Жить грешно

Весной сорок первого все ощущали какую-то тревогу. Особенно – в мае.
Ивану Горбунову, как и многим его сослуживцам, запретили выезжать из города. Как говорили тогда – наложили бронь.
Решили в Лугу поехать попозже, где-нибудь в июле. Мало ли, все успокоится.
Сами знаете, не успокоилось.
Даже наоборот.

Очень быстро война коснулась каждого.
Особенно в Ленинграде.
Очень уж фашисты этот город захватить хотели.
И стратегически, и политически для них это крайне важно было.
И бомбили ожесточенно, и из пушек палили, и перли всей мощью своей военной с разных сторон.
А в городе к осени сорок первого народу собралось гражданского очень много. Мало того, что своих пару миллионов было, так еще и множество беженцев скопилось с запада, которых немцы погнали.
А жизнь продолжалась.
Иван Иванович работал, Софья Петровна семью кормила и обстирывала, Юлия готовилась пойти в первый класс.
Не удивляйтесь, но школы в Ленинграде работали даже в сорок первом году. Не все, правда, но работали.
Хотя и карточки продовольственные уже ввели, и транспорт общественный не функционировал.
Но не суждено было Юле в этом году в школу пойти. Одна из бомб немецких аккурат в ту самую школу попала. Хорошо, хоть занятия еще не начались. Горбуновы решили, что это знак свыше. И постановили, что в другую школу, которая поодаль находилась, Юлю не поведут. Опасно это.
А Юля особо и не сопротивлялась. Очень надо ребенку в школу ходить. А тут еще причина такая веская. Война.
Иван Иванович однажды выбрал момент, когда Софья в магазин вышла, и сказал дочери, поглаживая ее по голове:
– Присматривай за матерью, Юленька. Знаешь ведь, какая она у нас несамостоятельная. Одну ее из дома не выпускай. Мало ли, не туда забредет или под артобстрел попадет.
Юля кивнула, проникаясь важностью задания.
А отец продолжал:
– Помнишь, что она два года назад учудила?
Этот день Юля хорошо запомнила. Такого страха она  не испытывала.

