Командировка

         


  Порой в рутину наших дней, которые в основном и составляют жизнь горожанина, да и, пожалуй, являют собой также уклад любого сельского жителя, проникают сюжеты из несвойственного ему, этому давно знакомому с детства миру привычных событий, взаимоотношений и предсказуемых последствий своих поступков, являясь материей другого мироустройства, в результате чего привычный порядок вещей становится уже не таким устойчивым, как прежде, и требует переосмысливания всего отношения к происходящему. Но именно оно-то и является тем фактором обновления, в результате которого можно отследить неизменный принцип диалектики, так скрупулёзно проработанный Гегелем. Но к чему описывать жизнь философически? Поэтический взгляд здесь подойдёт больше, использующий метафоры в тех описаниях, с которыми читатель вскоре встретится на страницах этой повести.
   Картина происходящего напомнила давно забытый сюжет: одинокий путник на улице уездного города, проходя мимо ещё сонных витрин магазинов, придержал рукой головной убор, который чуть было не слетел с его шевелюры от внезапного порыва ветра, и, улыбаясь чему-то, пошёл дальше навстречу новому дню и тем событиям, которые приготовила ему судьба, найдя в этом молодом человеке идеальный объект для воплощения своего сценария. Именно прохожие и странники, как люди, движимые к цели своего прибытия, оказывали на мир огромное влияние всю историю цивилизации. Никогда не находясь в покое, они как бы следовали путём всей земли к намеченному идеалу, который всегда видели перед собой и указывали его случайным попутчикам, а также тем, кто пытался найти смысл своего существования. К таковым относились: Моисей, Авраам, Иисус, его апостолы, Будда, пророк Мухаммед и многие другие просветители, каждый в своё время бытия Земли, которое не терпит остановок на пути к своему вселенскому совершенству. Они не создавали памятники своему учению в виде школ или литературного наследия, порой так необходимых для институтов передачи знаний, а также культурных традиций, которым так свойственны инертность и архаизм. Только лишь одним своим личным появлением в человеческой среде, которое нуждалось в коррекции для дальнейшего успешного продвижения в своей самореализации, эти миссионеры оказывали огромное влияние в судьбах народов, городов и отдельных личностей.
   Это повествование о таком прошедшем совсем недавно событии, которое разворачивалось в одном из множества уездных городов, где, собственно, и до этого времени происходили эпохальные явления, как в Вифлееме или в Михайловском, или в городе «NN», куда: «въехала довольно красивая рессорная небольшая бричка, в какой ездят холостяки….» Молодой человек был в этом городе по поручению от издательства, в так называемой рабочей командировке, назначение которой было в том, чтобы получить и привести в родное издательство новую методологию описания бытовых процессов развивающегося общества новой формации. Теперь же он направлялся к дому своего проживания, который был, по сути, малосемейным общежитием, часть комнат которого числилась за муниципалитетом городской администрации специально для таких казённых гостей из других регионов и городов, кои останавливались в этом городе до конца своих поручительских дел. Палубная малосемейка находилась, однако, совсем недалеко от центра города, в пролетарском секторе жилья и, наверное, благодаря удалённости от окраины города имела вид совсем пристойный, как и положено ухоженным зданиям этого района. Ключи от комнаты ему выдали на предприятии, и он, поднявшись на третий этаж, благополучно вступил в свои временные покои. Характер этого жилья хорошо известен артистам средней руки, квартиросъёмщикам небольшого достатка и таким, как он, командировочным специалистам: кровать, стол рядом с холодильником, пара стульев и цветной телевизор непременно при графине, соседствующие на тумбочке в углу небольшой комнаты; в маленькой кухне — электрочайник и штатный перечень посуды. Всё, что нужно для молодого специалиста, который намерен посвятить себя исключительно производственному процессу, а не чтению бульварных романов, коротая время в производственной командировке.
