех самых патентов, на то, на другое, на третье… Собственно врачеванием некогда заняться. Хорошо – через год контракт с университетом заканчивается. Тогда и займусь – впереди ещё вся жизнь!

                03.01.2012


                Всем пацанам 404 и 405 групп ЛГТТ

                ГЕНКА

        Вступление

Генка Алешин – мой техникумовский и пожизненный друг.
Чем дальше отодвигается незабываемое время юности, тем необычней кажутся его детали. Вспоминаешь их, и душу наполняет светлая грусть.
Генка жил в конце Таврической улицы, в тупике, у водонапорной станции. Он квартировал у своего дядьки, хозяина комнатки-пенала об одно окно, выходящее в двор-колодец, какие в изобилии я встречал в Питере и очень редко – в Москве. Ширина комнаты позволяла разместить вдоль нее железную одноместную койку, мимо которой можно было проходить только боком. На койке спал дядька, а для Генки на ночь из-под нее выдвигались два видавших виды фанерных чемодана, на которые можно было залезть только с торца.
Я жил неподалеку, на улице Красной Конницы, в семье маминой сестры. Спал на полу в «парадной» комнате, подстилая под себя тощий тюфячок, дожидаясь, когда все домашние свои дневные дела закончат.
Именно с Генкой по легендарно красивому городу мы почему-то гуляли редко. Обычно мы проводили с ним время на лестничной площадке последнего этажа, куда выходила парадная дверь теткиной квартиры. «Простаивали», опершись о перила, часами: и говорили, и спорили, и даже пели. На площадке мы никому не мешали, более того, мы не мешали и внутри квартиры, где текла своим чередом непредсказуемая коммунальная жизнь.
 На наши техникумовские стипендии прожить было нельзя. По молодости  лет подрабатывать мы еще не могли, да и государством тогда это не поощрялось. Меня кормила теткина семья, а Генка жил, по-моему, только на посылки, которые более-менее регулярно присылали ему родственники из его родного города Сочи. Содержимое посылок (я иногда присутствовал при их вскрытии) было однообразным: сухофрукты и гранаты, причем последние посылались, по-видимому, с надеждой на дозревание в дороге, но не успевали этого сделать и оставались бледно-розовыми и оскоминно-кислыми. Генка от души угощал меня ими, учил выколупывать из лиловых скорлупок едва розовеющие зернышки – я отказывался, отнекивался, сдавался и страдал потом животом - с той поры я гранат не люблю.
Прошли годы. Многое забылось, но некоторые эпизоды того времени блестящими гвоздиками оказались вбиты в мою память, и когда токи крови задевают их острые уголки, они вызывают непреодолимое желание вспомнить былое.
Годы нашего активного вступления в жизнь тесно связаны с ЛГТТ – Ленинградским газотопливным техникумом, где в группы 404 и 405 собрали будущий первый выпуск техников-теплотехников, отвлекая нас от «тлетворного влияния улицы», притирая пацанов друг к другу на долгие годы приязни и дружбы. И, хотя у каждого случились потом свои Генки и памятны свои эпизоды, то, что написано ниже – в чём то типично для каждого из нас.

      Генка-изобретатель

Одевались мы бедно, случайно, но не стеснялись этого.
Возвращаясь в техникум после каникул, я с первой стипендией шел в спортивный магазин у Московского вокзала и покупал себе «лыжный костюм байковый», в котором и ходил до очередных летних каникул. К лету байка на известных местах протиралась так, что остатки костюма было не жаль отдать тетке на тряпки.
Фишкой Генкиной экипировки были ботинки. Где он их доставал – не знаю, но регулярно в сентябре он появлялся в новых негнущихся чоботах на толстых подошвах. Значительно позже я услышал слово «говноступы» - как нельзя лучше подходящее к описываемой обуви. Это не были так называемые «рабочие ботинки», но для какой-то цели их производили. Их, почему-то, любили математики-евреи: я видел такие же на ногах нашего замечательного техникумовского математика Густава Мартиновича Авербе и позже, уже когда учился в МЭИ, в них щеголял ведущий у нас математическую практику Виктор Зайдельман. А может быть, это была не любовь, а просто они были так же бедны.
Узким местом у нас были носки. Они мгновенно протирались – надо было учиться их штопать. Это было непрестижно, проще и быстрее было зашить дырку через край, но для этого надо было застать ее (дырку) в самый момент зарождения, что удавалось нечасто.
Другой проблемой было закрепление носка на ноге. Существовавшие тогда мужские подтяжки, закрепляемые выше икр, под коленкой, были для нас бесполезны, поскольку их петли, даже при максимальной затяжке, оставались шире наших «худощавых» ног. И именно Генка решил эту проблему. Ослабевающая до безобразия верхняя часть носка, так называемая «резинка», оттягивалась, завинчивалась пальцем до полного охватывания лодыжек,  образовавшаяся колбаска заправлялась под образовавшийся жгут, и верх носка заворачивался вниз. Такой «захват», если эксплуатировался без перегрузок типа футбола или драки, держался часа два-три. Затем операция повторялась. Даже при коротких брюках (а других нам не доставалось!) конструкция выглядела достаточно элегантно.
Я успешно пользовался этим способом до появления носок с действительно упругой, достаточно долго служащей резинкой, но даже тогда, если резинка все же ослабевала, я вспоминал и использовал это полезное Генкино изобретение.

      Генка и классики

Как я уже вспоминал, большую часть наших встреч мы проводили на довольно просторной площадке последнего, четвертого, этажа лестничной клетки, куда выходили парадные двери теткиной квартиры (я не зря опять упоминаю парадные двери, поскольку тогда в ходу был еще и черный ход). Сначала, заставая нас там, Тетка сердилась моей невежливостью и приглашала в комнаты, но быстро поняла, что нам на площадке свободнее, спокойнее, вольготнее и оставила нас в покое.
Парой этажей ниже этажом проживал какой-то заслуженный человек, о чем свидетельствовала очень давно не чищенная, и потому «слепая» латунная табличка на двери: слова «Академик» и «военный инженер» еще можно было с трудом разобрать, а буквы фамилии и имени выщербила ржа (а, может быть, по тем временам это было сделано и сознательно - для маскировки,  или наоборот, для устрашения). Попытки узнать у Тетки, что это за жилец, натолкнулись на  путаные и осторожные ее заявления, что этим лучше не интересоваться.
К дверям квартир вела довольно широкая лестница, от входной двери приподнятый первый этаж тоже отделяло несколько ступенек. Войдя в парадное, жильцы и гости стремились как можно быстрее миновать площадку за входными дверями, где всегда по известным причинам дурно пахло, а то и толпились по местному выражению «хмыри», с помятыми физиономиями: пивной ларек, где под разбавленное пиво можно было заказать «ерша», стоял рядом.
Быстрое преодоление этого пространства скоро превратилось у нас с Генкой в спорт: требовалось взбежать по пролетам лестницы как можно выше прежде, чем захлопнется подпружиненная входная дверь. Наш рекорд - ступеньки до первого этажа и следующий пролет – трудно было повторить, если по лестнице кто-то шел. Чаще всего, почему-то, нам попадалась грузная пожилая женщина с отечными ногами: она с трудом передвигалась, держась одной рукой за стену, а другой - балансируя при перестановке не сгибающихся ног. Когда пара мчавшихся вверх подростков налетала на нее, толкая, вращая и впечатывая в стенку, дама охала, причитала, но никогда не награждала хулиганов грубыми эпитетами. Мы были жестоки: отсутствие грубой реакции нас раззадоривало и мы с «препятствием» не церемонились.
Много позже я узнал, что этой дамой была жившая неподалеку знаменитая, но опальная в то время, поэтесса Анна Ахматова, регулярно навещавшая жившего за дверью с повреждённой латунной табличкой и тоже не жалуемого властью то ли академика-кораблестроителя Крылова, то ли академика физика Берга. Запоздалый стыд румянит мои щёки.

       Генка-орденоносец

В этой истории я не всегда был очевидцем: кое-что записал в нее по скупым рассказам Генкиных сослуживцев, кое-что реконструировал в типичном для русского человека направлении.
По окончании техникума Генку распределили в Москву (это было почти невероятно), в Контору по монтажу и наладке дизельных установок. Вскоре – неисповедимы пути Господни! – Генка с бригадой попал в Заграницу: где-то в сплошных шибко южных песках за нормативные советские сроки они смонтировали и запустили дизельную станцию. То ли сроки показались местному руководству рекордными, то ли сам факт появления станции, о которой мечтали со времени изобретения Дизеля, всех потряс, но Главный Эмир тех песков решил  наградить бригаду национальными правительственными наградами. Кому-то достался расшитый кушак, кому-то – кувшин с узким изогнутым носиком, который тут же отломился в жестких руках пролетария, а Генке достался Орден. А ордена Востока, если вы не знаете, не столь значимы, сколько расцвечены и велики по размеру: не с тарелку, но с хорошее блюдце.
Далее рассказывают по-разному.
Одни утверждают, что Генка привез орден в Москву, но поскольку никто этот артефакт за орден не принимал, а носить его было физически невозможно (оттягивал шею), орден использовался в качестве пепельницы, в коем качестве и был украден в одном из очередных общежитий.
По другим сведениям зависть начальства была так сильна, что мудрый не по годам Генка подарил Орден непосредственному руководителю, за что через самый  непродолжительный срок получил внеочередную денежную премию в размере то ли 30, то ли 70 рублей.
Но иногда Генка раскалывался и сообщал слушателям очередную «истинную» версию. Согласно ей, история ордена, по крайней мере, – для Российских специалистов - закончилась на границе. То ли пограничный, то ли таможенный чин сопредельной стороны положил на Орден глаз и мурыжил возвращающуюся группу до тех пор, пока тот не был ему подарен в качестве бакшиша. Что и правильно: чем служить пепельницей, пусть способствует карьере зарубежного погранца: ведь на Востоке аскер с орденом, тем более с большим и цветастым, не только главнее остальных (особенно вдали от столицы), но и при материальной бедности все же является завидным женихом.
По другой версии – Орден был пропит уже с нашей стороны границы вместе с ее доблестными охранниками в благодарность за те же самые услуги.
Кстати, Орден назывался «Сверкающая роса пурпурной зари» или что-то в этом роде.
       Генка-футболист

Самыми доступными развлечениями для нас были кино и футбол. На кино нужны были деньги, а в футбол можно было играть всегда, везде и чем угодно: мячом, если он был у кого-то, комком тряпок, смерзшимся лошадиным катышком (на практике в Саратове). Мы и играли.
Были среди нас и виртуозы, например, наш однокашник Толик Соколов. Стройный, быстрый, с непомерно маленькими ступнями - он творил ими чудеса обводки, но к этому прикладывалась и голова. Помню эпизод дворового футбола. Я вратарствовал меж двух тополей, изображавших ворота, Толик, нападающий противника, шел на меня в атаку с очень острого угла. Я вышел чуть вперед, ему навстречу, перекрывая створ. Между мной и ближней штангой оставалась узкая щель, в которую мяч даже теоретически пролезть не мог. К единственному варианту - обводке со стороны поля - я был готов, намереваясь при сближении броситься в ноги форварду. И Толик пошел на этот вариант: он вильнул туловищем вправо, но я смотрел на его ноги и дернулся навстречу, лишь когда его правая нога, зацепив мяч, тоже пошла направо. Но случилось чудо: как только просвет слева чуть увеличился, мяч соскочил со все еще двигавшейся вправо ноги Соколова и носком левой ноги, легким движением, был протолкнут в щель. В мыслях я дернулся за ним, но инерция тела не позволила сделать это физически. С тех пор я и зауважал футбольные таланты Толика. Впоследствии он играл за юношей и второй состав «Зенита», был близок к включению в первый состав, но известные особенности русского характера не дали ему полностью развернуться - он рано бросил футбол и рано умер.
Мы с Генкой были далеко не такого класса футболисты, но игру любили. Я занимался еще легкой атлетикой, немного лыжами, а Генка был фанат только футбола и стойкий болельщик «Зенита». Так бы мы и гоняли по дворам кирзу в свое удовольствие, если бы однажды Генка не оглушил меня неслыханными новостями: «Зенит» набирает мальчишек в школу резерва! Во Дворце Труда! Только один день!!! Надо срочно (день кончается!) ехать записываться! Своим неистовым напором он преодолел мой скепсис, схватил в охапку и утащил с собой.
Нужны  таланты Ильфа и Петрова, чтобы описать лабиринты и закоулки красно-белого здания у моста лейтенанта Шмидта: если бы шпионы догадались встречаться в одной из его именованных или безымянных клетушек – их бы не застукали вовек! Мы нашли нужную комнату, вернее – путь к ней, по очереди таких же соискателей разных возрастов, которая начиналась во дворе и медленно уползала через все этажи куда-то под крышу. Новости, одна другой занятнее, сыпались со всех сторон: блата нет, футбольный просмотр – завтра, берут высоких и крепких, некурящих и так далее. Я был достаточно высок, не курил, но худ, Генка же – невысок, курил, и был поплотнее. Ясно было, что мы не очень подходим для компании «зенитчиков», но мой пессимизм снова разбился о Генкин энтузиазм: курение следовало отрицать, а года – убавить!
Ввечеру, в составе очередной десятки, мы попали в заветную комнату. Ошалевшие отборщики уже никого не щупали и не меряли. На глаз оценивали физические кондиции и спрашивали возраст. Генка лихо скинул себе два года и был приглашен назавтра на стадион. Я, в ответ на вопрос о возрасте, замялся, но год скинул, причем сделал это так неуклюже, что сразу было понятно, что соврал. Последовал отказ, который почему-то огорчил меня меньше, чем появившееся в голосе Генки превосходство.
С ним я встретился дня через три: один день он продавал свое умение на стадионе, два дня переживал отказ. Из всех упражнений ему повезло лишь с ударами с места по воротам: из пяти точек он три раза попал в створ. Дворовый дриблинг не прошел на просторах футбольного поля, а на стометровке дали себя знать подпорченные куревом легкие. С тех пор играл Генка в футбол все реже, но «болеть» не бросил. Правда, уже не за «Зенит».