***

Направилась Софья Петровна с пятилетней дочерью туфельки той искать. Дошла до магазина соответствующего и в очередь встала.
Для Юли этот выход был, как праздник. Одета она была прилично, а в руке несла синюю сумочку с черной кнопкой на длинной ручке. И в очереди стояла, держа сумочку перед собой. А как же. Чтобы все покупатели видели.
Хотя кто там в этой суете увидеть что-то мог.
Простояли они так уже с полчаса. А очередь на полшага всего продвинулась.
И тут к Софье какая-то женщина приличная подошла и что-то на ушко шепчет.
Горбунова растерянно оглянулась и говорит даме, стоящей за ней:
– Я на минутку. Сейчас вернусь.
А сама за этой женщиной, призывно глядящей на нее от двери в магазин, выходит. И Юлю за собой тащит. А Юля, соответственно, сумочку свою заветную несет, в которой рубль хранится единственный, папой на день рождения подаренный.
– Вы зря здесь стоите, – загадочно произносит женщина, как только Софья Петровна на улице к ней подходит.
– А что же делать? – интересуется Горбунова, сразу же поверив ей.
– Нет, если хотите, продолжайте стоять. Может, чего-нибудь и дождетесь, – пожимает плечами дама. – А я с вашей дочурочкой пройду до одного магазинчика, где у меня приятельница работает. Вы же малышке туфельки ищете?
– Да, – кивнула Соня.
– В общем, вы стойте, – безоговорочным тоном произнесла женщина, – а я с вашим ребенком дойду до магазина. Тут недалеко. Померим с ней туфельки, оплатим и тут же обратно. Договорились?
Софья Петровна посмотрела на Юлю, на даму и согласно ответила:
– Ну, если только недалеко.
– Да совсем рядом, – улыбнулась женщина и обра-тилась к Юле, – пойдешь с тетей Асей за красивыми ту-фельками?
Юля кивнула.
А чего ж не пойти с тетей Асей за красивыми туфельками.
– Деньги доверите? – спросила дама и тут же сама и ответила, мило улыбаясь:
– Ну, раз ребенка доверили, то и деньги доверите. Правда же?
Софья Петровна, убрав изрядно опустевший кошелек обратно в сумку, посмотрела еще с минуту на удалявшихся Юлю с дамой и вернулась в очередь.
Какой-то мелкий червячок сомнения ее пощекотал, но быстро угомонился.
А тетя Ася уверенно пошла по Невскому проспекту, аккуратно ведя Юлю и уворачиваясь от встречного движения.
Дошли до кинотеатра «Колизей», спустились в какой-то полуподвальный магазинчик.
Тетя Ася нагнулась к Юле и прошептала:
– Жди меня здесь, девочка.
Юля мигнула в ответ.
– А у тебя в твоей замечательной сумочке случайно денежек нет? – спросила тетя Ася. – А то на туфельки может не хватить.
Юля гордо достала рубль и протянула доброй женщине.
– Умничка какая, – прошептала дама и погладила девочку по головке. – Жди меня, никуда не уходи, а то заблудишься.
Юля, конечно, постояла минут пятнадцать, но скоро заволновалась. Ни мамы, ни тети Аси рядом. Заволнуешься тут.
А мама, изображая вой пожарной сирены, уже неслась по Невскому.
Ей в очереди, когда она вернулась, сразу сказали:
– Есть же такие беспечные женщины. Доверить ребенка первой встречной. А с виду образованная, интеллигентка.
Софья Петровна поначалу в свой адрес это выступление не восприняла. Мало ли каких беспечных женщин имеют в виду.
Но смотрели осуждающе именно на нее.
И тут червячок, на время затихший, так загрыз Соню изнутри, что она плюнула и на очередь, и на туфли, и вылетела на улицу.
И понеслась по Невскому проспекту в том направлении, куда тетя Ася повела ее дочь.
А Юля уже шла навстречу. Она тоже запомнила, откуда привела ее тетя Ася. Да и голос матери перекрикивал весь шум Невского проспекта.
Где-то в районе площади Восстания мать с дочерью и воссоединились.
– Зачем ты с ней пошла? – закричала на Юлю Софья Петровна, но увидела в глазах дочки слезы и тут же затихла, прижав ее к себе.
Такое редкое проявление материнских чувств настолько потрясло девочку, что она тут же успокоилась, взяла всхлипывающую мать за руку и повела домой.
Иван Иванович, узнав об этой истории, сказал, не повышая голоса:
– Как-то поосторожнее надо, Соня.
– Ах, так! – закричала Софья Петровна и месяц после этого не то что, не выполняла супружеский долг, а и вообще не разговаривала с мужем.

***

Понимаете теперь, почему Иван Иванович попросил Юлю присматривать за матерью.
А тут и зима сорок первого подкатила. Самая страшная зима.
По крайней мере, из тех, что были в жизни Юлии до сих пор.


БЛОКАДА

Кто немного знает Ленинград, может себе представить расстояние от Невского проспекта, а точнее, от Гончарной улицы до станции Ржевка, где и располагался тогда Пороховой завод. Впрочем, и сейчас он там же. Место работы Ивана Ивановича. Очень засекреченный объект. Само название чего стоит.
Общественный транспорт осенью сорок первого уже не работал. А тем более – зимой.
И ходить на работу и оттуда домой каждый день без выходных Ивану Горбунову становилось все тяжелее и тяжелее.
Карточка рабочая только у него была, а у Софьи и Юли – иждивенческие, вполовину меньше.
Плюс к тому дикий холод в комнате на Гончарной улице.
И хоть не любила Софья Петровна советское правительство во главе со Сталиным, и хоть ругала всех коммунистов по любому поводу, но с началом войны появился у нее более ненавистный субъект.
И не только у нее.
Это я про Гитлера.
И в голоде, и в холоде виноват был главный фашист.
И в том, что Юля в школу не пошла – он же виноват.
И в том, что в Лугу летом не поехали.  Впервые за долгие годы. И из-за этого варенья не запасли.
Фашист такой.
А как бы оно сейчас пригодилось, варенье-то.
Зимой сорок первого года.