   Составив план действий на следующий день, молодой человек, пройдясь по аллеям небольшого, но очень уютного парка, что находился совсем поблизости, после скромного ужина под аккомпанемент местного телевизионного сериала спокойно уснул, готовясь к следующему этапу завтрашнего дня, не беспокоясь в мыслях о своей незамысловатой миссии. Но когда сон своей липкой нежностью и сладкой истомой завладел всем существом нашего героя и лишил его возможности каким-либо образом анализировать процессы, заготовленные в его сознании, именно тогда в эти самые процессы была внесена та божественная корректировка свыше, которая и называется установкой на определённый вид поведения. Почему, собственно, и бытует в народе выражение, что «утро вечера мудренее…»
2
   Пока герой этого повествования ещё спит, не ведая о том, для какой истинной цели он был направлен в этот уютный провинциальный городок, познакомим читателя с этим милым поселением. Красоту и уют городу придают не градообразующие предприятия, а напротив — природные ландшафты и живописные окрестности. Городок был как раз в этом числе мест, где люди живут, не завидуя особо своим соседним регионам; небольшая, но очень красивая река несла свои воды через зелёные массивы с отлогими берегами, что придавало городу некую черту особенной свежести, а многочисленные скверы и парки — свежую уютность, которой, увы, лишены многие областные и столичные города. Значение же судьбообразующих городов трудно не заметить на лице истории, в которых зарождались или начинались великие проекты вселенского масштаба; все они были маленькими провинциальными селениями, но именно из них выходили в большой мир великие мира сего: Македонский, Чингисхан, Наполеон, Ленин, Гитлер, Мао, не считая тех, на ком построена вся мировая культура. Большие города и цивилизационные центры в государствах служат только для реализации тех сценариев, которые родились в тиши провинции, на периферии великих империй.
   Следующий день не предвещал ничего необычного, однако что-то пошло не так… Выйдя из дома, наш герой отправился пешком к месту своего назначения, благо оно располагалось не совсем далеко, и с приятным ощущением новизны стал осматриваться по сторонам, наблюдая, как начинает свой день этот город в своей повседневной жизни. Люди шли на работу, а дети — в школу, пенсионеры — на почту, и одинокая дворничиха деловито мела аллею вдоль расположенных рядами парковых скамеек, чему-то себе улыбаясь. Ходили всякие пешеходы на прогулке с собаками, и новый день плавно окутывал просыпающийся город. Темп жизни постепенно нарастал, заводились и уезжали из дворов автомобили, звенел далёкими звонками общественный транспорт, где-то включался репродуктор с объявлениями и музыкой, пели птицы, голоса и реплики прохожих — всё перемешивалось в некий шум, создавая тот городской фон, который так всем известен, кто ведёт эту жизнь.
Исполнив запланированную часть своих обязательств по месту производственной командировки и проведя там основную часть дня, наш герой, прогулявшись по набережной реки и прикупив кое-каких продуктов, неспешно отправился на отдых к месту своего нового проживания. Уже несколько вечерело, когда он, подойдя почти к своему дому, обратил внимание на девушку, сидевшую на скамейке у подъезда, которая очищала щёткой свою накидку, которую обычно носят работники коммунальных служб. И тут он вспомнил, что это была та самая дворничиха, которая встретилась ему сегодня утром на аллее недалеко от того подъезда, где находилась его командировочная квартира.
3
   Вся структура общественного сознания устроена таким образом, что люди, его составляющие, воспринимают происходящие с ними события непременно в оценке традиций среды, в которой всё это, собственно, с ними и случается, а потому и называется не иначе как адекватная реакция. Надобно заметить, что культурная обстановка и моральный климат описываемых здесь горожан был целиком составлен из наследия рационализма, который здесь культивировался многие годы, являя собой часть идеологии государственной политики прошедшей эпохи. Да, было такое время, когда нравственность формировалась и транслировалась в жизнь горожан исключительно из кабинетов государственных чиновников. Люди приходят и уходят, а идеи продолжают жить в головах, как наследие предыдущих эпох, являя собой диалектический закон инерции человеческого сознания. Вот такая эпоха была на дворе истории, и дворники очищали её дорожки от случайного мусора, приводя в надлежащий вид вверенные им для уборки рабочие территории.
— Добрый вечер, — поздоровался он с ней, не спеша поднимаясь к себе на этаж. — Здрасьте, — ответила она и посмотрела на него прищуренными, игривыми глазами, склонив голову набок, уклоняясь от лучей заходящего солнца. — Чисто тут у вас, — продолжал он. — Не ваших ли это рук дело? — Наверное, моё. Подметаю тут утром, а иногда и вечером, если увижу, что надо прибрать. Я тут живу в этом доме, и участок здесь мой для уборки от РЭО, вон от того дома до сюдова, и там ещё в парке вдоль аллеи, где скамейки, тоже подметаю, — ответила она дружелюбно.