       О неприличном слове на букву Г

Это неприличное для употребления в обществе слово все чаще встречается в литературе в полном написании, правда еще не устоялось правило его прописи: встречается и через «а» и через» о». Реже встречается его производное – «гавешка», может быть это региональная особенность Урала, где я провел детские годы, тогда это слово и вошло в мои первые стихи.
У нашей школьной директрисы было две собаки: свирепый Атач и дура Милка, во всем подражавшая Атачу и страшная тем, что в своем подражании не знала границ. Мама работала в школе и с директрисой, Елизаветой Васильевной Соколовой, царство ей небесное, приятельствовала. В те голодные годы семья Е.В. жила гораздо лучше нас и меня с братом иногда приглашали в гости, угощая обедом. Но на обед этот надо было еще попасть, пройдя от калитки до крыльца. Если Атача «не было дома», Милка виляла хвостом, неуклюже подпрыгивала в надежде лизнуть гостя в лицо и всяко выказывала свое радушие. Если её друг был дома, да в плохом настроении, то он бросал все свои дела и летел на нас через весь двор, хрипя между лаем и лая между хрипами. Если бы не грядущий обед, мы бы убежали, а так – вынуждены были обороняться тем, что под руку попадет, в том числе и упомянутыми экскрементами. Тогда и родились строчки:
Летит гавешка с мяч-
Поймал её Атач,
А Милка подскочила,
Гавешку проглотила!
А какое отношение это имеет к Генке?
Зимой 55-56 годов мы проходили преддипломную практику на ТЭЦ Саратовского НПЗ. Сначала нам было весело, так как нас поселили в центре города, в гостинице «Европа». Правда в общем номере, под крышей, но!... Потом в городе началось какое-то большое сельскохозяйственное совещание, приехал Хрущов и нас из гостиницы вытурили в красный уголок одного из заводских цехов: чем тогда и компенсировали предыдущий «европейский» комфорт.
НПЗ находился далеко за городом и первое время нам к гостинице подавали автобус, чтобы мы успевали к началу смены. В то голодное время мы просто не в силах были вставать затемно и в холоде и темени куда-то ехать: сладкий утренний сон как-то компенсировал пустоту в желудке. Потому мы высылали  парламентера, который и объявлял шоферу, что сегодня мы с ним не поедем. Через пару дней автобус за нами присылать перестали.
Но вовсе не ходить на завод мы не могли: по практике надо было получить зачет. Хотя в гостинице мы плотно работали над дипломом (я, например, привез с собой огромный чемодан научных отчетов, которые надо было проанализировать), требовались и какие-то живые данные по конкретному предприятию. Ежедневно мы появлялись на заводе и по другой причине: в заводской столовой можно было поесть вдвое дешевле, чем в городе, не обременяя себя поисками еды (в городе её практически не было) и её готовкой.
Выходили мы часов в 11, трамваем (зайцами) добирались до окраины, на заледенелый загородный тракт. Редкие попутки компанию не брали, мы шли пешком, быстро – мороз прихватывал. Выручала гавешка – придуманная нами игра, для благозвучности перекрещенная  в «гешку»: надо было ногами с её помощью запятнать, осалить другого. Эта игра и веселила, и согревала нас в двухчасовом пути на ТЭЦ (обратно мы уже старались уехать с заводским автобусом).
Написал и вспомнил уже упоминавшуюся Генкину обувь: говноступы и гавешка – одно к одному.

                16.07.06         


                ЗВОНЫ ЧАСОВЫЕ

Часы в нашем доме звонили без устали. Большинство жильцов были глуховаты и непамятливы, и заводили своих дребезжащих монстров по многу раз на дню: чтобы молоко не убежало (но оно убегало таки), чтобы пойти куда-то вовремя, чтобы начать очередное отложенное неотложное дело и даже чтобы не забыть что-то, что после звона всё равно было невозможно вспомнить.
У деда Семёна с гражданской войны сохранились устрашающего вида сабля, заржавевшая в ножнах, и железный, огромный, как тарелка, будильник. Его слышали всегда: если он не звонил, то тикал, будто дятел стучал не на оранжевой сосне через дорогу, а в брёвна нашей наружной стены, и «звенел» он своеобразно – будто леший отодрал щепу у высохшей липы, оттянул её и отпустил, и она, колеблясь, сыпет трескучие звуки в притихший перед сном лес. Лешему это нравится, и, дослушав трескучую руладу до конца, он снова оттягивает пружинистую щепу и вновь отпускает её, наслаждаясь постепенно затухающей трелью.
У Бабы Юзи на комоде стучали двое каретных часов, которые она заводила «то вместе, а то попеременно». Наружу из её окон и вовнутрь через комнатную дверь доносились наигрываемые ими мелодии «Во поле берёза стояла» и «Боже, Царя храни». Как она сумела сохранить эти раритеты во времена «вихрей враждебных» и последующих гонений и голода, довоенного и послевоенного, денежных реформ, обязательных облигационных покупок и взыска безжалостных недоимок, одному Богу известно!
На моей памяти эти звонилки не всегда присутствовали в доме. Много лет подряд бабуля поочерёдно сдавала свои антиквариаты в ломбард: одни сдаёт, другие выкупает (за «Боже, царя храни!» почему-то давали больше).
С использованием ломбарда бабушка была не одинока. На перезаклад  деньги всегда занимали у соседей, вскладчину, с непременным условием отдачи в тот же день.
Ломбардные даты наступали всегда неожиданно, и требовали для своего нехитрого осуществления времени и своеобразного ритуала.
Вдруг бабуля вспоминала, что срок закладки подходит к концу, и надо с этим делом опять как-то разбираться. Начинались поиски квитанций, даже не их самих – они всегда хранились в потрёпанном, ещё дореволюционном, ридикюле, -  самого ридикюля. Потом квитанции тщательно изучались на предмет сроков годности, высчитывались льготные дни – их выгодно было использовать, но никак нельзя было просрочить, иначе заложенная вещь могла пропасть с концами.
После вычисления предельно безопасного срока наступало время раздумий: у кого и сколько можно занять. Все соседи были одинаково бедны, жили от получки до получки, заначек не заводили, и в долг могли дать немного и ненадолго из «едовых» денег, отложенных на жизнь до конца месяца. Но к ломбардным выкупам относились с пониманием – у каждого либо годами лежали там незатейливые семейные украшения, либо каждый отправлялся туда с надеждой, что это первый и последний раз.
Посещение ломбарда требовало затраты целого дня.
Часы привычно закладывали на Домниковке, где в кривых переулках (вблизи центра!) ещё сохранились домишки из почерневших брёвен с остатками резных наличников с обвалившейся синей краской, среди которых вдруг являлся взору огромный каменный комод без окон, с укреплёнными дверями. Их створки принимали спешащие к ним тёмные фигуры людей со свёртками и сумками не сразу. Следовало нажать кнопку допотопного звонка, после чего, но опять же не сразу, в крошечном, вырезанном в дверном полотне окошечке появлялась усатая физиономия, цепко и быстро оценивающая благонадёжность пришедшего клиента.
Внутри комода спирали очередей терялись в огромном чреве полутёмного центрального зала. Люди в очередях встречались здесь уже не раз, хоть вприглядку, да знали друг друга. Потому в зале стоял ровный гул: очередники обменивались нехитрыми новостями, сетовали на жизнь, малые ломбардные ставки, гоняли во множестве суетящихся цыган и перекупщиков (как они пробирались мимо «бдительной» охраны – догадайтесь сами).
Очереди двигались медленно, Обойтись в них парой часов считалось удачей.
Получив свой скарб в окошке, люди переходили в другую очередь, «на сдачу», и, отстояв очередную порцию вялотекущего времени, опять оказывались у окошка с уже давно знакомыми приёмщицами, которые, однако, в том ни видом, ни словом не признавались. Далее шла обычная процедура униженного вымаливания возможно большей ставки. Женщины по ту сторону окошка прекрасно понимали, что перекладываются вещи от бедности, выкупаются на заёмные деньги, но, наделённые малой властью, использовали её наполную.  С  утра – с удовольствием, потом – по инерции и, наконец, с отвращением к самим себе, но свернуть с этой дорожки им уже было не под силу.
Получив назад денежки взамен сданных раритетов, утомлённые люди серыми тенями выскальзывали за тяжёлую дверь, растекались по почти деревенским переулкам, бочком пробирались обочь освещённых проспектов и, обессилев, к вечеру добирались к родным пенатам.
Из текста понятно, что и автор не был чужд многолетних походов в эти  неоднозначно оцениваемые учреждения, но давайте вернёмся к основной теме.
У Генки из угловой комнаты будильника не было, но были огромные часы с репетиром, диаметром значительно шире его рахитичного запястья. Генка поминутно нажимал на кнопку, заставляя часы играть затейливый мотивчик, а если это ему надоедало, он встречным-поперечным демонстрировал прочность их механизма, нарочно роняя их на пол. После падения что-то в них дребезжало, но репетир исправно выдавал мелодию и тикал, насколько точно – не проверялось.
Полина Аркадьевна имела на стенке часы с боем, которые, к счастью, били не всегда – стареющая актриса иногда забывала, а порой ленилась подтягивать гири, считая в душе это занятие не совсем соответствующим её артистическому прошлому. Её соседка тоже имела часы на стене, но с кукушкой, которая выскакивала и куковала с завидной регулярностью, но с годами  всё более хрипло, будто старилась со своей хозяйкой.
Завершал музыкальное оформление нашей жизни тихий пьяница Евгеньич из комнаты напротив. У него не было не только будильника, но и часов вообще, но он имел патефон. Если он не был трезв (редко), сильно пьян или не спал, он «играл» пластинки. В то время пластинки были редкостью, не раритетные пластинки, а пластинки вообще. У Евгеньича - была одна. Её он и заводил раз за разом. Не помню, что было на второй стороне – она практически не звучала из его логова, а на первой была песня «Едет парень на телеге через речку вброд». Вставали мы под Гимн Советского Союза, передаваемого по трансляции, а второй и последующей мелодиями были «Едет парень…». Вечером всё повторялось в обратном порядке.
Прошли года. Бывшие соседи разъехались. Кто-то  умер, другие получили квартиры. Уехали и мы, но на полке у меня до сих пор стоит пара каретных часов. Они уже не ходят, одни, после любознательного вмешательства детей, и не звонят, но вторые, если завести звонок, выводят знакомую мелодию про берёзку, что стоит в поле.
И до сих пор я не могу выбросить и эти, и другие, отслужившие свой век или испорченные часы, которые заполняют многие уголки моей мебели, и не люблю песню «Едет парень на телеге».

                02.03.2014

                ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЕ САМОСТРЕЛЫ

Надысь мне ножичек подарили. Перочинный. Швейцарский.
Красные пластмассовые щёчки, белый крестик в них врезан – красота! Сорок предметов!
Когда на первой же пробке штопор распустился, я понял, что ножичек то – китайский! Но сорок штучек! Правда, одно лезвие не открывается, ножницы – открываются, но стригунки – не сходятся. Зато какая-то палочка с винтиком на конце, сама выскакивает. Что за стерженёк – сообразить не могу. Потом уже знающий человек объяснил: на винтик ватку наматывают – и уши чистят. А-бал-деть!
И называется этот ножичек «Интеллигент». Мелкими такими буковками на обушке одного лезвия вытравлено, перед двумя иероглифами.
Помню, в детстве: на базаре «коврики» продавались – на клеёнке медведи в лесу нарисованы. И ведь никто эти картинки не подписывал. Не только фамилией Шишкин, но даже своей! Стыдились.
Хотя, хотя… Висит у меня дома картина Яндогурова. «Март». Копия, конечно. И этим летом на посудном развале Вербилок (там и художники продают свою продукцию) смотрю: Яндогуров! И сам художник рядом стоит, улыбается. А попись на картине – другая!
- Кто автор?
- Я! (с гордостью).
- Так это же Яндогуров!
А он о таком и не слышал даже.
И не смутился
Тоже себя интеллигентом считает.