***

Голод сам по себе уже страшен.
А в сочетании с холодом – смертельная смесь.
Тетя Катя, папина родная сестра, позвала семью Горбуновых жить к себе, на Охту.
Тут плюсов было полно.
И главный – вместе легче было пережить это страшное время. Да Ивану до работы стало недалеко добираться.
Тетя Катя с мужем Дмитрием и сыном Юркой жили в двухкомнатной квартире.
Горбуновым выделили комнату.
Топили печки-буржуйки, стоящие в каждой комнате, но экономно, не чаще, чем раз в два дня.
Слава богу, что дрова запасти успели.
Холод не грозил, а вот еды катастрофически не хватало.
Недалеко, за железной дорогой, находилась деревня.
Однажды папина сестра Катерина подошла к Софье и предложила:
– Я завтра иду вещи на продукты менять. Пойдешь со мной?
Софья Петровна сухо пожала плечами.
– Как знаешь, – хозяйка ушла к себе.
Вечером, так и не придумав, из чего приготовить ужин, и накормив мужа с дочкой чаем с хлебом, Соня буркнула Ивану:
– Твоя сестра зовет меня вещи на продукты менять у крестьян.
– Меняй, конечно. Помрем, зачем нам вещи будут, – ответил Горбунов. – Вон, валенки мои новые возьми. Я еще в старых похожу.
Софья Петровна открыла комод с вещами и доставала одну за другой. С сомнением их разглядывая.
Вскоре рядом с валенками очутились меховая горжетка и золотое колечко.
На следующий день Катерина и Софья, волоча за собой санки, к вечеру притащили два ящика картошки и две кастрюли квашеной капусты.
Вот оно, счастье-то!
Это вам не химическое изобилие современных супермаркетов, в которых из натуральных продуктов только кильки пряного посола да хлеб ржаной.

***

Первую блокадную зиму пережили.
В апреле работникам завода выделили небольшие участки. Целина по сравнению с этой землей была маслом топленым.
Горбуновы посадили картошку.
Ну, как картошку. Срезали, обливаясь слезами, кусочки кожуры с глазками, проращивали на подоконнике и посадили в мае в землю.
Да все переживали, что кто-нибудь их драгоценный посадочный материал выкопает потихоньку и съест.
А что – такое сколько угодно случалось.
Придумают тоже – еду в землю засовывать!
Неизвестно еще, доживут ли до начала  осени, когда урожай снимать надо. А тут можно питаться и питаться.
Иван Иванович, как потеплело, каждый день стал брать Юлю на работу.
Нет, девятилетнему ребенку трудиться еще было рано. Дело совсем в другом.
Горбунов  служил на Пороховом заводе кладовщиком в цехе боеприпасов. Кроме всего прочего, в его веде-нии находился чистейший спирт. Во все времена – великая вещь. СКВ – то есть свободно-конвертируемая валюта. Получше доллара или евро.
Но – попробуй-ка, вынеси тогда с завода хоть что-нибудь!
Да Горбунов и не пытался. Не такой человек.
Но речь о другом.
Работали  в том же цехе супруги Хренниковы.
Юля их знала как тетку Грушу и дядьку Прошу.
Тетка Груша, как самая смелая, а точнее, как самая безбашенная, как-то предложила Ивану Ивановичу:
– Спирт на хлеб обменяешь?
Горбунов поначалу оставил вопрос без ответа. Но потом подумал в одиночестве и вызвал тетку Грушу к себе на склад.
– Обменяю, – тихо и решительно сказал он, – но только прямо здесь.
– Как? – оторопела она.
– Здесь пей. Выносить не дам. И сама погоришь, и меня потащишь.
– Ладно, – быстро согласилась Груша. – Я мигом.
Через пять минут она вернулась с мужем  Прохором. Прикрыла дверь на склад и достала небольшой сверток из кармана.
В чистый носовой платок была завернута тонкая пластинка хлеба, размером с половинку спичечного коробка.
Иван слегка дрожащей рукой взял хлеб в руку и положил на  тщательно протертые весы. На которых обычно взвешивали порох.
Пятнадцать грамм.
Горбунов завернул хлеб в платок и убрал в карман. Затем открыл сейф и достал канистру, соображая, куда бы налить спирт.
– У нас своя тара, – сглотнул слюну дядя Проша и вытащил из кармана граненую стопку.
Иван взвесил сначала стопку, а затем налил в нее ровно пятнадцать миллиграммов спирта.
– Капни еще маленько, – пересохшими губами прошептала Груша.
– Если хлеба добавите, – решительно ответил Горбунов.
Прохор тут же схватил стопку и одним махом опрокинул в себя.
Да и что там пить?
– Мать твою, – ругнулась тетка Груша.
– Завтра ты выпьешь, – улыбнулся ей муж, наслаждаясь забытыми ощущениями.
Иван Иванович выпроводил менял и спрятал хлеб в нагрудный карман.
До конца рабочего дня было еще четыре часа, а он за целый день только в семь утра выпил пустого чаю.
В какой момент хлеб оказался у него во рту, Горбунов и не помнил. Сознание помутилось. Стало стыдно. Хотел ведь дочке отнести.
Вот так, со следующего дня, и стала Юля ходить с отцом на работу. Терпеливо ожидала момента обмена. Съедала пластинку хлеба, наблюдала, как тетка Груша с дядькой Прошей по очереди выпивают стопку спирта, и уходила домой.
А Иван Иванович облегченно вздыхал.
Великая сила искушения.