Закончив приводить свою униформу в порядок и сложив её в рабочий рюкзачок, она ещё раз весело взглянула на него и спросила: — А вы что, приезжий? А то я тут всех знаю, и вас раньше не видела. — Да, командировочный. На неделю, если управлюсь, и потом уеду назад к себе. Да, кстати, я Евгений, — сказал он и тоже в ответ улыбнулся. — А вас как зовут? — Вика, — ответила она и перекинула голову в другую сторону от луча заходящего солнца, всё так же щурясь и улыбаясь новому постояльцу.
   Поговорив о всякой безделице, что обычно происходит при таких встречах, и пожелав друг другу хорошего вечера, они разошлись: вернее, он стал подниматься по лестничному пролёту открытого подъезда, а она ещё приводила в порядок свой инвентарь и затем закрыла его на ключ в небольшой железный ящик под лестницей. Отступая по крышам домов, уходил день, и колодцы дворов стали напоминать собой большие овраги, которые заполнялись сумеречным светом. Наступал вечер, и кое-где в окнах уже зажигался квартирный свет. В парке пели птицы, и уже хотелось отдыха от дневных забот, найдя для своего тела уютное положение где-нибудь в доме на диване, предвкушая хороший сон после проделанной дневной работы. Евгений включил телевизор для просмотра местных новостей и, подготовив рабочий материал для следующего дня, после дежурного в таких случаях ужина уснул, отметив, что у него всё пока идёт по плану. Бесшумно по отклеившимся от стен обоям спустилась тишина, окутав вязкой ленью всё пространство комнаты, где уже царствовал ночной сон, о котором люди так ещё мало знают, да и знают ли вообще его таинственную природу…
4
   Пока мало кому известный, даже в своём городе, командировочный литератор сладко спит на новом месте в служебной поездке, можно вкратце рассказать о цели его прибытия по делам отославшего его ведомства. После окончания литературного института на факультете журналистики он работал собкором в местной газете своего родного города, где в периодических репортажах и очерках отшлифовывал мастерство писателя, имея к этому определённую склонность и приличествующие тому дарования. Однако за всю свою недолгую журналистскую карьеру, а это около четырёх лет, ему очень хотелось найти персонаж из жизненного окружения своих горожан, чтобы в нём, в этом характерном и самобытном образе, он смог найти для себя сюжет для яркого литературного героя, который, по его наблюдениям, уже давно вышел из обихода в современных романах и других жанрах литературы, но который так часто встречался у писателей прошлой эпохи, лишённых телевизора, интернета и других средств передачи визуального контента и вынужденных брать их из своего окружения повседневной жизни. Творчество — вот что влекло Евгения к художественной литературе, которая, по его мнению, испытывала глубокий кризис и находилась в большом упадке, уступая место баннерам и информационным постам в сети интернета. Ему хотелось вернуть былое величие художественного слова в литературе и посредством повести, которую он напишет как символ возрождения былого величия традиций русской словесности. Для этого ему нужен был персонаж, которого он непременно должен был встретить однажды в жизни и ввести его в своё произведение как олицетворение непреходящей фактуры. Это была мечта, и, как все романтики, он верил в неё, как верил в любовь, красоту, человеческую добродетель, и небо его услышало…
5
   Следующий день мало чем отличался от чреды дней этого времени года, разве только могло измениться само отношение ко всему происходящему; и оно изменилось, правда, это случилось уже к концу дня, когда наш командировочный, уже возвращаясь к месту своего проживания, встретил на аллее парка Вику, которая обметала скамейку, мимо которой проходил Евгений.
— Вика, привет! — А, добрый вечер, — и тут он заметил, что она слегка грассирует. — Как дела на службе? — спросила она, скорее всего, в дежурном режиме. — Контора пишет, — ответил он первое, что пришло ему на ум, но ответ, однако, понравился, и они оба рассмеялись. — Вика, скажи, а тебе нравится то, чем ты занимаешься? Этого у неё, по-видимому, не надо было спрашивать, потому как, вероятно, эта трудовая деятельность не располагала к романтизму. Но здесь он ошибался.