                17.11.2010

                КАНДИДАТ В ИНДИГО

В раннем отрочестве я подавал надежды стать индиго-боем, мальчиком-индиго, юнцом с потенциально необъятными возможностями, хотя в то время такого названия ещё не придумали.
  Прозрение пришло через много лет, а тогда я любил петь. Детство моё пришлось на время, когда радио было положено не выключать круглые сутки. Тексты перемежались музыкальными вставками, репертуар их был не очень разнообразен, и поневоле  откладывался в наших с братом детских головах и затем воспроизводился нами при наступлении соответствующего настроения. Особенно нам нравились военные песни, которые мы распевали, сидя под столом, изображавшим  поочерёдно танк или самолёт.
В школе, в начальных классах, у нас были уроки пения. Ни о какой музыкальной грамоте и культуре пения там речи не шло, специальных учителей не было, просто Классная вызывала желающих к доске и те пели, что хотели. Как ни странно, меня не вызывали ни разу, и почему взялась отличная отметка в табеле – не знаю: девчачьи песни слушать было скучно и их исполнение мы сопровождали мелким хулиганством. Кроме одного случая.
В Клуб БАЗстроя привезли новую картину «Два бойца». Новое кино до детей добиралось нескоро: сначала его смотрели «сливки» города, потом – пролетариат и обыватели, а там и до нас доходило. Когда сборы падали, их пытались поднять за счёт детей и тяготеющих к зрелищам маргиналов.
А в нашем классе училась недолго дочка некоего начальника, и она с папой посмотрела этот фильм в числе первых. На ближайшем уроке пения она вышла к доске и спела знаменитую песню оттуда «Шаланды, полные кефали…! Мы были в восторге, хотя таких слов, как «шаланды, кефаль» мы и не слышали, не понимали, причём здесь пересыпь и какая-то молдаванка. Девчонка рассчитывала на успех, а получила от учительницы выговор, если не нагоняй, за исполнение неподобающих возрасту и идеалам пионерии блатных песен, после чего, в слезах, выбежала из класса (а вскоре и вовсе покинула нашу школу – не потому, что её выгнали, а просто папу перевели на новое место работы).
Этот ли случай насторожил меня или что-то другое, но я  перестал петь, и эта фобия прошла года через два. В пятом классе я вовсю горланил в «самодеятельности» свои коронки. Соло: маршаковскую «мальчик на ослике ехал верхом…» и дуэтом с Володей Новиковым «Холодные волны вздымает лавиной…», который предпочитал третье слово петь «вздыбает» и отучить его от этого я не мог.
Сдвиг в моей музыкальной карьере произошел в седьмом классе, когда в школу пришла по распределению Елизавета Григорьевна Кузовлева (за глаза – Лизочка), литераторша и по второй институтской специальности – хоровое пение. Она организовала в школе хор, куда мама меня записала первым, чтобы Лизочку, до получения своего жилья квартировавшую у нас, поддержать. Из хорового репертуара помню только, как мы патриотически горланили «Взвейтесь соколы орлами…». Кончался учебный год и хор решили сфотографировать для стенной газеты. По блату (мама   дружила с Лизочкой-регентом) меня прочили посадить в центре с баяном на коленях. Эта фотография у меня сохранилась, но – подредактированная жизнью. В центре её с баяном на коленях сидела Лизочка, а на обороте фото рукой мамы сделана запись: «Булата нет, он в это время дрался в уборной с Перекрёстовым». Из-за чего была драка – не помню, но в крови были оба.
К осени я уехал в Ленинград, где поступил в техникум.
Пока никакой индиговости нет, но потихоньку я к ней подбираюсь.
Приютила меня сначала на год, а потом и до окончания учёбы, тетка. В тот год её дочь поступила в Университет и закачалась на бурных волнах студенческой жизни, попутно занимаясь и моим культурным воспитанием. Она записала меня на курс публичных лекций знаменитого в Питере музыкального критика Энтелиса, таскала меня на бесплатные концерты в Филармонию, где я ничего не понимал и скучал отчаянно. Самой же  ей это пошло на пользу: к последнему курсу она солировала в Университетском хоре и даже выступала с ним на очередном студенческом фестивале за рубежом. Дома у нас постоянно звучали рулады и колоратуры, да ещё её подруга с явными музыкальными наклонностями, живущая в общежитии, практиковала у нас чуть ли не каждый день на фортепиано. Плюс экзерсисы брата, которому  по случаю поступления в геологический институт купили баян. Таким образом, почва для моего индигирования в музыкальном направлении была подготовлена и однажды качественный скачок состоялся. Я не просто снова запел, а запел что-то неожиданное. Какой-то бзик у меня появился.
В те дотелевизионные времена студенты собирались на вечеринки на квартире (а чаще - в комнате, квартиры тогда  далеко не у каждой семьи были) у кого-нибудь из сокурсников. Регламент вечеринок был скромен со скромная закуска,  песни  и танцы под радиолу. У сестры в группе были одни девчонки, и когда собирались у нас, было суетно и бестолково шумно, пока не начинались песни. А пели хорошо: девушки были из разных мест и песни были разные. Я обычно сидел в сторонке, часто подпевал, что знал, или просто мурлыкал что-нибудь, иногда – со словами.
Однажды я очнулся от такого мурлыканья из-за внезапно возникшей тишины: все слушали меня, а я продолжал петь что-то про недавнюю войну.
Откуда пришла эта песня – не знаю, я её не пел раньше, я её и не слышал прежде, но – пел. Спел одну, потом другую. Смотрели на меня удивлённо, просили петь ещё или повторить, что пел, но я не мог вспомнить не мотива, ни слов. Решили, что я, как говорили тогда, «задаюсь», но назавтра и сами не могли вспомнить, что и о чём я пел, говорили лишь, что хотели бы ещё послушать. Но я мог вспомнить только известные песенки, которые никому интересны не были.
Нечасто, но такие музыкальные «приступы» у меня повторялись. Случались они после, как я заметил, определённого музыкального «подогрева», причём – из хороших песен. Второе наблюдение – я всегда пел не песню, а какое-то неосознанное попурри, сам я в него не вслушивался, но всё пропетое было цельно, музыкально, захватывало слушателей и сильно отличалось от мотивов, слов и, говоря сегодняшним языком, социально-политической направленности тогдашнего песенного репертуара. Повторюсь: начинал я петь как бы про себя, потом погромче, обрывал песню внезапно, слушатели смотрели на меня удивлённо, просили петь ещё или повторить, что пел, но я не мог вспомнить не мотива, ни слов, поэтому не мог петь по заказу. Дошло до того, что меня на вечеринки приглашать стали не по дружески, а «про запас» - вдруг запоёт! Это меня и отвадило и от песен, и от вечеринок, да и наитие это прошло как-то само-собой.
Прошли годы, и не малые, и однажды я вдруг осознал, что тогда, в ранней юности, я озвучивал непонятно кем и как внедрённые в мой мозг отрывки из песен будущего, причём не абы какие, а лучшие, которые в наше взрослое время действительно были Хиты (рука не поднимается писать то, что сейчас называют хитами с заглавной буквы!)э
Я ни в коей мере не претендую на авторство отрывков исполненных в детстве песен, да и кандидатом в классификацию «Индиго» меня можно включить  с большой натяжкой, где-нибудь в технической графе «репродуктор», но всё же, всё же!? Что это было?
Много позже, на склоне, даже на конце склона лет, я написал об этой причуде сознания стихи, приводимые ниже.

                Ретромистика

                Порою вспомню молодость свою:
                Четвёртый тенор в пионерском хоре,
                Но иногда и соло выдаю,
                Особенно, когда случусь в миноре.

                Но  регулярно снится мне, что я пою
                В Краснотурьинске,  во Дворце культуры,
                Стою - пою, у рампы на краю –
                Пугают зал мои фиоритуры.

                Но странности  не в том, что я пою,
                Не в том, что я пьянею от успеха,
                А в том, я это чётко сознаю,
                Такие песни будут петь спустя  полвека!

                Ещё сопротивлялась  немчура,
                Ещё погибшие не посчитали души,
                «Как  упоительны в России вечера…»
                Я пел. Зал, всхлипывая, слушал.

                Откуда были песни у меня?
                Не знаю. Да и авторов не знаю.
                Внимала публика, как в ночь веду коня,
                И лозу виноградную ласкаю.

                Спою – забуду тексты и мотивы,
                Поверит публика, увы, не всем стихам ...

                Но много лет спустя,  коль будут живы,
                Вдруг вспомнят: песни те давно знакомы  нам!

               
  07.05.2020

                КОНТРАДИКТОРИЯ ПОКОЛЕНИЙ

Я не понимаю говора современной молодёжи: то щебечут птичьим языком электронных гаджетов, то общаются только аббревиатурами.
Но и молодёжь иногда нас не понимает. Вот Поля, пристаёт к бабушке: «Почему деда зовёт тебя Лапудай?» Бабушка отсылает её ко мне, а я теряюсь в догадках: откуда она взяла это? Наконец, доходит: когда мы с бабушкой сидим рядом (в кино, в автобусе), я люблю, чтобы она держала меня под руку. И говорю ей: «Лапу дай!» Кстати и бабушка не чужда разговорных инверсий. В похожей ситуации она говорит мне: «Оттопырь крыло!» и я делаю руку кренделем, оставляю локоток, и она просовывает под него свою тёплую ладонь. Как всё просто в этой жизни!

                17.09.2017

                КОНЦЕРТ
                Олегу Ноздрину
               
В советские времена военное образование можно было получить и в гражданском ВУЗе. Хорошо ли, плохо ли учили теории, а потом всё заканчивалось полевыми лагерями, куда дипломантов отправляли «нюхнуть» настоящей службы.
Нашими лагерями были аэродромы. По сравнению с пехотой и танкистами там было меньше муштры, и существовали определённые люфты в регламенте дисциплины, облегчавшие нам быт и взаимоотношения с опогоненными служаками: жизненный опыт начальства требовал ограничения допуска бесшабашных «стюдентов» к боевым летательным аппаратам. Мою группу направили на запасной аэродром в порядочную тьмутаракань близь города М., известного из классической литературы своей не просыхающей лужей на центральной площади.
Чудом сохранившиеся раздолбанные вагоны  поезда вне расписания то тепловоз, то паровоз тянули  с остановками на каждом полустанке, пропуская множество встречных  и обгоняющих составов. Домашние припасы быстро закончились (стипендия, выданная авансом, разошлась ещё в Москве), и  будущие офицеры перешли на «подножный» корм. Радушные торговки живописных пристанционных базарчиков щедро раздавали нам нераспроданную снедь: остывшую картошку, вяловатые огурчики-помидорчики, помятые куски хлеба.  Сразу за рельсами тучнели сады с яблоками, вишеньем, ягодными кустами, тянулись поля с подсолнухами, кукурузой, бахчи – так что до места мы добрались  относительно сытые, хоть и с изнуряющими признаками желудочных расстройств.
И сразу за шлагбаумом аэродрома начали «подголадывать». Штаб с задержкой спустил интендантам приказ о нашем довольствии, те с опозданием отдали распоряжение старшине, похмельный служака забыл предупредить кухню. Два дня авиатехники (летунов  возили обедать в гарнизонное «кафе») делились с нами своими пайками, но молодые желудки требовали пищи регулярно и в гораздо большем объёме. Скоро с регулярностью питания наладилось, но казённая еда была невкусна и однообразна. Окрестные  поля нелегально разнообразили наш паёк, но расстраивали молодые желудки недозрелыми растительными приправами, а недалёкое сельпо требовало наличку, которой в курсантских карманах давно не было.
Тогда-то и родилась идея концерта.
Возникшие трудности преодолевались с энтузиазмом.
Политотдел вяло не возражал, но потребовал для утверждения программу концерта.
В чём, в чём, а в практической политике мы были доки! Программу выдали через полчаса. Предлагалось открыть мероприятие патриотической балладой «Будущие офицеры», исполняемой тутти. Завороженный итальянским словом замполит потребовал расшифровки и получил её в выражениях, произнесенных  в соответствующей тональности с округлёнными от удивления политотдельским невежеством глазами, после чего забыл поинтересоваться содержанием самой баллады.
Дальше значились стихи Пушкина и Дантеса. Про Дантеса цензор слышал. В ответ на его удивлённо поднятые брови пришлось объяснить, что упоминаемый Дантес – курсант нашего второго взвода, тоже Александр Пушкин, прозванный так помкомвзвода курсантом Сабелевичем после прочтения его, Дантеса, скабрёзных стишков, нацарапанных на дверке «императорского салона». Таким высоким званием именовалась курилка - вросший в землю корпус отслужившего ЛИ-2 без шасси, с выбитыми иллюминаторами и остатками алюминиевых скамеек вдоль бортов. Были в нашем списке и «Гимнастические пирамиды на авиационные темы» и «Авиационные мелодии северных народов». Авиационные потому, что они в танце крутят руками – вроде пропеллеры изображают, а северными народами мы прикрыли не перевариваемые тогда руководящими инстанциями гремящего из всех окон Высоцкого и его более камерного коллегу Галича (они ведь пели про Магадан!).
По настоянию Лёвки Слепого поместили в Программу и «Художественное чтение отрывков из классики». Прослушав их однажды, мы сильно усомнились  в их классическом происхождении и не рекомендовали их произношение в рамках официальных мероприятий, но упоминание  классики в Программе концерта работало на нас.
Последним номером были заявлены танцы, не вызвавшие у политподполковника ожидаемого отторжения.
Замаскированные нами мины проскочили, и вместе с тамгой на проведение концерта нам вручили узкую билетную книжку: «Не для продажи, а для отчёта!» веско пояснил полуполкан. Но зачем же тогда концерт? Наши аналитики уже посчитали, что мы не будем в накладе, даже если просить по 20 копеек за билет! Учитывая это, слова чиновника решили игнорировать.
Другой трудностью было отсутствие музыкальных инструментов. Наши маломощные транзисторы был не в счёт – их было мало, да они и не играли музыку по заказу.  Имелись: гитара Алика Норина и гармонь техника по топливу. Играл технарь виртуозно, но всего две мелодии – выученную с детства плясовую его родовой деревни Глухово и собственный вальс, окрещённый нами «Тоска по деревне Глухово», изводя нас ими по вечерам. В заброшенном красном уголке нашёлся зацветший медной зеленью пионерский горн. Вадя Рекемчук, человек с могучими лёгкими, ухитрился извлечь из него рявкающий звук, который можно было трактовать как элемент джазовой импровизации. Остальную музыку обеспечивали столовые ложки, алюминиевые тарелки и специально выструганные берёзовые стучалки.
Концерт был назначен в пустовавшем хуторском пожарном сарае с сохранившейся выцветшей вывеской «К..УБ» в воскресный вечер: и у сельчан время посвободнее, и начальство по домам разъехалось.
Поскольку каждый знал себе цену, - решили не репетировать.
К началу явилось человек двадцать, и все – без денег. Попробовали брать натурой - прибывшие стали предлагать махорку и дешёвые сигареты. Но нужна-то была еда! Отложили концерт на полчаса, результат не изменился: ассортимент соседних огородов нас не устроил. Мы поняли, что потерпели финансовый крах.
Но надо было держать марку – и мы начали!
Студенческие песни под шумовой оркестр провалились: сельчане не восприняли ни перипетий студенческой жизни, ни мотивов чуждых им переживаний.
Не прошёл и «художественный свист» - в зале свистели лучше и громче, а соревнование было не в наших интересах.
Дуэт, пропевший импровизированные частушки, внёс некоторое оживление. Оно возрастало, когда слова и рифмы приближались к матерному звучанию, но и этот номер аборигенов не расшевелил: аэродромная тематика мало трогала чернозёмных тружеников, а мат они знали гораздо лучше нас.
Участники  пирамид  срочно поменяли авиационный антураж на сельскохозяйственный – не помогло. Неотрепетированные построения разваливались, лопаты и вилы с грохотом валились из рук, но публика решила, что так и надо: ведь падения на сцене атавистически вызывают если  не смех, то улыбку – точно! Гимнастам даже слегка похлопали.
Но, по большому счёту, концерт проваливался, пора было пускать в ход прибережённые козыри.
Сначала выпустили Дантеса с его рифмованными и нецензурными переживаниями. Публика зашевелилась.
Козырем, переломившим ход концерта в нашу пользу, стал Изя Букштейн, по прозвищу Дублин. Пока его родители служили в Ирландии, Изя поджидал их возвращения в дипломатическом интернате, где и выучил им в подарок дробный ирландский перепляс. В ночном душевном разговоре Изя проболтался однопалатникам о своём детском умении, - и попался: тут же его заложили устроителям концерта и те обязали Изю срочно восстановить умение стучать заморскую чечётку.
На сцену его выпустили в солдатской юбке-хаки (гуманитарная помощь поварихи Дарьи Ивановны), бинтом расшитой якобы в ирландскую клетку. Из-под этого чудовищного килта торчали волосатые ноги, обутые в стоптанные бутсы со сношенными шипами. Довершала костюм поперёк одетая пилотка с воткнутым в неё галочьим пером.
Отсмеявшийся над нелепым нарядом зал заулыбался вновь, когда услышал, что артист будет исполнять народный ирландский танец. Зря смеялись!
Зарокотала Алькина гитара. Перебор, другой, а артист всё стоял. Нет! Не стоял – мелко дрожал! Амплитуда дрожи всё увеличивалась, и становилось всё понятней, что неуклюжий актёр в смешном наряде, не двигая телом, бьёт мелкий степ! Вот и дробный звук появился, вот ноги дрогнули и в пристук каблуков включились носки стоптанных бутс.  Звук и движения нарастали. Снизу до колен ноги уже выделывали сложные па, а выше тело, выражение лица и глаз  оставались невозмутимо неподвижными. Мистика! Зал изумлённо стих, и в этот самый момент танцор эффектным ударом подошвы, с которой соскочили последние шипы, закончил танец.
Вот тогда-то и раздались по-настоящему громкие аплодисменты.
Я помню эффектное окончание одного из чемпионатов мира по фигурному катанию. В показательных выступлениях пара Станислава Жука так чисто и задорно откатала повтор своей ультратрудной по тем временам произвольной программы, что их вызвали «на бис!». Как же были удивлены зрители, когда на бис вышла и вторая пара, и все вместе так же уверенно прокатали всю программу! Теперь уже бисировали понравившемуся квартету, и в ответ Жук вывел на лёд и третью пару! Овации были невиданными! И непостижимо было озорство великого тренера, когда «под занавес» он выставил на суд зрителей и четвёртую (!), юниорскую, пару, не принимавшую участия в основном турнире. И все пары в тесной для них ледовой коробке, в унисон, чисто и быстро, прокатали, каждая в своём квадранте, эту сложную программу со всеми поддержками, дорожками, вращениями, прыжками и тодесами. Ледовые танцоры уверенно воплотили в жизнь оригинальную задумку своего гениального тренера - стадион ревел и плакал от восторга!
Но оригинальную ли? Впервые этот приём использовали мы, студенты-курсанты, на Богом забытом аэродроме подскока в концерте на живую нитку собранной самодеятельности, чтобы не пухнуть с голоду. Но эффект был схожий.
Когда Дублин впервые продемонстрировал нам свой дриблинг – мы его, Дублина, зауважали, а танец так полюбили, что под мудрым Изиным руководством выучили несколько па. Вот и выдали! Когда Изя вдоволь понаслаждался своим триумфом, мы с Олегом встали по его бокам и втроём послали в зал небольшую очередь ирландского степа. Залу понравилось. А когда к нам присоединились Санёк, Верба, Гор-Габриелян и совершенно тупой, но могучий Вадя, и всемером мы выдали не столь качественный, но громкий степовый перебор, и закончили громким «Ха!», раскинув руки и встав к залу вполоборота – зал засвистел, застучал ногами, закричал и, наконец-то, принял нас за своих! Вот эту выходку и украл у нас знаменитый С. Жук.
Далее концерт пошёл «при полном непротивлении сторон». Наш гитарист, аккомпаниатор и бард Алик пел известные и неизвестные песни (слов «шлягер» и «хит» тогда ещё не знали) знакомых и незнакомых авторов, под которые отчего-то слегка захмелевший народ с удовольствием изображал танцы, периодически принимая на крылечке для подъёма градусов неизвестные напитки.
Концерт закончился тяжёлым утренним похмельем большинства зрителей, значительным и разнообразным пополнением (включая сало и пару бутылок с числовыми названиями) нашего продовольственного запаса и… похвальными грамотами от политотдела «За успешные идеологические мероприятия среди местного населения», вручёнными нам под рукопожатие замкомполка по тылу при отъезде.