***

Летом сорок второго года Софья Петровна тоже устроилась на работу. В артель – рукавицы шить. На две рабочие карточки стало жить немного легче.
И комнату Горбуновым дали в том же доме, где жила папина сестра Катерина.
Переезд был несложный – с этажа на этаж. Да и вещей немного было. Какие-то остатки перевезли с улицы Гончарной.
Сын тети Кати Юрий ушел на фронт.
А Ивана на фронт все не брали и не брали. Бронь.
А вот Юлю взяли, но только в школу. Ей уже девять с половиной стукнуло, когда она, наконец, пошла в первый класс.
Осенью сорок второго года.
А может, еще и тогда бы не пошла, если бы не случай. В булочной к Юле подошла женщина и спросила, в какую школу она ходит. Как оказалось – завуч из ближайшей школы. Выяснила фамилию, адрес и велела прийти с матерью, записаться.
А матери в то время было не до того.
Однажды вечером к ним домой пришел участковый милиционер и принес Софье Петровне повестку в Большой дом.
Когда участковый ушел, Иван Иванович и Юля внимательно и даже испуганно посмотрели на лежащую на столе повестку, а затем – на жену и мать.
– Что?! – истерично воскликнула Горбунова-старшая. – Я сама ничего не понимаю!
– Просто так туда не вызывают, – вздохнул Иван Иванович. – Надо собираться.
– В каком смысле? – тихо спросила Соня.
– Вещи теплые, белье, сухари.
– Зачем? – в глазах у Софьи Петровны стояли слезы ужаса.
– На всякий случай, – дипломатично ответил супруг. – Может, и не понадобится. Но готовой надо быть ко всему.
Они в ту ночь так и не заснули.
Даже Юля спала нервно и тревожно.

