Маша

Съемочная группа направлялась в детский дом-интернат, где жили и учились отказники, которые родились с непоправимыми болезнями. Вместе с журналистами ехали студенты театрального училища. Им нужно было показать спектакль детям. По автобусу, словно мартышки, скакали два мальчишки лет восемнадцати. В отличие от своих однокурсников, они уже переоделись в костюмы зайца и собаки, и, похоже, репетировали свои роли: смеялись, шутили между собой, толкались.

- Вы извините их, - смущенно пролепетала Алина, однокурсница зайца и собаки, обращаясь к симпатичному оператору. - Они у нас - тук-тук!

- Живут в своём мире, - понимающе кивнул оператор. - Мы сейчас едем к ещё более тук-тук!

И они засмеялись. Весело, беззаботно, словно обсуждали перемены погоды к лучшему, и счастливые планы на этот октябрь. Словно вся их жизнь - впереди, и будет ещё много всего легкого, простого и понятного. Мальчики-мартышки, действительно, привлекали внимание, и нещадно отвлекали других. Их однокурсники сидели спокойно, разговаривали или смотрели в телефон, тогда как юные артисты нарушали спокойствие и тишину.

- Они живут этим, - недовольно, надеясь на понимание, покачала головой Алина, и уставилась в окно. - Сегодня воскресенье, а нас в какой-то детский дом отправили выступать.

Оператор понимающе поддакнул. Его тоже заставили работать в воскресенье.

- Я понимаю, если б футбол отправили снимать, а это детский спектакль, - хмыкнул он.

Девушка оживлённо повернулась, глаза ее блеснули.

- А вы футбол снимали? На матчи ходите?

Оператор выпрямил плечи. День удался.

Автобус притормозил. Вокруг интерната было тихо. Неспешно с неба спускались желтые листья. На асфальте лежал разноцветный ковёр. Двухэтажное серо-белое здание смотрело прямо на автобус.

Путники медленно вышли. К интернату вела ровная дорожка, по бокам которой стояли бетонные резные урны и уютные скамеечки. Вокруг интерната была тишина, деревья и много опавших листьев, словно это местечко накинуло себе на плечи лёгкую красно-жёлтую лоскутную шаль. Студенты несли в руках реквизит, оживленно болтая о предстоящей сессии, журналисты говорили о своём.

Дверь открыл мальчик лет восьми, белокурый, с голубыми глазами. «Какой хорошенький!» - воскликнули девушки. Мальчик улыбнулся, и проводил гостей в зал. В зале сидели разные дети. У большинства были тяжелые заболевания, их привезли на колясках, они не могли двигаться сами.

- Ах! - Алина никогда вживую не видела столько детей с физическими нарушениями. Ее спутник понимающе кивнул и поднял брови, будто прошёл через все это когда-то.
К студентам, которые сразу же отправились в маленькое помещение, напоминающее гримерку, подошла крупная девушка со шрамом на губе, и представилась: Маша, 18 лет, умственная отсталость. Девушка была в синей майке, джинсах, с короткой стрижкой и с несоизмеримо большими руками.

- Я всегда играю злодеев, - обратилась она к студентам, ловя в толпе взгляды. Но студенты специально опускали глаза, делали вид, что занимаются своими делами.

Маша уставилась на портрет над зеркалом. С него на неё смотрел Майкл Джексон.

- Мне и дают-то всегда такие роли: злыдней и преступников, - продолжила девушка.
 - Но я люблю играть злодеев. Бармалея играла в «Айболите», там, конечно, мальчиком надо быть, но мальчики не захотели, а я большая и как-раз подошла.

Студенты прислушивались, но никак не могли заговорить. Маша была большая, со шрамом, совершенно непохожая на них. У неё не было родителей, она всю жизнь жила в интернате, где даже пахло как-то по-другому: пшенной кашей и серыми стенами. По узким коридорам днём и ночью были слышны дикие и непривычные крики и стоны. Для кого-то из тяжелобольных это был единственный способ общения.

- Мне прям нравится, - приложила руку к сердцу Маша. - Хочу быть артисткой всегда.