А мы ведь  главные козыри (я имею в виду свой номер) даже не успели пустить в ход!

                14.08.2014

                КРАСНЫЙ ПОРТФЕЛЬ

Нет счастья в жизни – хорошо, хоть портфель подарили!
Это был замечательный портфель темно-алого цвета. Если на него долго смотреть, то в глубине алого начинали мерцать золотые и зеленые искры. Кожа крыльев была мягкая, сверху – гладкая, изнутри - шершавая, а в середине, под ручкой, – толстая. Эта её часть  играла роль пружины.
Если отпустить застежки, крышка откидывалась сама, открывая манящие внутренности, вкусно пахнувшие керосином. Под крышкой были пришиты патронташик для ручек и карандашей и много добротно прикрепленных пенальчиков: для блокнота, сотового телефона, очков, расчески, перочинного ножичка, зубочисток,  ластика. Кроме того, имелись специальные ремешки для крепления компаса и еще висели какие-то тренчики с колечками.
Одно отделение было свободным и тоже манило множеством неисследованных карманчиков и папочек. В другом - помещалась плоская, в цвет портфеля,  красивая коробка. В особых гнёздах её лежали свернутый кольцами ремень с простой, но удивительно изящной пряжкой в виде львиной головы; запонки, также с львиными головами; портсигар желтого, под старое золото, металла с тиснением также в виде львиной головы и портмоне с монограммой неизвестных букв.
Портили вид портфеля ужасные проволочки, торчащие там, где должны были быть застежки – соседский парнишка отковырял их обломанным ножом, пока принёсший сувенир посланец переобувался в домашнюю обувь. Когда выяснилось, что портфель - подарок, похититель усовестился и застежки вернул. Правда, будучи привернуты на место не фабричным мастером, они выглядели косовато, плохо закрывались и добросовестно играли роль зубов дареного коня, на которые не смотрят. Но это не умаляло моего восхищения.
Велико же было разочарование, когда я проснулся и понял, что подарок мне приснился! Но с той поры фраза: «Нет счастья в жизни – хорошо, хоть портфель подарили!» стала в нашей семье крылатой.

                05.07.2009

                ЛУННЫЕ ПРИЗРАКИ

                Лето

        На выделенных нам под садовый участок заболоченных сотках мы ещё только строили то, что потом громко называли «дом». Поставили каркас, выгородили одну комнатёнку и в ней жили, а остальной объём – вторая комнатка и веранда – были хоть и обшиты уже внешними досками, но стояли ещё без полов. Для удобства ходьбы на поперечины были брошены доски, по которым мы, ещё не старые люди, довольно бодро скакали днём и балансировали, ощупывая голой ногой пространство перед собой, ночью.
Нашу жизнь скрашивали двое котов. Серый – Тихон и чёрный – Кутя. Жили они припеваючи, поскольку жена моя души в них не чаяла и считала их вечно голодными, а посему миски их никогда не пустовали. Закормленные коты ели вяло, разборчиво, поэтому, Таня, к моей зависти, всегда подкладывала им всякие вкусности, порой совсем не кошачьи, а вполне человеческие.
Понятно, почему все окрестные дачные кошки ночами пировали у нас, поедая почти не тронутую нашими гурманами снедь. Кутя и Тиша, будучи всегда сытыми и по природе незлобивыми, относились к этому снисходительно. Иногда среди пришлых гостей попадались хамы, претендующие на силовое утверждение своих прав, и приходилось вставать ночью для наведения порядка в кошачьей сходке полицейскими методами.
        Описываемый случай происходил в начале лета, когда тёплые ночи были уже не «белыми», но оставались ещё достаточно светлы и поэтичны.
Татьяна в ту ночь ночевала одна: я ещё не вышел в отпуск, машины у нас тогда не было - и каждый день возвращаться на дачу было невозможно.  Вот её рассказ о том событии.
        «Я уже привыкла к ночным визитам друзей наших котов, их деликатному похрустыванию в «кормёжном» углу, бульканью лакаемого молока и, отмечая сквозь дремоту эти звуки, уже не просыпалась полностью, тем более, не выходила из комнаты на мелкие возникающие разборки. Но в эту ночь всё было иначе: хруст и пережёвывание сухого корма были торопливы. Пришелец громко чавкал, урчал утробно и, казалось, ел сразу из нескольких блюдец. Свои коты нервно царапались в дверь, а гости шипели и взвизгивали по углам. Пришлось вставать.
Выглянув на веранду, я поразилась: у мисок сидел огромный рыжий кот размером с зайца, в сумерках раннего рассвета больше походивший на осколок тусклого солнца. Было видно, что он уже наелся, но не в его правилах было оставлять халяву, да ещё такую вкусную и обильную. Он явно жалел об отсутствии карманов!  Но даже в этих экстремальных условиях, когда его душа  ушла в пятки в ожидании справедливой и неизбежной расплаты, он продолжал жевать, глотать, прятать за щёки и подгребать под себя остатки еды, с вожделением косясь на недопитое молоко в соседнем блюдце.
        Опомнившись, я, притоптывая по досточкам, начала свой обличительный монолог: «Это кто тут? Что за безобразие!» Незнакомец понял: будут бить! Дожёвывая и икая, он допустил меня до какого-то критического расстояния, а затем, спружинив сразу всеми лапами, махом прыгнул в окно. Но! Он не знал, что утром наступал понедельник, и за прошедшие выходные муж застеклил верандные рамы. Они прогнулись, но, благодаря частому переплёту, выдержали. Превратившись, по мультяшному, в стекающее пятно, Рыжий материализовался на полу и, не смотря на набитое пузо, стреканул в соседнюю комнату. Но! Вы помните – дело было в понедельник, и мой трудолюбивый муж успел в той комнате настелить пол!
       После удара о новые половицы ржавый зайцекот вновь превратился теперь уже в горизонтальное пятно и уже гораздо медленнее материализовался вторично.
Происходящие метаморфозы потрясли не только нахлебника, вжавшихся в углы завсегдатаев-котов, но и меня, какой-то частью своего мозга остававшейся ещё в сладкой дремоте. Как лунатик, я подошла к наружной двери, открыла её настежь и, почему-то обращаясь к агрессору «на Вы», произнесла, подтвердив слова плавным движением руки: «Вам сюда!».
То ли ещё не до конца очухавшись, то ли быстро оценив перемену в отношении, котяра фыркнул в усы и вальяжно удалился в ночь».
       Представляете ситуацию? Дама в дезабилье с вежливым полупоклоном на рассвете выпускает через дверь огромного кота, напутствуя его словами: «Вам сюда!». И без того огромный кот, увеличиваясь в размерах по мере погружения в утренний туманец,  перекрашивающий оранжевое чудище в серебристый цвет, удаляется в ночь, обмахиваясь хвостом, как плюмажем. Так и кажется, что он сейчас обернётся и произнесёт сакраментальную фразу: «Прощайте, милая!»
       Сюр!
       Булгаков отдыхает!

                Весна

       Второй сюр случился поздней весной, настолько поздней и тёплой, что её можно бы именовать уже и началом лета. Стояли подмосковные белые ночи, не такие, как в Питере – не ночи, а дни, но,  всё-таки, ночи. Они были светлы, тихи и чисты настолько, что воздух хотелось бы называть не иначе, как эфиром. Эфиром не в медицинском, а в натурфилософском смысле.
       Жена моя иногда ночевала одна, в тот раз не ночевали и Сахаровы, наши друзья-соседи, чей сдвоенный участок соединялся с нашим через довольно широкую калитку. Их первополученые шесть соток были освоены, обстроены, кустисты и цветисты, а вторые, недавно прикупленные, были уже почти расчищены, но ещё сохранили несколько матёрых елей, что придавало им несколько диковатый вид.
И вот в такую ночь Таня услышала, что на участке у соседей жалобно-жалобно плачет ребёнок. Сначала она несколько забоялась – откуда там взяться ребёнку? Но когда плач регулярно стал повторяться – вышла и прислушалась. Звуки явно доносились с сахаровского участка, но не из дома, а дальше него, с новой территории. Никакое женское сердце не выдержит младенческого плача, и пересилив свой страх, Таня, сначала робко, а потом всё смелее принялась бродить по территории, заглядывая под кусты и еловые лапы в поисках подкинутой, как ей казалось, малютки.
       Нигде никого не было, прекратился и плач, но стоило ей отойти к своему
       дому – всё повторялось.
       Если бы случайный ночной прохожий увидел эту картину – он бы обмер: периодически из домика выходит практически не одетая женщина и, что-то бормоча, бродит по чужому участку, заглядывая под кусты и за углы. В сиреневатой дымке предрассветного эфира всё призрачно: и кусты, и ели, и женщина. Призрачно и тихо - даже птицы ещё спят. Сюр!
Только позже мы догадались, дознались, что в ночи звучал не плач ребёнка - так кричат по весне совы, прячась меж темных еловых лап, затихая, когда к ним приближается посторонний. Но это же надо было знать! А пока – хвала смелости городской женщине!