***

Охранник долго и внимательно изучал паспорт Софьи Петровны, потом скептически осмотрел содержимое ее сумки.
Горбунова покраснела, когда сержант развернул сверток с нижним бельем.
– Вам что, велели с вещами приходить? – строго спросил охранник.
– Нет, – еле выдавила из себя Соня.
– Ладно. Стойте, сейчас за вами придут.
Через пять минут появился улыбчивый майор.
– Горбунова? Софья Петровна? – прочитал он, взяв в руку повестку. – Очень рад, проходите.
«Рад? – Соня семенила по длинному коридору за офицером и успевала нервно размышлять. – Чему тут радоваться»?
Они поднялись по лестнице на два этажа и вошли в кабинет с металлическим номером «тридцать семь» на двери.
– Проходите, – майор радушно пропустил Горбунову перед собой.
В небольшом кабинете находилось два стола, четыре стула, два сейфа.
За одним из столов сидел лысый, усатый капитан.
– Федор Никанорович, – сказал откуда-то из-за спины посетительницы майор, – это к нам Софья Петровна пожаловала. Побеседуйте пока, а я отлучусь на пять-десять минут.
Капитан поднял на Горбунову усталые, красные глаза и рявкнул:
– Сидеть!
Ноги у Сони подкосились, и она в полубессознательном состоянии упала на стул.
– С родственниками попрощалась? – снова рявкнул капитан.
– А надо было? – дрожащим голосом спросила Софья Петровна.
– Она еще спрашивает! – возмутился лысый. – Здесь вопросы только я задаю. Сидеть тихо и отвечать правду. Ясно?
Горбунова кивнула.
– Кто такой Каток? – прочитал по бумажке капитан.
– Какой каток? – не поняла Соня.
– Ты  здесь дурочку не изображай. Вот, у меня записано – Ядя Каток, – снова прочел лысый. – Спрашиваю еще раз – кто это?
– Ах, Ядя, – обрадовалась Горбунова, – так это же моя двоюродная сестра из Луги, Ядвига. Так бы и говорили. А я еще думаю, что за каток. Который в парке заливают, что ли.
– Молчать! Не отвлекаться! – снова заорал капитан. – Значит, признаешь, что вступила с Катком в преступный сговор? Закатаем тебя с ней лет на пятнадцать, тогда узнаешь, как Родину предавать!
Из глаз Сони непроизвольно полились слезы. Она вдруг ясно ощутила всю серьезность происходящего.
Война, блокада, кабинет следователя. Но она-то тут при чем?
– У меня супруг на Пороховом заводе служит, а я для солдатиков рукавицы шью, товарищ офицер, – запричитала Горбунова сквозь слезы. – Что же мы плохого сделали?
– Все я про тебя знаю, бывшая мадам Сакович. Не так ли? – ухмыльнулся капитан. – И мужа, добропорядочного гражданина к своему преступлению не приплетай. Он еще пожалеет, что сожительствовал с изменницей. Я бы таких, как ты, вообще без суда и следствия.
Но  Софья Петровна уже ничего не слышала. Слезы душили ее.
– Федор Никанорович, – укоризненно произнес как будто только что вошедший майор. – Ну, что же ты так Софью Петровну, голубушку, ругаешь. Может, она и не виновата ни в чем. Иди-ка, Федя, чаю попей. А мы сами пообщаемся.
– Сильно ругался? – улыбнулся майор, когда капитан вышел.
Горбунова кивнула.
– Кричал, небось? Ну, его тоже понять можно. Столько предательства вокруг, шпионов. А тут еще вы со своим длинным язычком.
Соня посмотрела на майора, начиная понимать, что сболтнула что-то лишнее. И в этом причина всех ее сегодняшних бед.
– Зачем же вы рассказываете всем, – тихо, но серьезно спросил майор, – что Лугу  разбомбили, что немцы ее захватили? А?
– Я не всем, я только раз в гостях у сестры, – прошептала Горбунова.
– И этого достаточно, дорогая моя. Паника распространяется мгновенно. А узнали откуда?
– Так Ядя написала, из эвакуации.
– Правильно, – майор хлопнул рукой по столу. – Информация подтверждается. Ну, что же с вами делать-то теперь?
Соня всем своим видом показывала, что она – хорошая, и что с ней ничего не надо делать.
– Вы же, как отсюда выйдете, так всем тут же и расскажете о нашем разговоре. Не так ли?
– Да! То есть, нет! – залепетала Софья Петровна. – Никому! Никогда!
– Ладно, верю, – улыбнулся майор. – Вы же с Федором Никаноровичем не хотите больше общаться?
– Нет! То есть, конечно, – запуталась Горбунова.
– Вот и хорошо. Не давайте нам повода больше вас сюда приглашать. Договорились? Давайте вашу  повестку, я отмечу и провожу вас.

***

Ни слова, ни намека не услышали Иван Иванович и Юля от Софьи Петровны о цели ее визита в Большой дом. Да и вообще, как-то она после этого потише стала, посдержанней. До самой смерти Сталина. Но до того дня было еще очень далеко.

***

В сорок третьем году, в июле Ивана Ивановича все же взяли на фронт. В ополчение. Пригодился его интендантский опыт предыдущей войны.
И примерно через год, где-то под Нарвой, рядом с полевой кухней упал снаряд. А Горбунов как раз руководил питанием солдат. Даже испугаться не успел. Оно, может, и хорошо. Не мучился.

***

Софье Петровне с Юлей надо было привыкать жить самостоятельно. Хорошо, хоть родственников было много. Народ тогда более отзывчивый был, чуткий. И Горбуновых в беде не бросили.
Да и Соня, почувствовав двойную ответственность и отсутствие твердого плеча, сама попыталась это самое плечо изобразить. В смысле, и для себя, и для дочери. А куда деваться?
Обстоятельства выковывают характер.

