Южные горы. Афганская повесть

 
               

Ночь уступала место новому дню.  По сиреневому небосклону в неспешном танце плыли коралловые  облака, удивляя яркими оттенками своих нарядов.  Нежным перламутром засветились из полумрака далекие горы, первыми встретившие солнце. Сначала их свет был слаб и неровен, но с каждой минутой сияющие вершины загорались ярче.  И, наконец, весь Гендукуш, засверкал, как огромный алмаз. 
 В долине еще лежал сумрак. Но внезапно налетевший ветер, шумя листвой деревьев, разметал тишину ночи.  Он то, свистел в косматой шапке тополя, то  сбавлял напор и звенел ровной, высокой нотой, исполняя ее на стальном флагштоке. Однако, совсем скоро, стих, будто  выбился из сил  после своих  шумных какофоний. Затем в утренний хор несмело вступили  птицы. А когда верхушка минарета окрасилась в бледно-розовый цвет, старый муэдзин затянул в трескучий громкоговоритель свой  Азан, приглашая  правоверных к молитве.
Всевышний дарил всему живому еще один прекрасный день.
                ***
Сашка лежал, цепенея от ужаса. Дух или, точнее, силуэт духа спускался в землянку, где они спали. Нужно было что-то делать…, спасаться, но его руки и ноги, словно ватные, совсем не слушались. Не получалось и  закричать. Горло сдавил ком и вместо крика получался не то сип, не то стон. Он понимал, что если, вот, сейчас не чухнуться, то духи вырежут всех к …беням!
Превозмогая сопротивление, как будто, выползая из трясины, он все-таки, закричал и его голос с каждой секундой становился громче и громче. Теперь Саня выводил уже очень выразительное «а-а».  Полегчало и на душе.
Заткнись.  Сань, ты опять всех разбудил, - тряс Сашку за плечо его приятель и сосед по кровати Андрей. Саня заткнулся. Теперь он лежал молча с широко открытыми глазами, в которых еще оставался ужас ночного кошмара.
Все в порядке: он лежит на кровати и это госпиталь, а не Руха. Напротив него сидит Андрей в офицерском кителе и улыбается.
- Фу, ты…. хорошо-то как, - выдохнул Саня, - ... еще немного и меня бы дух заколбасил. Андрюх, ты меня спас, можно сказать.
- Значит, ты мой должник. Не забудь.
Уже много ночей Сашка видел один и тот же сон, как душманы ночью крадутся к ним в расположение, и каждый раз просыпался в холодном поту. Даже если накуришься - не помогало.
Второй раз и, уже, окончательно он проснулся перед самым завтраком. Настроение было превосходное. – Классно, - думал Саня, - что  в госпитале нет подъема. Чувствуешь себя свободным, будто на гражданке.
Когда его с малярией привезли сюда и разместили в большой армейской палатке, Сашка был очень рад. Во-первых - лето, а палатка продувается. А во-вторых, и это важнее, чем свежий воздух,  то, что в госпитальные палатки ни врачи, ни офицеры, практически, не заходили. Три раза в день после еды давали «Трихопол» - вот и вся нагрузка.
Но, как известно – хорошо долго не бывает. И военврач -  невысокий, конопатый капитан, сказал, что держать его здесь дольше 21 дня он не имеет права. Баста. Сегодня за ним приедет машина из полка. Уезжать не хотелось.
Не грусти, Шура. За тобой, может, только вечером приедут. Пойдем дунем – я у каптерщика достал.
Андрей –  шустрый малый. Никогда не унывал и ни на что не жаловался. Он все обо всех знал, сыпал анекдотами и когда их рассказывал медсестрам, сам громче всех смеялся, обнимая сестричек за талии.
По вечерам Андрей очень основательно готовился «гусарить»: долго чистил зубы, улыбаясь зеркалу. Затем орошал одеколоном первые робкие залысины и, надев офицерский китель, отправлялся в дукан за коробкой конфет. Появлялся только утром и, обязательно, рассказывал о своих похождениях.  Все его  с интересом слушали и, конечно, завидовали ему.