                Осень

       Август под Москвой – ещё не осень, но тёмные вечера наступают рано, и холодеет уже заметно. Поэтому так приятно сидеть на веранде в кресле, под уютным оранжевым абажуром, за стаканом горячего, с лимоном, чая и с интересной книгой в руках. Коты тоже держатся рядом. В одном из верандных стёкол сделана форточка, через которую они общаются с природой при закрытых дверях. Обычно один из котов торчит наполовину из этой форточки, а второй растягивается снаружи, на специально приделанной полочке. Идиллия!
Иногда идиллия нарушается появлением чужих кошек. Тогда более молодой Тихон срывается навстречу, готовый боем защищать свои владения, а стареющий Кутя поднимает голову и внимательно следит за развитием ситуации, готовый придти на помощь собрату. Обычно всё кончается миром: пришелец оказывается старым знакомым. Но однажды…
       Сначала мы услышали, как сорвался в боевой поиск Тиша, затем туда же кинулся и Кутя, потом из под старой ёлки донеслись какие-то ругательства на зверином, причём ранее не слышанном нами, языке. Пришлось идти разбираться.
Под еловыми лапами сидела тощая кошка, - не мяукала, не орала, а как-то странно полулаяла-полухрипела. Коты наши сидели поодаль, несколько ошарашенные, и флегматично решали, то ли нападать, то ли подождать развития событий. Танюша посветила на новую гостью фонарём, после чего та задом-задом ухилилась за ствол и куда-то дальше. И только увидев её хвост и острые ушки, мы догадались, что это была не кошка, а молодая лиса. Голод ли выгнал её в дачи, болезнь ли – не знаем, но долго переживали, не бешеный ли зверь к нам забрёл? И хвалили наших котов за их нерешительность. Но всё обошлось. Гордые успешным завершением инцидента, участники, пожав плечами (в том числе и коты), как гномы в известной диснеевской сказке, направились домой. Впереди, размахивая фонарём, шествовала Таня, за ней, сверкая глазами, пылил Кутя, и в конце, пытаясь всёх обогнать, суетился Тихон. В таком порядке кавалькада  вернулась на веранду, где оторвавшемуся от чая и газеты папе в красках пересказали чувства и героические действия этого похода.
А мораль этого события проста: всякая идиллия таит в себе неожиданные повороты, и расслабляться по жизни никогда не следует.

                23.03.2012

                МОЯ ДЖУЛЬЕТТА

                Славе Сахарову

       На меже между нашими участками Сосед посадил яблоню.
       Это было ещё в советское время, когда всё было предписано: размер выделяемого участка, план и место установки садового домика, набор обязательных посадок,  который  включал  и жёстко предписываемое число яблонь. Но саженцы не предоставлялись – их надо было покупать самим, найдя прежде продавца с рекомендованными сортами. Продавцов было достаточно, но сортовой ли у них товар –можно было выяснить только через несколько лет, когда посаженная яблоня оказывалась не дичком, приживалась и начинала плодоносить.
       Соседу повезло: большинство купленных прутиков соответствовало рекламе, многие из них прижились и в срок начали более-менее часто плодоносить, правда, кислыми и корявыми плодами. То ли почвы наши были не те, то ли уход не соответствовал, то ли просто грехи соседа или Высшие силы не допустили ожидаемого результата у всех саженцев, кроме того, что был посажен на меже. Выросла яблонька крепенькой, с плотной округлой кроной, принося в должные сроки немного, но сочных и вкусных, плодов. Она стойко выдерживала наши затяжные гнилые дожди, высокие почвенные воды, редкие опаляющие жары, практически полное отсутствие ухода. Заливисто цвела по весне, хранила благодатную тень летом, терпеливо сносила жестокие зимние холода и с годами всё нежнее трогала побитое жизненными невзгодами сердце пожилого Соседа. «Моя Джульетта!» называл он её ласково в наших вечерних застольных посиделках.
       Беспощадный Хронос не выпускал нас из поля своего зрения: мы седели, старели, всё чаще и тяжелее болели. Старела и яблоня. Старела, но не болела, а на недомогания Соседа реагировала странной адекватностью. Когда он поседел – у неё странного седого цвета стала кора, если Сосед не брился – яблоня обрастала курчавым мхом, а когда ему сделали операцию и что-то там насовсем вырезали – у яблони напрочь засохла крупная плодоносящая ветка, пугая нас своей несовместимостью с полнокровной зелёной кроной. «Спилю!» - сердился на неё сосед, но экзекуция, по разным стечениям обстоятельств, всё время откладывалась. 
       Так и плыли по Реке Жизни Старик и Дерево.
А когда пришла пора прощаться, Старик нашёл силы пожать руку жены и внятно выговорить: «Моя Джульетта!» и все поняли, что так он называл жену, а не дерево, зябнущее на даче. Там было тихо и безветренно, но вдруг, без видимых причин, яблоня прошелестела остатками листьев, взметнула ветвями  и вновь застыла…
       Старая яблоня, вздев к небу сухие ветви-руки, по-прежнему стоит на меже. У вдовы, в память о муже, не поднимается рука спилить её, а мне нравится  её, яблони, инфернальное существование. Более того, я порой разговариваю с ней о том, о сём, житейском, и она изредка подмигивает мне в ответ желтым осенним листом. Каждое утро прилетает к ней знакомая сорока и, хлопоча и жеманясь, рассказывает ей последние дачные сплетни, а вечерами деловитый ёжик, шурша высохшей травой, подбирает упавшие плоды. Белки прячут в её дупле созревшие орехи, - место их хранения выдают скорлупки, рассыпанные по снегу у приствольного круга.
       Не расстаёмся мы с ней и зимой: портрет «Яблоня на меже» висит у меня в кабинете над рабочим столом. Это, не дачная, другая яблоня, написанная художником Сергеем Романовым, но точно – её сестра. Яблоня не позволяет во время работы отвлекаться на пустые мысли, и не то, чтоб вдохновляет, но как-то дисциплинирует творческий процесс, придавая ему некоторую философическую глубину. При разном освещении, настроении, погоде я нахожу в её изображении множество аллегорий, чувствую её сопереживания и, даже, если не прямые советы, то подсказки – точно!

                06.08.2012

                НАША ПЕСНЯ

Некогда светлые воды быстрых речек-сестёр Скнижки и Скниги в наше время не то, чтобы замутнились – пока ещё прозрачны, но пить из них уже было нельзя. Понастроенные вдоль них усадьбы нуворишей, многочисленные «коттеджные» посёлки и разбойничьи китайские огуречные плантации сильно их обмелели и насытили их воды хоть и невидимыми, но не перевариемыми живыми организмами-сбросами.
        Но часто встречающиеся в распадках правого, крутого, берега Оки роднички ещё поят нас тщательно отфильтрованной, свежей и вкусной водой.
Один из таких источников, переполняя давным-давно кем-то выложенную камнем чашу, сначала болотисто змеится между грядами разнолесья, а затем по крутому склону с победно-говорливым ворканьем, за что и получил прозвище Громок, рвётся к Оке.
        От Поленова пройти на Громок можно либо подболоченной поймой Оки и затем подняться по крутому яру, либо от Бёховской  церкви по более живописной нагорной тропинке, что вьётся к нему через берёзовую рощу и черёмуховые заросли. Можно доехать и по шоссейке, но тогда надо знать, где остановиться и потом идти  разбитым глинистым просёлком, который в ненастье становился вовсе непроходимым.
       Но мы знали, где надо затормозить, погода тоже нам благоприятствовала – недели две стояла сушь, поэтому пошли к Громку «поверху», по засохшим колдобинам, перепрыгивая по ним с левой колеи на правую и обратно.
С одной стороны вдоль нашего пути тянулся светлый берёзовый колок-лепетун, со свежей ещё листвой, расцвеченный понизу ромашками и пижмой. С другой стороны радовали глаз подрастающие ёлочки, по подолу которых подмигивали нам голубые глазки цикория. Простор неба у окоёма был несколько белёс, но всё больше набирал синь к зениту. Где-то в ней растворено было солнце, золотое сияние которого неотделимо было от голубого и зелёного, придавая всей картине чувство возвышенности и торжественности.
       Я шёл впереди, выстругивая очередную палочку-посошок. Бабушка, собирая цветочки, шла позади, а между нами, сразу в нескольких местах, возникала внучка Полька. Одновременно она делала тысячу дел: срывала для бабушки цветок, поднимала интересный камешек, следила за голубым мотыльком, за некстати попадавшимися кочками и рытвинами и, от избытка чувств, непрерывно что-то напевала. В эту зиму она бросила музыкальную школу, где училась пению, в коем, по мнению тамошних педагогов, подавала «некоторые надежды». Полькино мурлыканье не только не выпадало из гармонии нашего окружения, но делало его ещё более комфортным и желанным.
       Вдруг я уловил во внучкиных экзерсисах некий рефрен, оформившийся в начальные фразы известной итальянской серенады «О, Соле мио!». Поля разучивала эту песню перед уходом из хора, и сейчас силилась вспомнить её латинский текст.
       Мне эта песня была знакома с юности. Тогда я учился в техникуме, жил в семье  тётки, дочь которой, Неля, была студенткой Ленинградского университета. Одна из её подруг, привечаемая в тёткиной семье, часто приходя в гости, музицировала на тёткином пианино и «задолбала» нас, разучивая эту мелодию. Тогда-то я и заполнил напев и русский текст этой песни.
Уловив нужный момент в Полькином речитативе, я включился в пение, сначала негромко, а потом, когда наши голоса слились, мы завопили «солемию» во весь голос, почему-то захлёбываясь временами немотивированным хохотом, а отсмеявшись, начинали песню вновь, стараясь перекричать друг друга.
Бабушка, слушая нас, тоже смеялась от души.
       Улыбались, качая зелёными подолами, берёзки слева, добродушно подгудывал приставший к нам шмель, а молодые ёлки аплодировали нам мохнатыми лапами.
       Теперь-то мы понимаем, что это был один из нечастых моментов счастья, запомнившийся нам на всю жизнь, а «Sole mio» стала нашей «парольной» песней.

                24.09.2017

                ОДНОБУРЧАНЕ

     Так получилось, что «ребята с нашего двора», закалённые в детских междворовых битвах, оказались первыми, попавшими на неизвестную тогда, и ещё не называемую «войной», заварушку в Афган. Бывшие дворовые противники притирались друг к другу в ещё только организуемой учебке в горах одной из наших южных (тогда ещё – советских) республик. Там много бегали по горам, много (слава Богу) стреляли и скудно ели кашу и богатую растительную пищу, после которой так и тянуло дружно присесть вдоль канавки для опорожнения бурчащих желудков. Тогда-то и обогатился зарождающийся полковой фольклор термином «однобурчане», пережившим с оставшимися в живых и эту войну, и лихие девяностые, и тяжёлые нулевые годы. А  в теперешние санкционные времена он стал паролем выживших, по которому ещё молодые по возрасту, но уже лысые или седые, согбенные и морщинистые «старики» только и узнавали своих, хлебнувших лиха, шурави. Кстати, термин этот вовсе не относился к также постоянно бурчащих желудками представителям ближайшего кишлака, в арыки которого попадали и стоки означенной выше канавки.
       Вернувшиеся с войны дембеля, сплошь «покоцаные» внешними и внутренними ранами, держались стаей – опять учились выживать в среде, где уже свои стреляли по своим, добывание пищи граничило с разбоем, семьи надо было защищать оружием и верх брали те, кто был наглее.
       Однобурчащих возглавил Лёха Дубовин, в чём-то полностью отвечающий своей крепкой фамилии. Он выжил за Речкой, выжил на родине, жестоко избитый подвыпивщими ветеранами ВОВ за якобы надругательство над не принадлежащими юнцу государственными наградами, когда он появился после дембеля на родной улице с двумя орденами Красной звезды на лацкане импортного кожаного пиджака, выменянного «ещё там» на неучтённые остатки батальонного имущества. Но он опять выжил и помог выжить своим однобурчалам.
Попытки мелкой торговли успеха не имели, крепнувшие мафиози быстро перехватили гешефт от беспошлинных сигарет и алкоголя. Любой бизнес рушился от неумения, отсутствия сил, средств, рэкета, непомерных легальных и нелегальных налогов, беспорядочной логистики.
       Начинающаяся эра всеобщей автомобилизации сулила некоторые перспективы, и Лёха бросил туда свои ветеранские батальоны. Собственно с автомобилями в очередной раз быстро прогорели: цепочки автомобильных перепродаж выталкивали финансово несостоятельные звенья, а редкие удачи сводились на нет автомобильными абреками, действующими зачастую по наводке заводских отделов сбыта. Но Лёха правильно оценил перспективы и где-то на окраине Москвы, задолбав районное начальство своим напором, наградами и справками о суммарных изъянах объединённых им побратимов, выбил в долгосрочную аренду бесхозный пустырь за смешные тогда деньги. Куски огромного, как казалось тогда, пространства стали сдавать под строительство гаражей, и … несколько приподнялись. Там же, по ветеранским льготам, удалось выбить помещение на втором этаже типового двухэтажного же магазинчика. Небольшой залец, кабинетик, - но отдельный вход с улицы с гардеробчиком, и каморкой привратника. На первые доходы с гаражей приобрели две списанные с военной службы геодезические машины и развернули редкую тогда, но совершенно необходимую в тогдашнем бардаке службу по межеванию дачных участков и разведке хаотичных местных радиационных загрязнений, которых, может быть, в данном месте и не было, но могли быть. Выжили.
       Выжили, и время их влилось в общую колею. Но одни не успели попасть в это благоприятное время, другие не преодолели последствий полученных ран, третьи заболели настолько душевно, что  никакие врачи не брались их лечить, так как не понимали – от чего. Те, кого приняло  время, продолжали бороться.
Москва шагнула далеко за бывшие окраины. Гаражи отжала мафия, автомобили радиоразведки обветшали и давно гнили рядом с офисом, за который, видимо, по инерции, государство продолжало платить какие-то копейки магазину, который тоже не возникал, боясь напомнить о себе.
 Однобурчане собирались реже. Встречаясь – труднее узнавали друг друга, труднее находили темы для разговоров: всё было давно переговорено много раз, острота воспоминаний стёрлась. Существенно меньше стали выпивать, хотя возможности для этого повысились.Женатики, некоторые – не по одному разу, торопились домой, к нескончаемой бытовухе, а холостяки так и существовали в неуюте  их деятельного и почти безнадёжного смысла существования. Но прощальные объятия были всё также крепки и искренни, и глаза всё так же увлажнялись непрошеной слезой.
       Но и те, и эти по ночам, пускай всё реже, продолжали ходить в атаки и подрываться на минах и без предупреждения стрелять по зелёнке, если там что-то шевелилось. И их всепонимающие жёны, уловив этот момент, прижимали их головы к груди, гладили и успокаивали их, как малых детей и вытирали им непроизвольно катящиеся слёзы, прощая им все настоящие и вымышленные прегрешения.
       И такие жёны тоже имели право на звание однобурчан!         