Прислонив метлу к скамейке, она, как бы делая отдыхающую паузу, стала отвечать ему на вопрос со всей последовательностью чередующихся в её рассказе событий, начиная со дня её трудоустройства дворничихой в РЭО и по сию пору. Рассказ, по-женски, был очень эмоционален и часто переключался в режим так называемых «лиц», где она копировала интонации своих описываемых персонажей в их диалогах с ней. Судя по всему, особых комплексов Вика не испытывала в общении, и Евгений лишь изредка задавал ей корректирующие беседу вопросы, на которые она отвечала живо и с пониманием, не подозревая в них для себя никакого подвоха. По ходу беседы выяснилось, что ей около сорока лет, она уже мать, но единственная пятнадцатилетняя дочь живёт с Викиной мамой из-за проблем с иногда появляющимся в их с дочерью жизни не совсем благопристойным сожителем Вики, непонятным его укладом жизни и основным времяпрепровождением своих будней. Живёт по этой причине она теперь одна и особых перемен в этом статусе не ожидает. При этой небольшой репортёрской исповеди Евгений обратил внимание, как она, описывая в рассказе различные сюжеты из незамысловатого своего бытия, пытается пропустить всё повествование через моторику своей жестикуляции, а также мимически окрасить интонацию всего повествования. Это, по меньшей мере, было зрелищно, но больше было показательно в том смысле, что эти мизансцены и телодвижения вместе с риторикой, как у Рины Зелёной из кинофильма «Подкидыш», вперёд и вопреки словам говорили значительно больше слушающему её собеседнику, чем если бы эта речь была просто фонограммой на диктофоне, которой, в основном, то и дело пользуются репортёры и журналисты в таких случаях. Логика проговариваемых ею умозаключений почти отсутствовала, видно было, что весь рассказ берётся отрывками из вполне для неё самой и только ей одной понятной жизни, которая, как Вике, наверно, казалась, была у многих одна и та же, схожая с её судьбой, и по этой причине сказанное ею не могло рождать множества вопросов.
   Всё это было, наверное, правдой, но такого нелепого и лишённого какой-либо последовательности интервью за всю свою журналистскую карьеру Евгений ещё никогда не удостаивался. Единственное, о чём он думал, — это о том, что надо было бы непременно хоть часть этого её выступления «в лицах» зафиксировать на видеокамеру смартфона, потому как иначе в дальнейшем нет никакой возможности передать в очерке все нюансы этого поэтического народного перформанса. Эта нескладная речь с оттенком грассирования, шарнирные телодвижения, угловатая жестикуляция, самобытная живая мимика, странный макияж, кисти рук со следами маникюра, который она делала себе сама по случаю дня рождения своей подруги неделю назад, чуть затронутые тушью ресницы, и прищуренные голубые глаза, а также общий добродушный взгляд на вещи в ярком повествовании не могли быть расценены им иначе, как то, что перед ним была слегка неадекватная простушка, возможно, не подозревавшая, насколько она напоминает персонаж пьесы Б. Шоу. Да, это была определённо она; провинциальная «Элиза Дулиттл», но в контексте славянской подачи имела все шансы затмить свой заокеанский прототип «Пигмалиона». Всех этих параллелей Евгений тогда ещё не проводил, казалась парадоксальной гармония встреченного им явления человеческой натуры, и он не мог пошевелиться от изумления, лишь внутренне досадуя, что всё увиденное и услышанное здесь придётся запомнить ему «как есть, вживую», и только повторял внутри себя, как мантру, слова: «Не останавливайся, говори ещё…» Ничего подобного он прежде не встречал в поведении людей, это было какое-то откровение чего-то такого, что не имело никакого отношения к тому, что она говорила.
   Внезапно его осенила странная догадка, что он как будто разговаривает не с ней, с этой вполне для него понятной, хоть и не лишённой странностей особой, а с какой-то предвечной, над миром и жизнью находящейся верховной силой всеобщего материнства, что находит для себя воплощение в одной ей ведомой одинокой душе земной женщины. Скорее не разговаривает, а видит её сущность духовным видением открытых для этой встречи его эзотерических глаз. Ощущение этого явления было в нём сродни полной уверенности, с которой люди получают откровение от высших миров, но, как и приличествует озарению, мелькнувшему в его сознании пьянящей рассудок догадкой, оно длилось всего лишь мгновение, изменившее всё представление о понимании бытия в своих основах. И с этого момента вся его жизнь теперь будет носить печать той высшей истины, что лишь она одна имеет основание в судьбах людей и его собственной. В результате этого никому, кроме него, не видимого откровения, молчаливого послания Провидения через эту несуразную дворничиху, ему одному для обретения глагола вечной жизни. «Чудны дела Твои, Господи», — сказал про себя Евгений, когда странная догадка коснулась его сознания. «Благословенна Ты между женами». Оторопь не отпускала его, но всё наконец разрешилось, как это бывает при пробуждении из сомнамбулического сна. Доза отпущенного для него откровения вышла, и в некоторую секунду, в наступившей вдруг тишине, у него было ощущение, что «магнитофонная фонограмма» закончилась.
