Горыныч

Был у нас преподаватель философии. Мы его Горынычем величали. А он даже вовсе и не злой был и никаким огнем не пыхал, даже наоборот, хороший такой мужик. Прозвище же это получил, потому что с именем было созвучное, а совсем и не за нрав.
Горыныч этот по программе нам рассказывал мало, а философствовать очень любил – хлебом не корми, дай только пофилософствовать. И еще рассказывать про себя любил. В контексте того иль иного философского вопроса. Например, повествовал он нам про семейные проблемы. Мы ж, как бы, не вполне в теме. Видели кой-что в кино или у родителей наблюдали разные дрязги, но не откладывалось. А тут, вишь, Горыныч нам рассказал, что в семье всякое происходит в плане трудностей, и ссоры сплошь, и даже объяснение свое этому предлагал – на целую лекцию. А про Гегеля или Шопенгауэра говорил мало. Ни словечка про них. Только жизненное. Лирические отступления тоже случались – предавался наш Горыныч порой ностальгическим чувствам, вспоминал разное – это я плохо запомнил, потому что такое – оно у всех. И после я таких историй слыхивал множество. Так что, в голове они все, подобные, смешались, обезличились, уж и не разобрать, какая от Горыныча, а какая от другого человека.
Сидели мы, значит, на его лекциях и отдыхали душой, и руке, утомившейся писаниной, перерыв делали. А он все вещал и вещал. Интересно так вещал, слушали. Может, кто и хотел что вписнуть в свой конспект, да тут же и осекался – и не поспеть за мыслью оратора, и тезисы не выхватить толком. Да вот хотя бы пример. Затеялся как-то Горыныч рассказывать, как познакомился со своей женой. Что вот, дескать, он на философском, она на литературном, и жили, конечно же, в общежитии. Пришел кто-то к кому-то в гости в комнату. Скорее всего, он с кем-то к ней и ее соседке и приперся. Уж не припомнить, зачем. Скорее всего, за тем самым. За чем все мы ходили. Искал любовь. Ну они, там, соответственно, и встретились. А уже спустя года он спрашивает у своей жены, как, мол, так вышло, что ты за меня вышла? Дурацкий вопрос задал он, соглашусь. Но иногда, особенно в молодости, нас это дюже сильно волнует. Зачем, да почему любит. Хочется что-то про себя хорошее услышать, наверное. Ну и Горыныч тоже, надо полагать, молодой был, поддался позыву – спросил. Она ему так ответила: «Сидишь, мол, ты, с нами в комнате в общаге (тот раз, в день знакомства), умничаешь, Шопенгауэра всуе поминаешь, а я гляжу – у тебя на носке дырка. Сердце щемит аж. Так и началось». Хороший ответ, ничего не скажешь. Однако, Горыныч для нас подводит мораль, так сказать, вышесказанного – что девушки могут любить и с дыркой на носке, если контекст правильный, и обстановка располагает. Может быть, он и не такой вовсе вывод озвучивал – позабыл я. Но главное в другом – такое ж не станешь писать в конспект, чтобы потом перед зачетом поучивать! Кто-то, возможно, нашелся, писал, учил. Мне о таком неизвестно. Вы только не подумайте, что совсем ни слова за полгода не записали. Ого-го, как много приходилось писать. Но по другим предметам. Не у Горыныча. А у Горыныча под диктовку только редкие реплики. Я сам, допустим, по его предмету две с половиной страницы всего-то и исписал. А то и меньше.
Однако, наступила пора сдавать зачет. Выкатили нам перечень вопросов дня за три до. А там тебе и Гегель, и Шопенгауэр, и даже Платон с его миром идей и Аристотель. Только что Хайдеггера нет (знать бы еще, кто это). Пришли мы всей гурьбой к означенному часу, сидим в аудитории, переживаем. Мы ж в Гегелях ни бум-бум, не говоря про других. Хорошо все-таки Горыныч мужик был с понятиями. Взглядом поводит по аудитории и говорит: «Вот как сделаем. Вы свои конспекты поименуйте, и сдавайте мне. А я, дескать, посмотрю, кто как на лекции ходил. Если объем написанного, то есть, соответствует посещаемости, то и зачет ставлю, ну а если ни то, ни се – извиняйте», - мол.
Еще в той истории фигурирует наш сокурсник Андрей, которого до сей поры не было смысла вводить в действие. Ну а сейчас надо. Так вот - страшный этот Андрей человек. Но страшный не в смысле внешности, а в плане занудства.
Этот самый Андрей решил по никому не ясной причине всем нос утереть. Да ладно б в учебе – во всём! Мне – как спортсмену, пианистам в музыке, а уж отличникам в успеваемости – даже не обсуждается. И стал учиться на фортепиано почти каждый день и в спортзал ходить через день в один, через день в другой. А про учебу решил, что итак сложится. Потому что на лекции времени совсем не оставалось. И вот я сижу и думаю, да, попал, конечно, Андрюха! Ура, мол. Не надо, потому что, выделываться, а быть попроще надо.
Андрюха же вот как поступил – он на другом факультете лекции взял. А там же не Горыныч курс читал, а какая-то женщина. И та женщина мало рассказывала чего интересного – а, в основном, по программе. Бедняги на другом факультете по целой толстой тетради извели на это дело! И наш Андрюха, потому что прогульщик и не в курсе проблемы, одну из таких толстых тетрадей, сплошь в цитатах и определениях, подсовывает Горынычу, как свою! Ну думаю, все, хана Андрею. Даже, знаете, ему сочувствовать начал. Зачем, думаю, дурак, так изобличил-то себя? А Горыныч раскрыл тетрадочку, глядит, понять не может никак. Ну и говорит вслух. Молодец, говорит, Андрей, мол. Видать, прилежно писал, то есть, все подряд. Зачёт, говорит, несомненно. Но тетрадочку я оставлю. Уж очень мне интересно, что ж я вам там рассказываю. Аж сам хочу почитать. У меня тут не то, что всякая жалость выветрилась – чуть от досады не взвыл!
Дошла очередь и до моего конспекта. И сжалось внутри меня всё, когда я свою зеленую тетрадь в руках у Горыныча узнал. Думаю, что же будет? Тот глянул с тоской на две и половинку корявым почерком заполненные странички, и говорит: «Несерьезно!» И зачетку мою отложил в сторонку, к другим, то есть, не сдавшим. А После Танькин конспект стал смотреть, а я это точно знал, у нас с той Танькой до единого слова записи были одинаковые. Но Горыныч, довольный, прокомментировал – это другое дело! Зачёт. Удивлены? Это же очевидно! Она, когда наш лектор рассказывал про носок или дырку, скучала почему-то и всякие квадратики рисовала. И треугольники с кружочками. Вот и вышло у нее страницы на три поболе.
 Но я все равно на Горыныча не в обиде. Зачет и я сдал в итоге в следующий приход. Да еще и свезло как – мне Горыныч потом, летом, автоматом экзамен поставил – говорит, я тебя помню, ты хорошо думать умеешь. И вот странно – думать, сказал, умею хорошо, а поставил-то отлично! Я ему тогда ничего не сказал, постеснялся. Сейчас вот говорю – хороший мужик! Ну а Андрюху в итоге все равно отчислили. Нет, не за философию - он что-то еще не сдал. Справедливость, она иногда есть!