 2017

                ОДНОРУКИЙ МУЗЫКАНТ

       В нашей школе работал военруком вернувшийся с войны Трифон Оловянников. Покалечило его изрядно: не сгибалась в колене правая нога, левая рука была ампутирована ниже локтя, контузия мучила головными болями, а оставшаяся в животе половина кишок не принимала никакой пищи. Вернулся он к семье, эвакуированной в наши североуральские края, которую надо было кормить и поднимать, то есть без работы было никак не обойтись. Спасибо директрисе – взяла в школу на учительскую должность. У директрисы тоже был свой резон: мужчина в школе - какой-никакой, а мужие: сгодится и  гвоздь вбить, и плечом подпереть, и мальчишек курящих из туалета вытурить. Да и патриотическое воспитание, заквашенное на личном опыте, многого стоит. Короче, прижился. Одна беда – дети порой жестоки бывают и вместо уважения – дразнят покалеченных. Сначала просто дразнили военрука, правда – за глаза, Тришкой, а потом и вовсе распоясались. На утренней общешкольной зарядке, когда он, командуя выполнением упражнений, чеканил: «Раз!... Два!... Три!», старшеклассники, а за ними и малышня, сначала тихо, а потом все громче добавляли после последней команды: «-шка!». Сначала Оловянников «не замечал» подсказки, потом, когда она становилась все громче, темнел лицом, срывался и уходил, не закончив зарядки, чего и добивались старшеклассники, тут же убегавшие покурить перед уроком.
       Расстроенные нервы требовали успокоения, уединения. Трифон запирался в своем узком кабинете-пенальчике, доставал из железного шкафа, где хранилась просверленная винтовка-трехлинейка и пара раздолбанных малокалиберных ТОЗовок, старый отцовский баян и, сквозь наплывающие слезы, пытался что-то наигрывать. Через час-полтора к нему стучался посланец директрисы с каким-нибудь пустяковым, но неотложным, поручением, извлекал его в коллектив, где суета повседневной жизни глушила утренние обиды.
       До войны Трифон не то, чтобы «играл» на баяне, а так, баловался. На слух (а слух был хороший) подбирал любимые тогда «Катюшу», «Вдоль деревни…» и песни из фильма «Истребители». Сейчас играть было трудно. Культя трудно пролезала под лямку, на басы было нажимать нечем. Растягивая остатками левой меха, непослушными после контузии пальцами правой Трифон с трудом, но все увереннее, выводил запомнившиеся мелодии. Получалось жалобно, до щипа в глазах, но успокаивало. А вскоре и совсем бойко дело пошло, даже коленца какие-то вдруг выскакивать стали (потом ему объяснили, что такие штучки называются «импровизация»). Баян становился все роднее и роднее.
       В тот год по распределению пришла к нам в школу молодая учительница – Елизавета Григорьевна Кузовлева. Уже через месяц вся школа звала ее Лизочка, причем без всякой фамильярности: по делу она была строга, но доброжелательна и улыбчива по жизни. В институте она изучала хоровую теорию, сама была музыкальна, и вскоре в школе заработал под ее руководством хоровой кружок. Я тоже пел там. А-капелла мы все куда-то взвивались: голосили обязательные тогда «Взвейтесь кострами…», входили в раж при исполнении песни «Взвейтесь, соколы, орлами…». Пели, верно, и еще что-то, не сохранившееся в памяти. А без музыки пели потому, что штатный баянист дядя Ося «баянил» не только в нашей школе и вечно опаздывал или просто игнорировал неофициальные спевки.
       Проходя как-то мимо военруковской клетушки, Лизочка услышала за дверью негромкую музыкальную жалобу, очень искренне исполняемую на баяне – так у нас появился «постоянный» музыкант-репетитор  и хор пошел «в гору». Пускай ритм, задаваемый басами, отсутствовал, но мы все чаще вместо криков стали петь, значительно расширился репертуар, появились солисты, занятия сначала стали более регулярными, а затем и более строгими. Все чаще мы стали выступать на публике: наш возникающий городок рос на крови и костях Богословлага, комсомольцы из штата его 14-го отряда шефствовали над нашей школой, а мы ездили выступать в их подразделения, порой за много километров, продираясь на открытой раздолбанной полуторке через снега и болота. Выступали на всех школьных концертах, пионерских слетах, конкурсах, в Домах культуры – вчерашних бараках. Отсутствие «басов» сказывалось на нашей манере исполнения, но никак – на энтузиазме, и «громкие и продолжительные» аплодисменты и песни на бис случались на каждом выступлении. Официальную часть хор сопровождал дядя Ося, но неофициальный репертуар мы пели с нашим одноруким музыкантом. Он от работы с нами не то, что поздоровел и помолодел, но стал бодрее и выпрямился даже частично, а главное, уже не стеснялся своих увечий и не запирался больше в своем пенальчике. Прозвище «Тришка» перестало звучать обидно и недобро, а стало каким-то свойским отличительным словом. Глядя, как Тришка управляется на сцене с баяном, какие рулады исполняет его правая рука, профессионал дядя Ося порой испытывал нехорошую зависть, после которой с его головы пучками осыпались и без того редкие волосы и долго-долго было нехорошо на душе.
       В скором времени все, однако, закончилось: сначала Ося бросил нас окончательно, потом Лизочка вышла замуж за военного, и тот её увез куда-то на другой край страны, я кончил семилетку и поступил в техникум в далеком городе, а Тришка бросил учительскую карьеру и ушел на вольные хлеба. Нажитая известность приносила неплохие заработки и сначала они пошли ему впрок, а потом, по известной русской причине – нет. И вскоре его перестали встречать и постепенно забыли. А уверенность, что музыка и вера в человека могут вылечить душу и как-то примирить её с обществом, открывшаяся мне тогда, жива и по сей день.            

                17.04.2009

                ПОЛОСАТАЯ СЕМЕЙКА

       Мой папа – водолаз. Ещё студентом он попал в команду одержимого идеей подводных изысканий антики профессора-археолога В.Д. Блаватского. До его кончины созданная им команда на кораблях ВМФ, арендуемых АН СССР, ходила по «злачным» местам наших морей, - туда, где штормы, туманы и другие бяки постоянно топили несовершенные флоты наших пращуров.
       Детище Жака Кусто ещё только робко стучалось в официальные двери нашей страны, поэтому Блаватские ныряльщики погружались в неудобных и несовершенных аппаратах ИПСА, освоение которого принесло отцу квалификацию лёгкого водолаза. Много сил уходило на изготовление кустарных аквалангов, погружаться с которыми рисковали лишь сами создатели. Значительно позже этих пионеров их последователи, обладатели заводского изготовления «водяных лёгких», стали модно именоваться аквалангистами,  их труд стал безопаснее, продуктивнее и даже обзавёлся впоследствии спортивно-отдыхательным придатком, получившим название «дайвинг».
       К концу водолазной карьеры отец окончил МЭИ, уже работал по специальности  и набрал далеко за тысячу часов работы под водой,  имея квалификацию «водолаз первого класса». К пенсионному возрасту он слыл известным теплоэнергетиком, но подводная романтика не отпускает его и по сию пору. Он смотрит все передачи о подводниках и водолазах, собирает марины и даже имеет маленький бзик – вечерами расхаживает по квартире в ластах. Не в современных узких, гибких, с рёбрами жесткости, а в тех первых советских – зелёных, треугольных и неуклюжих. Нижние жильцы до сих пор маются, но не потому, что звуки мешают, а потому, что не могут понять причины раздающихся сверху ежевечерних шлепков!
                ***
       Мой старший сын стал водолазом в определённой степени случайно, без всякого моего влияния на это решение. Он обследовал мостовые опоры на суровых сибирских реках, ремонтировал обветшалые плотины, спускался под лёд, в болота, в нефть и замывал песком газовые дюкера. Когда ему спускаться стало уже не положено по здоровью, он купил землицы,  первым делом вырыл на участке глубокий колодец и опустил туда железный трап. И теперь, когда наступает романтическая хандра, сын надевает тёплое водолазное бельё, напяливает на него гидрокостюм, опускается в колодец и наблюдает через его жерло даже днём видимые звёзды, периодически окунаясь с головой в холодную родниковую воду. Окоченевший, но эмоционально обновлённый, он, с позабытым чувством удовлетворения, вылезает по трапу, с трудом попадая на его перекладины тяжёлыми ботинками со свинцовыми подошвами, и идёт в балок греться чёрным обжигающим чаем.
                ***
       Я – младший брат, и я тоже водолаз, хотя это не основная моя  специальность. Я помогал старшему, когда тот от государственной службы перешёл на выполнение коммерческих заказов. Не скажу, что погружался часто, но тоже хлебнул забортной водички, пережил перипетии разных передряг, непредвиденных ситуаций и потенциально опасных казусов. Сейчас я более-менее успешный менеджер, но как напоминание о подводных переживаниях у меня в кабинете, вблизи стола, выставлен медный водолазный шлём. У меня тоже есть бзик. По настроению, когда никого нет, я надеваю его на голову и несколько минут (тяжело же на воздухе!) хожу по кабинету. Сослуживцы привыкли, а без стука входящие визитёры, встретив администратора в обличии Минотавра, пугаются иногда до мелких неприятностей.
                ***
      Я – внучка, и тоже подводница. У меня международный сертификат по дайвингу. Я опускалась в Египте, Турции, на Мальдивах.
      Когда отец впервые привел меня в дайвинг-клуб, его попросили подождать в фойе, а чтобы не скучал – дали посмотреть книжечку по истории дайвинга в России, где на одном из фото он узнал своего отца, моего деда!
      Бзика у меня пока нет, если не считать того, что вместо тонкого нижнего белья я предпочитаю носить тельняшку. По настроению – либо с чёрными, либо с голубыми полосками (всё же мой отец – ветеран ВДВ!).