Студенты ощутили,  как некая грусть проскользнула к ним внутрь. Где тебе, Маша, быть артисткой, когда после детского дома-интерната, ты попадёшь во взрослый? У тебя же ни кола ни двора, ни родни. Бросили тебя, отказались, забыли. Некому о тебе позаботиться, некому за тебя заступиться. Подтянув синие джинсы, Маша вышла из гримерки. Сейчас они должны показать спектакль, а потом перед ними будут выступать студенты театрального училища - так им говорили уж месяца два. И Маша ждала этого заветного дня, прикладывая руку к сердцу. Каждый раз, когда в их дом-интернат кто-то приезжал выступать или смотреть на них, у неё что-то зажигалось внутри. Может быть, Маша сама не понимала, что это было и как это происходило, но был у неё где-то там внутри что-то вроде огонька. Кто-то скажет: глупости! Какой это огонёк внутри? Его же потушит... Да не может там, внутри, ничего быть - ты же кровь и плоть, не выдумывай. Этим неуловимым и непонятным секретом Маша ни с кем не делилась. И знала: когда к ним приезжают, и она выходит на сцену, этот маленький огонёк превращается в пламя, сильное, мощное, стирающее все на своём пути, сливающее воедино прошлое, будущее и настоящее, и оставляющее лишь одно - ощущение бесконечного счастья и любви, которые льются из неё вовне, будто в ней, Маше, бездонный колодец этого счастья и любви.

Такие моменты Маша любила и ценила, и верила в себя. Ей, может быть, и не нужны были большие сцены, много денег и толпа безумных поклонников, она хотела лишь, чтобы в жизни ее, хоть иногда, была сцена, где она - маленькая или немаленькая частичка истории, элемент сценария, крупица, которая дышит и живет, движется по своей траектории.

Спектакль длился почти полчаса. Маша играла злодея, на ней были те же майка и джинсы, а поверх - злодейский наряд, похожий на большой слюнявчик. В конце спектакля труппа детского интерната вышла на сцену, и поклонилась.
- А теперь своё представление нам покажут профессионалы, - хлопая и улыбаясь, на сцену вышла заведующая детским домом. - Они учатся в театральном училище.
Лицо у заведующей был изнеможённое, хоть она и улыбалась.
- Они сами тут в дурку попадают, - шепнул Алине оператор, опуская камеру. Девушка удивленно подняла глаза.

- Да, да, - кивнул оператор. - День и ночь возятся с такими вот как Маша эта, или как вон тот, у которого голова постоянно качается, и самих отвозят...
Алина сглотнула. Ей хотелось вырваться, сбежать из этого страшного, безумного места. Отыграть спектакль - и сбежать! Сбежать в свой привычный мир, в свою розовую, почти детскую комнату, которую родители ещё не адаптировали ко взрослой жизни, в свою мягкую постель, уткнуться в подушку, и заснуть. А завтра - проснуться, и, как ни в чем не бывало, пойти в училище, к своим веселым и неунывающим подругам и друзьям, переживать о сессиях и делать шпаргалки, шутить и смеяться - ведь им всего лишь восемнадцать! - и навсегда забыть сегодняшний день. Но то, что врезается в душу, сложно забыть.

Студенты училища выступали задорно. Спектакль был детский. Собака и заяц - в главных ролях. Они полностью вошли в роль, и играли так, будто не игра была частью их жизни, а жизнь - была частью их игры.

Маша хлопала стоя, и даже присвистнула.

- Вы извините ее, - смущаясь, пролепетала женщина, на руках которой сидел «тяжелый» мальчик, обращаясь к оператору. - Она у нас живет в своём мире...
Алина вздрогнула. Оператор предсказуемо кивнул.

- Тут беседка у вас такая красивая, дорогая, - деловито сказал он. - Знаете, что я думаю, когда приезжаю в такие дома? Эти дети, подростки - какая польза от них? Мы же, налогоплательщики, содержим их, а они нам что? Если родители отказываются от таких детей, их надо убивать.

Женщина кивнула, хотя от слова «убивать» повеяло холодом, чем-то недобрым и неблизким, хотя оператор был таким простым и обычным, симпатичным парнем, и говорил, казалось бы, банальные вещи.

- Но от них же есть польза: они потом профессии получают, работают, - возразила Алина.

Оператор посмотрел на неё удивленно.

- Пока они эту профессию получат, я сколько денег должен в них вложить? - качал он головой, словно паралич был не у мальчика, сидящего рядом, а у него. - И, знаешь, дорогая моя, я бы лучше себе беседку построил такую, как тут во дворе стоит. Это им небось спонсоры подарили!

«Дорогая моя» прозвучало еще холоднее чем "убивать», заметила про себя Алина, и на обратном пути отсела от оператора. Он же, покачав головой, не стал настаивать.

Заяц и собака после спектакля заметно устали. Раскрасневшиеся, но довольные, они спали на заднем сидении, и на лицах их были улыбки. Пройдет совсем немного, и они станут настоящими артистами, организуют свой театр, который будет им по душе. И не только им: туда будут приходить люди, которым близко то, что делают эти увлечённые, влюблённые в своё дело молодые ребята.

Маша, наверное, не выйдет на большую сцену. Хотя кто знает? Пока что ей девятнадцать. После детского дома ее переведут во взрослый интернат, и там тоже будет театр. Маша сама его сделает. Она не может жить без огня, который однажды поселился в ней. А, может быть, и жил в ней всегда, с самого рождения.