- Вчера ходил к поварихе из 345-го. Знойная женщина, - вещал он, передавая забитую «беломорину», - все жениться предлагает.
- Так женись,  -  улыбнулся Сашка, - она, наверное, пирожки классные печет.
- Сань, она сюда мужа найти приехала. У нее дембель скоро, а подходящего нет. Давай я тебя на ней женю?
- А ты как-же без такой знойной?
 - А я…  А я  буду к вам в гости приходить.  Пирожки трескать и повариху «жарить», по старой памяти, - заржал Андрей.
Зубы у него хорошие, - подумал Сашка. Ровные и белые. Правда,  крупные. Поэтому, когда смеется, напоминает жеребца. Чего вдруг мне дались его зубы? – подумал Саня, - видно, уже торкнуло. Да, неплохая у каптерщика дрянь.
                ***
Машина из полка приехала, действительно,  после обеда. Это был 66-й «газон» с открытым верхом. Сашку, а с ним и документы о выписке передали усатому прапору, который приезжал в  Баграм за, какой-то, краской. Саня стрельнул у него сигарету «Ростов-на-Дону» и прыгнул в кузов. Машина завелась и, громко скрипнув коробкой передач, покатила  по пыльной дороге. Он еще раз посмотрел на госпитальные палатки, закрытые ворота КПП и было немного жаль, что так быстро закончился его лечебно-курортный отпуск.
Сашкин полк стоял в Рухе. Еще недавно это был  большой кишлак на Панджшере. Но год назад, после армейской операции, его, уже пустой,  заняли наши бойцы.  Там же и расквартировались. Саниному взводу под казарму отвели бывшую овчарню. И сколько их молодежь не выскребали брошенное стойло -  овечьим дерьмом, все равно, жутко несло. Вывести эту вонь оказалось сложнее, чем к ней, в конце концов, привыкнуть.
У «кабулки» машина остановилась. Прапорщик заглянул в кузов и сказал, что они доедут до Джабаля, а там подождут колонну на Руху. Сашка кивнул. Ехать туда  одними,  без сопровождения было глупо. 
Весь Панджшер от Джабаля до пакистанской границы, а это огромный горный массив на северо-востоке Афганистана, контролировал Ахмад-Шах Масуд. Говорили, что мужик он строгий, но справедливый и гостеприимный. Сашка слышал историю, что  какой-то наш крупный армейский чин был с Ахмад-шахом  дружен и ездил к нему в гости. Панджшер тогда нами еще не был занят, и БМПешка подвозила нашего военного к Джабалю, а там ждала, когда за гостем приедет БМПешка духов. Сутки приятели оттягивались на Панджшере, а потом разъезжались и 2-3 месяца, до следующей встречи, «драли друг другу задницу». Сашка мало верил байкам, но эта история казалась ему правдоподобной.
                ***
Тем временем, 66-й выехал на «кабулку». Перегазовываясь и  фырча, он догнал небольшую колону нашей бронетехники и поплелся в хвосте. Саня зевнул. Справа и слева потянулись кишлаки, опаленные послеполуденным солнцем.
В центре Чарикара машины остановились. Место здесь было торговое и несколько офицеров пошли осмотреться и размять ноги. Сашкин «прапор», тоже, решил прогуляться.  Афган  -  дерьмо полное,  - подумал Сашка, но, все равно, «заграница». И купить здесь можно, чего в Союзе не увидишь.
Колону окружили ребятишки и зеваки из афганцев. Предлагали купить палочки гашиша, игральные карты или  жвачку.
- Эй, - окрикнула водителя «газона» чумазая девчонка лет шести-семи, - Сахар есть? Масло есть? Как дела? За...бись? – За...бись, за..бись. Ишь, ты… Иди отсюда, - лениво буркнул он. – Как цыганята.
Сашка подозвал ребятишек:
- Бача, чарз аст?