   Вика внезапно посмотрела на окно дома, где багрово отражался закат уходящего дня, и сказала: — Ну ладно, вам, наверное, всё это не интересно, извините, я обычно тут особо ни с кем не разговариваю. Хорошего вечера. И опять жеманно улыбнувшись, блеснув прищуренными глазами, сделав голливудский прощальный жест рукой, пошла к своей метле, которая покорно у скамейки ожидала свою хозяйку.
Евгений же отправился к себе и почти весь вечер думал о том, почему при всех нелепостях этой натуры она, эта Вика, откровенно чудаковатая простушка, производила в нём ощущение полной симпатии к своему образу, который всё более и более напоминал ему что-то давно забытое и теперь всплывал в его памяти как дорогое воспоминание некоего литературного архетипа. «Хорошенькое дело…»
6
   Следует отметить, что хороший писатель сообщает своим персонажам качества всеобщности или, как это принято говорить у психологов, персонифицирует своего героя с уже расхожим прототипом этого образа в истории предшествующей мировой литературы. Дон Кихот — это рыцарь-романтик, Санчо Панса или Швейк — это слуга и плут, Дон Жуан — романтический любовник, Отелло — ревнивый муж и т. д. Настоящий романист-художник всегда стоит на плечах литературных гигантов прошлого. Такова традиция культурного наследия. Вполне ещё молодому Евгению, которому было почти столько же лет, как и его знакомой, не могло и в голову прийти, что Вика, по красоте внутреннего мира, не уступает Наташе Ростовой или Кармен, которые, собственно, являют собой собирательные образы, все черты которых были найдены по крупицам из различных эпох и ситуаций. Напротив, Вика была целиком соткана из тела той жизни, в которой был сконцентрирован собирательный образ всех литературных героинь. Женская ипостась «живёт, где дышит». Каждый раз при встрече, разговаривая с Викой, он отчётливо понимал, вернее, чувствовал, что за этим несуразным образом, который не отвечает никакому стереотипу городского типажа и тем более молодой женщины, за ней находится та ювенальная материя человеческой природы, которая ищет выхода в мир, транслируя себя через это наивное существо своей избранницы. Всё это было за пределами рационализма, происходящее можно было постичь только наитием, которое присутствует в настоящих художниках. Её нескладные слова и обороты речи были лишь тем прикрытием человеческой бытовой деятельности, за которыми в окружающее пространство проливался поток женского начала вселенской природы.
   Люди лишь проводники тех символов коллективного бессознательного, которые всегда находятся за кадром истории и вшиты в нашу родовую память, как Тора вплетена в структуру космического творения Земли и её истории, как жизни Авраама; «Прежде чем был Авраам, был Я», но прежде чем был Он, была Мария. Мыслительные процессы этого литературного неофита только начинали переходить с холостых оборотов фантазии в режим осмысления происходящих с ним реальных событий, и небо, с удовлетворением, провожало его в путь всей земли под руководством своего «Дао».
Увы, адекватные и рациональные вещи, как и поступки, их окружающие, — это удел культурного наследия, но в основе их зачастую находятся события, которые несли угрозу этой цивилизации и в конце концов побеждали её вселенскую культурологическую мощь. Когда младенец родился в Вифлееме, всё было уже предрешено от Творца. Привычный мир вчерашних представлений рухнул. Предвечная жизнь лежала в яслях у основания даров волхвов.
   В ночной вуали сновидений рождались сюжеты будущих вселенских событий, но Провидение не всегда сообщает своему носителю о замыслах Создателя, и эти рыцари небесных посвящений ведут обычную, как им кажется для себя, жизнь, хотя процессы внедрения небесного сценария уже в них запущены; где-то в город «NN» въехала небольшая рессорная бричка, где-то «Аннушка» уже пролила масло на мостовую, а где-то Евгений обретал талант, постигая образ архетипического масштаба. Герои этой повести, разумеется, виделись друг с другом и после этой встречи, которая, впрочем, только для приезжего журналиста была значимой, а Вика была просто рада знакомству с новым человеком в их районе и каждый раз с удовольствием проводила в беседе несколько минут со своим новым знакомым. Единственное, что она могла отметить себе, — что, будучи в быту человеком малообщительным, она находила в этих беседах с приезжим некое особое отдохновение и могла в них наконец почувствовать себя свободной, хотя бы и в этих незамысловатых своих повествованиях.