                11.09.2016

                ПОЛУХОТТАБЫЧ

В последнее студенческое лето меня назначили начальником спасательной службы и секции подготовки аквалангистов в спортивном лагере института, что  под Алуштой. Именно поэтому очередная ежегодная экспедиция  Академии наук по программе подводной археологии прошла без меня. Это расстраивало меня не только потерями, хоть и небольшого, заработка и значительно более интересной работы, но и длительным расставанием с другом, так же, как и я - непременным членом этих экспедиций.
Друга звали редким именем Бронислав, для близких – Слава, Славик – без   тени   фамильярности,   Трескоедом  –  в     период раздражительности,
Корхляйном – при его редких и досадных оплошностях. А вследствие событий, описанных далее, он некоторое время носил титул Полухоттабыча.
В конце августа, по окончании программы работ, военный тральщик «Лещ» - приданное подводно-археологической экспедиции судно, следовал на базу. Большую часть отряда подводников на его борту были студентами МЭИ, которых по пути и «сбросил» Лещ, став на якоря на траверзе нашего спортлагеря. Лагерь  тоже сворачивал свою сезонную деятельность. Прибывшие друзья-подводники помогли мне разобрать слип, отревизовать и подготовить к зимнему хранению аппаратуру и такелаж, отогнать в Алушту арендованные шлюпки. Через два-три дня всё было сделано, команда разъехалась, а мы – Славка, я и моя жена Таня – оставшуюся до сентября неделю решили  провести в Алуште дикарями, считая, что этот, не контролируемый никакими обязанностями отпуск, мы вполне заслужили.
Худые и почерневшие до арапской черноты, мы бродили по кривым закоулкам Алушты. В тогда ещё существовавшим на её степных задворках  дукане  ели чебуреки из молодой конины, запивая их кислой бузой.  По лощинам, вдоль ледяных ручьёв, поднимались в горы, ночевали  у моря на прихваченных из общежития суконных одеялах, добывая самодельными гарпунами на ужин зеленух и лобанов, благо они, тогда ещё непуганые, массово жались вблизи берегов. Настоящее было прекрасно, будущее – определённо, а пределы жизни выходили за грань восприятия и обсуждению не подлежали.
Вот тогда-то у Славки случайно и обнаружился странный дар: он мог, слегка намочив полотенце, выжать из него гораздо больше воды, чем это предполагали физические законы. Он легко наполнял до краёв почти любую случайную ёмкость,  от стакана  до небольших мисок. Как это у него получалось, мы, между прочим – почти выпускники технического вуза, объяснить не могли, и приняли, в конце концов, этот дар как данное. А новоявленный волшебник получил от нас упомянутый выше титул.
Кем-то свыше нам было внушено, что зарабатывать этим фокусом было нельзя, а удивлять – можно, чем мы и пользовались, вернее – только Славка, у нас с Таней повторить этот казус никогда не получалось.
«Хочешь, покажу фокус?» - спрашивал кого-нибудь Полухоттабыч, обмакнув в случившуюся рядом лужу полотенце, также позаимствованное на лето из московского общежития.
«Покажи!» - любопытствовал субъект.
«Сколько воды я отожму?» - вопрошал наш факир. Следовал ответ, и в подставленную тару отжималось без всякой натуги столько воды, что загаданный ответ всегда оказывался существенно превзойдённым.
Удивлённые и благодарные зеваки одаривали нас кто – раковиной, тогда ещё редкой рапаной, кто – найденным на пляже камнем необычной окраски, кто – горстью абрикосов или сушёных рачков-креветок, которые этом приморском городишке шли вместо семечек. Денег мы, помня внушённый завет, никогда не брали.
Но однажды, как-то спонтанно, этот принцип был нами нарушен.
На пыльном пятачке у старого рынка измождённая женщина в цветастых платках, за которые цеплялся рахитичный малыш, торговала у мордатого парня старую детскую инвалидную коляску. Торг шёл так яростно и образно, что падкие на бесплатные зрелища  обыватели всё прибывали, образуя сначала публику, а затем и толпу сторонников и противников конфликта. Атмосферу сгущали солёные шутки, заумные рекомендации,  и внезапно возникающие такие яркие характеристики соревнующихся сторон, что даже в жёлтой прессе их заменили бы очередью точек. Вскоре и до пари дело дошло. В толпе зашныряли  мелкие карманники, выдающие себя за собирающих ставки бескорыстных самовыдвиженцев-посредников.
Торг достиг высокого накала и внезапно оборвался. Стороны ударили по рукам, и коляска перешла «под юрисдикцию» цыганистой  женщины. Толпа стихала и начинала расходиться, малыш уже карабкался в новообретённый тарантас, но тут новая интрига всколыхнула сборище. Из толпы выступил широкий, «восемь-на-семь», краснобородый толстяк и заявил, что сделка недействительна, так как коляска принадлежит ему, и он назначает двойную цену. Снова вспыхнула перебранка, потом снова пошёл торг, активно подогреваемый веселящейся толпой. Покупательница клялась последними пятаками, однако находились и самые последние, доставаемые из многочисленных потайных карманов, узелков, платков, головной косынки и даже из мест, которые обычно на общее обозрение не выставляются. Но все запасы когда-то кончаются. «Люди добрые! Вспоможите, кто сколько может!» - кинула клич в толпу цыганка, но люди добрые не торопились. Тогда, переглянувшись с нами, и выступил вперёд наш волшебник. Обратившись к «истинному» продавцу, он попросил назвать твёрдую конечную цену. Она, как и ожидалась, была заоблачной, да ещё и дополнялась условием. Краснобородый заявил, что если мальчишка будет передан ему «для работы по хозяйству», то он готов сохранить запрос на прежнем уровне…
«Граждане!» - обратился Славик к толпе: давайте проведём аукцион! Я намочу полотенце стаканом воды и выжму его в подставленную посуду. Кто угадает, сколько воды я выжму – получит все поставленные деньги, если не угадает никто – этими деньгами заплатим за коляску для инвалида! Я утверждаю, что нацежу больше стакана!». Ничто не заводит толпу больше, чем уверенность в получении халявных денег: народ ломанулся на очередную «клюкву». Предложения посыпались дружно, но все сходились на величинах, не превышающих ёмкость стакана. Ставки быстро перекрыли требуемую сумму. Тут же был выбран поручитель, которому передали собранные деньги, и обречённая на провал затея студентов-филантропов началась.
        Быстро нашёлся стакан (у восьми из десяти зевак стакан, естественно «случайно», оказался при себе).
        Тщательно обследовали предъявленное «стюдентом» полотенце на предмет начальной сухости.А также потребовали сбросить рубашку-разлетайку и панамку-кепарик.
        От ближайшего лотошника притащили чашку с весов, вылили в неё стакан воды, выборщик намочил ею полотенце, которое отдали Славику с напутствием: «Ну, жми, Ерой!» Трое соглядатаев, придвинулись ближе и напружинили глаза.
Тут завёлся и Славик. Прежде, чем взять в руки полотенце, он сделал руками пару-тройку таинственных пассов, процитировал несколько строк из непонятных для посторонних студенческих песен, и только тогда пришёл черёд отжима. Славик сложил полотенце «особым» способом, заложил какими-то вензелями пальцы на нём и стал жать, изобразив на лице крайнюю натугу. Через некоторое время собранную воду из весовой чашки перелили в стакан. Её оказалось чуть меньше половины. Толпа радостно-возбуждённо загудела, но Славка, подняв руку, заявил, что это ещё не всё! Вновь завернув кренделем почти сухое полотенце, он поднял его над чашкой и вновь зажал. О дно чашки весело застучали капли, потом потянулись струи, и вскоре чашка наполнилась всклень. Победа была убедительной и неоспоримой. Народ обалдел. Несколько мгновений стояла тишина, а когда выборщик растерянно передал Славику деньги, появился «белый шум» - смесь аплодисментов, восторженных выкриков и того ласково произносимого мата, который можно услышать только в России. Деньги ушли рыжему, коляска – Славику, который и усадил торжественно в неё совсем было поникшего мальчугана.
Справедливость восторжествовала! Но…
        Раздвинув упругими плечами толпу, в центре событий возник милиционер в пропотевшем кителе, известный окрестным обывателям под прозванием «Триумфиратор». В его кильватере в первые ряды выдвинулись и два субъекта с оттопыренными подмышками – явно официалы. Без личных слов они взяли «под локотки» и продававшего вначале коляску парня, и крашеного толстопуза, и бабку в шалях и нашего Славика, и повели их куда-то (в «ментовку» - пояснили знающие люди), поручив тут же вычисленной ими сердобольной женщине везти за ними и малыша в коляске.
        Пошли за ними, по понятным причинам, и мы.

        В конце концов, всё кончилось прозаически нормально.
Цыганка и оба продавца оказались жуликами из одной шайки, за которой давно приглядывали «органы». Их целью, оказалось, было обращение в собственность ранее похищенного ребёнка. Публичный торг, по их задумке, заметал следы похищения, пускал возможное преследование по ложному следу и придавал некую легальность появлению в хозяйстве толстяка с крашеной бородой  малолетки-раба.
Студент был оправдан и даже одобрен за бескорыстное вмешательство.
А что же с необъяснимым даром? Он пропал так же чудесно, как и появился. Ни Славик, ни мы наказаны не были, хотя где-то в глубине души и ожидали этого. Может быть потому, что запрет мы нарушили не «корысти ради, а пользы для».
А Славика после этих событий звать Полухоттабычем перестали.
               
                24.11.2020

                СКЛЕРОЗ

Помните классику? «Каждый год, тридцать первого декабря, мы с ребятами ходим в баню….». Так и мы, но не тридцать первого декабря, а третьего апреля, в Маргаритин день рождения, не в баню, а к ней в гости, приходим ежегодно.  Еще по юности договорились считать этот день началом весны, и как его встретим - такое и лето будет.
Ну, по советским-то временам всегда лето хорошее было. Во-первых: Партия велела – Комсомол ответил: «есть!» (это уж потом дотумкали, что пока в комсомоле – силушка молодецкая играет, потому  все и хорошо). Во- вторых: стол всегда ломился. Кто кофе в железной баночке достанет, кто кролика пайкового оторвёт от семьи, даже самым неудачным банка горошка всегда доставалась…  А какие пироги с капустой Маргарита пекла! И седло сайгака – фирменное блюдо. Откуда брала?! Видно у депутатов перекупала: в газетах писали, что депутаты всех сайгаков в степи постреляли.  Вот она в сайгачатину нам и стала что-то  докладывать: вкус вроде тот же, но жевать приходилось долго – а может это из-за того, что зубов стало меньше. Ну, да я не про это.
Тут что-то апрель на дворе, а весна все не наступает, а это Маргарита забыла позвонить. Сначала забыла позвонить, а потом забыла куда бумажку с телефоном дела, вот весна и задержалась. Уже Всевышний беспокоился – мол, снегу мало осталось, - видно вразумил. Позвонила аккурат первого апреля, ну, вы знаете, в день дурака. Ну, мы-то не дураки, все поняли как надо, мы и раньше не собирались идти, но повод красивый нашла! Раньше все отговаривалась: то её саму крючит, то ей к детям надо, внука неотложно поняньчить. А мы бы сами к ее детей не прочь навестить, с детства их знаем – там бы и попраздновали.
А Маргарите второй раз бумажка с телефоном на глаза попалась, она и другой раз позвонила, а мы напоминать ничего не стали, приехали. Плохо, что в субботу и что в три часа – выходной пропадает и с утра как-то сподручней: нам теперь в день только одно важное дело по силам сделать, а веселимся, даже в полдень, уже как-то вяло.
Ну, попраздновали всласть. Квартирка у Маргариты как-то побольше стала: то ли мебели меньше, то ли нас. Люди какие-то незнакомые появились: Маргарита уверяет, что Юлька, но мы-то помним, что та в ещё малютка и в красных колготках ходит, а Маргарита уверяет, что Юлька, мол - выросла. Может и правда: с двумя женихами пришла. Маргарита уверяет, что один из них – уже ее сын. Что генетика делает!
Три часа праздновали, три часа собирались – никак весна наступать не хотела: то шарф пропадет, то снова забудем, что уезжать хотели! И домой ехали странно: названия те же, а вид из окна – американский, везде громады неуклюжие, никакого уюта, а машины почему-то стоят, а раньше – ехали. Хорошо, что Маргарита перед отъездом каждому бумажку с адресом дала (нам с Таней даже две) и шофера предупредила. Забоялся тот за Можай нас завезти - почти у дома остановил!
Как-то ночью Таня будит меня: давай пыль вытрем. Знает, хитрая, что днем я делами отговорюсь. Ну, подловила – надо подчиняться. Помните, у Булгакова: «…ранним утром четырнадцатого месяца нисана в московской квартире какие-то полуголые люди махали тряпками…» - это про нас. Ну, махали и махали, а дошли до календаря – Батюшки мои! Третье апреля – у Маргариты-то день рождения сегодня! Пойдем? Пойдем! Сюрпризом!! Заодно и весна наступит!!!
Татьяна быстренько собралась и убежала в парикмахерскую, а я схватил телефон и стал набирать номер: нехорошо сюрпризом – вдруг Кондратий хватит!
А сторож в парикмахерской Тане сказал, что только малоумные люди в понедельник в пять утра по парикмахерским ходют. Стали с календарем разбираться – какой такой понедельник, если в численнике чёрным по белому написано «воскресенье», - а он у нас – позапрошлогодний! Склероз, однако!

04.04.2009

                СТРЕЛОК

Когда Ефим Хайдуров сделал таки свой пистолет на олимпийском уровне, его первым пристрельщиком, а затем и спортсменом-пользователем стал герой нашего рассказа, которого будем именовать Стрелком. Его отличали трудолюбие и настойчивость, он постоянно тренировал руку. Причем не экзотическими  (типа удерживания утюга на вытянутой конечности), а самым что ни на есть стрелковым способом: он стрелял по мухам.
Помните, раньше были такие детские пистолетики из выдавленной жести, внутри с пружинкой? При выстреле из дула вылетала палочка с присоской на конце, которая и фиксировала результат, прилипая в месте попадания. Так вот Стрелок постоянно целился из этого пистолета в мух, ползающих по стенкам, и так наловчился, что последние годы бил этих надоедливых насекомых чуть ли не влёт. В этом был особый шик, так как в его квартире остались только мухи-ветераны, поднаторевшие в высшем пилотаже, и «работавшие» уже по первой производной движения руки хозяина квартиры.
Прошли годы. Хайдуров сделал уже несколько пистолетов, отказался от германского переманивания, а Стрелок все стрелял, правда, «в призах» оставался все реже. Это не нравилось высокому начальству и, наконец, Стрелка проводили на заслуженный отдых, наградив напоследок небольшой пенсией, пакетиком с также небольшой премией в валюте и ценным призом – когда-то выигранным им кубком, несколько лет стоявшим в огромном кабинете стрелкового начальника.
Стрелок просил оставить в качестве приза хайдуровскую «игрушку», но времена еще помнили киллерсие замашки уходящих стрелков и пистолет не оставили. А члены оставляемой им команды подарили Стрелку телевизор с огромным, как озеро, экраном.  Пульт агрегата напоминал клавиатуру старой пишущей машинки, только вместо ятей и ижиц на кнопочках стояли непонятные значки. При нажатии на них на экране появлялись разнообразные меню и новые знаки, разобраться в которых было уже не под силу человеку, изучавшему в школе только классическую алгебру с началами геометрии.
       Первое время Стрелок страдал, будто ему отрезали часть руки, но постепенно привык, пристрастившись к чудо-ящику. Он не смотрел передачи, он перебирал их, как четки, задерживаясь на секунды на пикантных ситуациях, драках или ностальгически тревожащих песнях пионерского детства. Иногда перебирать кнопки пульта надоедало, рука зудела и просила движения: давала о себе знать фантомная память. Стрелок и мякиш по столу катал, и теннисный мячик жал – не проходило. Однажды, зайдя в магазин детской игрушки, Стрелок увидел пистолет-игрушку, взял его в руку, и она сама все вспомнила. Не успела продавщица мигнуть, как половина магазинных мух валялась на полу. Ну как было не купить такую замечательную вещь!
       Стрелял пистоль не присоской на палочке, а какими-то липкими шариками, которые, подсохнув, от предметов отлипали, и ими снова можно было пользоваться. У оружия был и внушительный магазин, пилюль на двадцать – чудо! Снова началась пальба по жужжащим летающим. Старые мухи повымерли, но в новых особях генетическая память сохранила чувство опасности при движении руки стрелка и способы пилотажного продления жизни. Это была настоящая охота: кто – кого!
       Есть такое понятие «батавские слезки», которые получаются, если расплавленное стекло капать в кипящее масло. По толстому концу застывшей стеклянной капли можно бить молотком – и ничего не будет, но если отломить хрупкий тонкий хвостик – место концентрации напряжений – капля взрывается мельчайшими осколками! И у каждого стеклянного изделия есть такая точка концентрации, положение которой рассчитать невозможно, но при даже легком ударе по которому оно рассыпается в кучу осколков. Я сам однажды шагнул из темноты в свет через закрытую стеклянную дверь: нога попала именно в такое критическое место, низ стекла ссыпался мелочью вниз, а верхняя часть полотна широким гильотинным ножом рубанула по все еще находящейся в движении ноге, выведя меня из строя чуть не на месяц.
       Отступление это имеет прямое отношение к судьбе Стрелка. Ученые мухи приноровились прятаться на экране телевизора, свет которого слепил Стрелка и сбивал прицел, заставляя его стрелять вслепую, не наобум, конечно, но в вероятное место нахождения противника. И однажды летящая с большой скоростью пилюля попала таки в критическую точку. Светлое озеро экрана взорвалось облаком жалящих осколков, изранив Стрелку лицо и прочие открытые части тела так, что больница ничего сделать не могла, и остаток жизни у Стрелка зудела кожа и периодически мелкие осколки выходили наружу, засоряя еду, постель и одежду.
       Неживая природа использовала свое право выстрела, отомстив тому, кто всю жизнь стрелял в нее. «Кисмет!», как говорил один из героев Лермонтова.