***

Разве при Иване Софья Петровна решилась бы на такой, мягко говоря, безумный поступок?
О чем, спрашиваете, идет речь?
Сейчас расскажу.
Короче говоря, в один весенний день сорок пятого года оказалась Соня на контрольно-пропускном пункте того самого Большого дома. То есть там, откуда она пару лет назад еле унесла ноги.
Пришла по доброй воле.
Ну? И как вам это нравится?
– Пропуск? – строго поинтересовался сержант. Нет, не тот, который стоял тогда.
– Я была здесь два года назад, – начала объясняться Горбунова, – в тридцать седьмом кабинете.
– И что? Вас вызвали снова? – спросил сержант. – Предъявите повестку.
– Нет, дорогой мой, – покачала головой Софья. – Я совершенно по другому вопросу. Со мной тогда общался очень милый майор. Нельзя ли попросить его принять меня?
– Фамилия майора?
– Извините, не знаю, – растерянно улыбнулась Софья. – Из кабинета номер тридцать семь. У меня к нему очень важное дело.
– Хорошо, сейчас попробую выяснить, – сказал сержант. – Ждите.
На проходную, к ужасу Горбуновой, вышел человек, которого видеть она хотела меньше всего.
Капитан Федор Никанорович строго смотрел на нее из-за вертушки.
Софья Петровна потеряла дар речи.
– Что у вас? – спокойно спросил капитан.
– Просьба, – с трудом выдавила из себя несчастная женщина.
– Сержант, выпиши гражданке пропуск на мое имя и пропусти, – приказал Федор Никанорович.
Через пять минут Горбунова сидела на том же стуле, что и два года назад.
– Слушаю вас внимательно, – сказал капитан.
Софья с удивлением смотрела на него. Обращался на «вы», не орал.
– Мне бы пропуск, – промямлила посетительница, – в Лугу.
– Не понял? – поразился капитан.
– Ребенок у меня чахлый совсем, – почему-то приободрилась Софья Петровна, – всю блокаду здесь. Вывезти бы его на природу, подкормить.
– К сестре со смешной фамилией? – вспомнил капитан. – Так она еще, наверняка, в эвакуации.
– Ядя Каток? Да нет, у меня  другая     родственница в Толмачево. Это деревня такая под Лугой. Туда хотим поехать.
– Война идет, – вздохнул Федор Никанорович, – пропуска выдаем только в исключительных случаях.
– У меня муж на фронте погиб, – всхлипнула Софья Петровна.
– Вы – не исключение, – развел руками капитан.
– А здоровье ребенка – не исключительный случай? – строго спросила Горбунова.
И откуда только в голосе железо появилось. Она сама себя не узнавала. Но терять уже было нечего.
– Хорошо, – неожиданно сказал капитан. – Напишите точный адрес и фамилию родственницы вашей. И приходите завтра часам к десяти.
– Спасибо, – чуть не всплакнула Софья, но взяла себя в руки.
– Пойдемте, гражданка, я вас провожу, – Федор Никанорович поднялся со стула и вдруг неожиданно добавил. – А майор, помните, товарищ мой, на фронте погиб. А меня не берут.

***

На следующий день на проходной Большого дома для Софьи Петровны лежал конверт.
Пропуск на двоих до деревни Толмачево.
Вот так-то.

***

Когда они добрались на поезде, который тащился часов шесть, до места назначения, то ужаснулись. Почти ни одного целого дома. Либо сгорели, либо бомбы со снарядами постарались.
– Мама, где же мы будем жить? – спросила перепуганная Юля.
– Не знаю, – ответила не менее перепуганная Софья Петровна. – Надо для начала Катерину найти.
Тетя Катя Кисель, к которой и приехали на отдых Горбуновы, была жива и здорова. В отличие от ее дома.
А жила она, как и многие толмачевцы, в любезно оставленной немцами землянке.
Это была не яма земляная, как вы можете подумать, а бревенчатый блиндаж, сложенный в три наката. Даже летом в нем было прохладно.
Вот где романтика.

Отрывок из повести "Жить грешно"


Рецензии
Дорогой Леонид!

Прочитал эти отрывки из повести со слезами на глазах.
Трудно представить, сколько бед обрушилось на ленинградцев во время блокады.

С уважением,

Олег Маляренко   17.07.2021 14:23     Заявить о нарушении
На это произведение написано 15 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.