   Процесс адаптации от общего к частному должен был занять какое-то время, и оно было на стороне наших героев. Вечер уже ложился покрывалом сумерек на ждущие его притихшие улицы и крыши домов, в аллеях листья старых лип покорно ожидали в гости ночных птиц, когда уют близкого общения становился желанней, и где-то за горизонтом тёплая ночь начинала свой путь, рассыпая одинокие звёзды на полотне бархатного небосвода.
7
   Ни Виктория, ни Евгений, разумеется, не осознавали важности и тем более предопределённости этой встречи, иначе это знание или наитие разрушили бы ту спонтанность, которая и в самом деле выглядела как простой сюжет обыденной жизни. Каждый раз, когда им доводилось пересекаться (иногда по два раза в день), они, здороваясь друг с другом, делали это больше исходя из общего этикета, но только один из них проникался всё более и более неким осознанием того, что эти встречи дают ему, начинающему литератору, какие-то новые и доселе неведомые знания о человеческой природе и, тем более, самой сложной — женской. Ощущение того, что он всегда при этих встречах видит перед собой некое воплощение женской монады космоса, не покидало его, а напротив, укреплялось в его сознании как реальная персонификация этого качества природы, найдя для своего воплощения в мало кому интересную дворничиху. Вся её кажущаяся несуразность поведения была тем самым многообразным явлением хрупкого образа, из которого состоит женская душа, её предвечная природа, не имеющая границ в мироздании. Это был поистине подарок судьбы для ищущего сакральный образ всеобщего в частной жизни и явленный только этому молодому художнику. Нет ничего более желанного для романтического писателя, который видит, что литературные приёмы и стилистика прошлых времён требуют нахождения свежей интонации для описания всё тех же извечных спутников человеческого бытия: рождения, любви и смерти. Литература будущего, а именно таковую он намерен был обозначить в своих творениях, должна была быть ёмкой, как сетевой пост, яркой, как баннер в ленте новостей, и художественной, как роман «Анна Каренина». Прошлое никто не отменял, а будущий стиль художник должен был найти и построить для того, чтобы он, этот изменчивый глагол, стал новым методом описания в художественной литературе на многие годы, отражая жизнь его носителя — народ. Задача сложная и не всем по плечу, а кто из гениев ищет в искусстве лёгких путей? Был ли Евгений гениален или талантлив, он не знал. Эту тарификацию мастеру дают читатели, которые, по большей части, к этим регалиям не имеют какого-либо отношения. А может, он остался тем же заурядным референтом от литературы? Сейчас этого сказать было определённо нельзя; дары небес должны были быть приняты, опознаны и приумножены.
8
   Оставалось каких-то пару дней до конца его командировочного времени, и он уже всей своей натурой понимал, что привезёт с собой не результат по обмену опытом между ведомствами, которые сосуществовали в одной идеологической плоскости, а настоящий опыт осознания фактуры нового типажа, нового Платона Каратаева, нового Герасима, новую Катерину. Это было ему определённо ясно, как и то, что сюжеты своих сочинений он не должен теперь искать в особняках знати или за кулисами оперных сцен, а ещё чего хуже — в коридорах власти. Бог выводил из Египта Свой народ, а не семью Моисея, и Он послал Сына спасать именно этих людей, а не спасал Его. В одном может быть всё. Эта простая, но такая ясная мысль обжигала сознание Евгения своей вселенской простотой и мудростью, что в одном предполагало второе, и это пьянило разум новизной и откровением. По сути, это была истина, и он её увидел, а это на языке всех эзотерических школ означает, что адепт овладел увиденным.
   Можно убить посланника, но нельзя уничтожить послание: оно будет доставлено по назначению в свой срок другим курьером, которого найдёт Провидение, потому как на небесах уже всё свершилось, что имеет на земле лишь мир следствий той причины, имеющей название: «Великая Книга Жизни», и благословен тот человек, который был найден в ней как благодарный исполнитель Её сценария. Для Евгения эта встреча не была находкой всей его жизни, это было свидание с самой жизнью, и он теперь это знал наверняка. За тусклым окном вагона качнулся перрон, и всё случившееся уже становилось историей, той историей, которая только начиналась… «Рукописи не горят», — осталось только их написать.

                ****