                20.07.2009

                ЧАСТНОЕ ПИСЬМО

                Здравствуй, Кеша!
                Здравствуй, Римма!

Вам привет от «Братьев Гриммов»! «Братья Гримм – скажу заранее – это значит я и Таня. Вспоминаем часто Вас, каждый день по многу раз, а писать, как ты просил – просто не хватает сил. Как с работы я иду – мысли только про еду (и еще про туалет – в ВУЗе туалетов нет: те, что лучше, между делом разобрали по отделам, а в «общак», куда ходили, ремонтеров запустили, месяц «роблют там воны», хоть наделывай в штаны!). Как поем – опять обуза – не дает работать пузо, застилает сон глаза, то на час, то – полчаса. А потом дела гуртом – надо обиходить дом. К вечеру – уж не до дела: вдруг отказывает тело: сериалы не в чести, но от них не отползти.
        После лета, как дебил, трудно я в дела входил: словно снова изучал то, что много лет читал: еле вспомнил, наконец, что такое КЭС и ТЭЦ. В октябре – опять завал: месяц лекции читал и пытался принимать, то, что смог им начитать. Толку получил немного, вот образчик диалога:
Я: Площадь цикла 28 единиц, цикл – прямоугольник со стороной 8 единиц. Определите высоту прямоугольника, эквивалентную начальной температуре.
Студент: …… (десять минут молчит)
Я: Ну, разделите 28 на 8
С: Сейчас возьму калькулятор!
Я: А в уме?
С: … (через 5 минут) не смогу!
Я: А на бумажке?
С: ….(через 5 минут) Я забыл, как…
Дорожает все у нас и причем во много раз. Льготы чохом отменяют, а зарплат не прибавляют. «И снится нам не рокот космодрома», и снятся не Правительства измены, а снятся постоянных взрывов громы, пожары и взбесившиеся цены.
Но не скажу, что все настолько гнусно – погодой чудною нас подарила Осень. Она закончилась – это довольно грустно, но уже снятся летние колосья! И Полька радует, а сыновья – в работе, измотаны, как я, но я – старее! Нуждаюсь больше в Таниной заботе и сам о ней забочусь, как умею.
И как все сложится – хотелось это знать бы, и пусть все сложится, как этого желаем: письмо доставят к годовщине свадьбы, с которою мы вас и поздравляем! Никто ни рук, ни ног пусть не ломает, дождутся нас достойные зарплаты и мы еще друг-друга повидаем, и нас порадуют подросшие ребята!
Листов на 6 письмо напишет Римма, а Кеша – юбилейный спич напишет, удачи куш не пронесется мимо и Бог все пожелания услышит!
                И чтоб слова мои не пали в вату –
                Пришлите нам ответную депешу.
                Целуйте Катю, поцелуйте Нату,
                Лизочка, Риту и малого Кешу!
                27.10.05


                РАБ МАЛЕНЬКОГО ПРИНЦА

В славном городе Петербурге (будем далее называть его, как все коренные жители, Питером) чтут традиции. Настолько свято, что даже их отрицательные черты сохраняют. Не то, что стараются, а как-то само собой получается. Я – о дворах-колодцах. Они встречаются не только в старой части города, но и на бывших дальних подступах к нему, между домами на ныне засыпанных обширных болотах. Вроде бы – простор. Но! Все улицы –широкие проспекты, а между домами, надо признать, уже не колодцы, но – щели.
В одной из них, близь Гражданского проспекта, и зажат объект нашего повествования – Садик Маленького Принца, плод самоотверженного труда и самобытного творчества одного человека, прижизненный ему памятник. Имя его Пётр Петрович  Чавдар-Лиланов.
Собственно, в этой щели-дворе три малюсеньких скверика, но лишь средний из них привлекает внимание не только петербуржцев, но и приезжих, прослышавших о нём по «сарафанному» радио.
Очарованный философией сказки Антуана Мари; Жана-Бати;сты Роже; де Сент-Экзюпери;, «небольшой», с точки зрения, официальной статистики человек задумал и воплотил в жизнь свой собственный проект, посвятив его, в первую очередь, детям, смешав в его композиции своё мировоззрение монархиста, историческую болгарскую благодарность России, благородную страсть барахольшика и неиссякаемый романтизм мечтателя.

        Третий день весна стучалась в двери лета дождиком. Он моросил до обеда, к вечеру то-ли уставал, то-ли выдыхался, давая городу возможность к утру чуть просохнуть, благо стылые атлантические ветра не стихали всю ночь.
Неотвратимость отъезда и неутомимое любопытство не оставили нам выбора, и мы, пренебрегши погодой,  очутились у зева проходной арки, который сразу засосал нас и выплюнул через свой портал в задомовую щель.
Чахлый скверик, изнанки хозпостроек, небрежно брошенный инвентарь и машины, машины, машины, так тесно запаркованные, что, казалось, дальние их ряды громоздятся друг на друга.
        Но мелькали уже вдалеке цветные проблески, и настроение наше охватил азарт ожидания, напоминающий детские походы в цирк: ещё и музыка не слышна, но спутники уже в оживлении, а пока невидимая арена уже манит своей яркостью, многообещающими посылами и непередаваемыми цирковыми запахами.  Мы уверенно двинулись на огонёк.
        Скверик второго плана открылся нам не совсем гостеприимно: низкий, но всё же заборчик, калитка на замке, но за ними старик с медальным профилем скрёб метлой мокрую дорожку. «Не вы ли смотритель Садика Маленького Принца?» - вежливо поинтересовались мы. « Я раб Маленького Принца!» - последовал суровый ответ, и странный раб попытался убежать от нас в другой угол своих владений.
Мы пошли по периметру зелёного островка, поверх ограды рассматривая и обсуждая его внутреннее убранство. Уже на противоположной стороне вновь увидели настороженного смотрителя. Убедившись в нашей лойяльности, неподдельном интересе и, главное, в «знакомстве» со сказочным Принцем, он,  постоянно отвлекаясь на нелестные отзывы в адрес городского начальства, местных обывателей, нынешнего образования, выпускающего недоучек, и многочисленные более мелкие трудности, упирающиеся в отсутствие средств, становился к нам всё добрее и приветливее.
        Зацепившись языками, мы сначала были допущены к главной калитке, перекрытой цепью – скверик был «закрыт» на просушку. Рыжий Лис, друг Принца, притулился среди травы у её столбика и многообещающе улыбался нам раскосыми глазами,. Потом нам разрешили подойти к Скамейке Принца, водружённой на пьедестал, и … понеслось! Мостик с журчащим под ним родничком, восстановленный после бытового разрушения Сфинкс, с монархическим двуглавым орлом на передней грани его постава, адекватный макет египетских пирамид, арка-портал для формирования правильного взгляда на Мир и, наконец, шедевр  современного модернизма – русский Чёрный квадрат Малевича, доработанный автором, и многое другое. О «Квадрате» следует упомянуть особо: это водная квадратная поверхность на чёрной подложке, склонившись к которой человек видит бездонное небо, мистическим образом формируя в себе ощутимую связь существования с сознанием, их дитём и творением.
        В маломерности садика вмещено ещё многое: 33 дерева, пока не расцветшая Роза Принца, вазон из разбитого кувшина, отождествляющий крушение советской империи. «Зачем вам эти осколки?» - сетовали работники первого канала ТV, посетившие пару лет назад владение Принца – «мы пришлём вам новую вазу!». До сих пор «едет» эта мифическая ваза где-то из недалёкой Москвы!
Как ни странно, внешнее восприятие этого садика-феномена гораздо адекватнее реакции местных жителей. Они не позволяют Смотрителю набрать воды из дворовых кранов (а её требуется много!), воруют его коллекционные тюльпаны (их у него около трёхсот сортов!), душат выхлопными газами, прогревая машины, и, видимо завидуя или негодуя на собственную интеллектуальную немощь, демонстрируют неприязнь, порой переходящую в откровенное хамство.
Смотритель признался нам, что ему часто хочется встретиться с олигархом, который пожертвовал бы ему «малую толику» своих средств, если не на улучшение содержания волшебных владений, то хотя бы на их совершенно безотлагательный ремонт. И однажды его желание почти исполнилось!

        Раздвигая широким капотом припаркованные почти вплотную авто, во двор вплыла машина-корабль, «причалившая» вплотную к ограде сквера. Её водитель (ну, точно – олигарх!) вылез из-за руля, закурил нечто длинное и благоухающее, и замер, стекленеющим взглядом обводя мемориал исторического персонажа. «Вот оно! – подумал Смотритель, и, преодолев внезапную робость, изложил олигарху свою идею о «малой толике» хотя бы для покраски оградки, статуи Сфинкса и оплаты столь необходимой воды. Взгляд олигарха всё стекленел и стекленел, и когда достиг бутылочной непроницаемости, олигарх стряхнул пепел на старенький балахон Смотрителя, выщелкнул окурок прямо в его тюльпаны и, непонятным образом развернув свой необъятный автосундук, укатил восвояси. «Эх! Переборщил с просьбами! – сетовал Раб Маленького Принца – «Надо было о воде не заикаться…»
        От обиды Старик заплакал внутренне. Его слёзы давно копились в душе тяжелыми гроздьями, которые, конечно, таяли под воздействием добрых дел, но таковых для полной растопки горького льда не набиралось. Организм превращал
Этот лёд в желчь, подозрения и мизантропию, которые, когда они вырывались иногда наружу, Старик и гнобил непрестанным трудом.

        Беззаветный труд никогда не остаётся без награды. О ней порой забывает Государство, но никогда – Судьба и Природа.
Постепенно лоскут земли, по существу - кусок полузатоптопанного газона, превратился  не просто в ухоженный цветущий сквер, но и в ненавязчивое воспитательное «место силы», известность которого, в основном – изустная, стала распространяться по городам и весям нашей страны (и не только), возвращаясь к исходнику признанием и признательностью.
Медленно раскачиваются официальные структуры, начиная демонстрировать своё внимание, но не спеша с помощью. Хотя сдвиги есть!
А эстетический, воспитательный потенциал этого уникального объекта и его создателя огромны и бесспорны. Вот, например, приехала в Питер съёмочная группа болгарского ТV с заданием подготовить материал по теме, которая звучит примерно так: «Эстетические особенности развития пригородов Санкт-Петербурга». По понятным причинам (за советом и помощью) обратились к соотечественнику, прожили у него две недели, посмотрели и поснимали его Садик, послушали его житейские и философские рассуждения и…. засобирались домой. «А как же пригороды, плановые съёмки и интервью?» - забеспокоился Пётр Петрович. «Sapienti sat! (Умному достаточно!) – ответствовали соотечественники, улыбнулись по доброму и отбыли в свои пенаты.

        Я люблю русское понятие «Подвижники». Их не любят чиновники и бюрократы за то, что они  задают новые, высокие планки, для преодоления которых упомянутым госработникам приходится вылезать из своих прогретых кресел. Именно к категории подвижников я отношу нашего героя и, глядя на соседний скверик, небрежно подметённый (за зарплату!) мигрантом-дворником, всё больше убеждаюсь в своей правоте. Хочется сказать «Рабу» Маленького Принца искреннее Спасибо и призвать его соседей не только к терпимости, но и склонить их к посильной помощи этому неординарному человеку.

Смеркалось. На серой поверхности домовых стен единственным цветным пятном выделялся балкон Подвижника, с которого его жена зазывала домой не спешащего оставить труды праведные своего мужа-энтузиаста. «Скажите и ей спасибо» - попросил он, что я и с удовольствием и выполнил, понимая, что каждый  подвижник нуждается ещё и в надёжном тыле.

        И знаменитый автор «Ночного полёта» и его Маленький принц могут спать спокойно – память о них живёт!
                01.06.2021