- Аст, аст, - наперебой закричали пацаны и бросились к машине. Каждый норовил первым продать свой гашиш. Великое дело конкуренция: и Санька неспеша выбрал три самые длинные палочки. Сунул продавцам 60 афганий и собирался удобней устроиться в кузове. Но пацанята не отставали, предлагали еще купить, спрашивали, что есть у него. У Сашки не было ничего для продажи и детвора,  потеряв к нему интерес, побежала к другим машинам.
Народ возвращался из дуканов. Вернулся и прапорщик, нежно прижимая коробку, на которой красовался небольшой кассетник SONY
- Дочке пятнадцать лет…день рожденья через месяц. Вот, хочу с земляком ей подарок отправить, - сказал он водителю.
Колона вновь тронулась. Саньку  через заднее стекло было видно, как прапорщик о чем-то рассказывал водиле и улыбался. Наверное, о дочке чешет, - подумал он. Водитель - белокурый, коротко стриженный боец,  в ответ молча кивал, смотрел на дорогу и едущий впереди БТР с ничего не говорящим номером 617.
Сашкино внимание привлек, стоящий на обочине дороги,  старик афганец, высушенный жарой и годами. Опираясь на клюку, он провожал пустыми, как у слепца, глазами военную колонну. Рядом с ним металась и лаяла  собака, напоминающая боксера, только крупнее и с обрезанными, почти полностью, ушами.  Интересно,  кого  она больше ненавидит - лязгающие машины или людей на них? - подумал Сашка.
                ***
Старик Ахмед до прихода шурави батрачил на важного государственного чиновника. У хозяина был дом в Кабуле и здесь, в долине Чарикар, у него была усадьба с бассейном и большим садом.  В загородном доме семья хозяина проводила почти полгода.  Уезжали зимовать лишь в октябре, после того, как Ахмед собирал для них весь виноград, до последней кисти. Работы хватало и после отъезда семьи чиновника: старик подрезал лозу и сухие ветви, унаваживал землю – «на совесть» подготавливая сад и виноградник к приезду хозяина с семьей весной. Но больше всего ему нравилось ухаживать за голубями, которых поручали ему на зиму. Голуби были красивые: белые с лохматыми лапками и гордыми головками. Он немало времени проводил с ними. Эти птицы были для Ахмеда, словно, его маленькие дети. Старик разговаривал с ними и был уверен, что и они понимают каждое его слово.
Свои-то дети давно выросли и разъехались кто куда. Трое старших сыновей подались в Кабул. Там они работали водителями до войны. Младший сын, Кирим, был от рождения недалек умом и Ахмед не пустил его к старшим в Кабул. Старику казалось, что младшего, непременно будут обижать на чужбине. И очень обрадовался, когда и Кирим привел в дом невесту. Конечно, она не была красавица, но добрая и работящая – чего еще надо. За Зарину, так ее звали, даже калым почти не пришлось платить. Она была одиннадцатой и последней дочерью Махмуда-солдата из соседнего кишлака. Ему дали это прозвище, потому, что он три года отслужил в армии шаха. И шутили, будто начал «строгать» детей, даже, не успев снять солдатские сапоги. Ахмеду его жена всегда вспоминалась брюхатой.
Молодые стали жить здесь, со стариком и его старухой Сухрой.  Даже двух внучек Ахмед увидел. Правда, Сухра не дожила – Аллах прибрал ее через полгода  после свадьбы.
Долго грустить по ее кончине не дала работа. И старшим сыновьям спасибо – заезжали проведать старика частенько. Кто на день-два, а кто только проездом.
Когда пришли шурави, чиновник с семьей перестал приезжать в чарикарский дом.  И у Ахмеда не стало работы. Правда, голубей старик не оставил и ухаживал за ними по сей день.
Но, видно, Аллаху было угодно послать еще одно испытание на его голову – и на третий год после свержения Амина, Кирим, сын старика, вместе с Зариной и внучками, пошел праздновать суннат (обрезание), к сестре Зарины, в соседний кишлак. Вечером мужчины во хмелю стали палить из оружия в небо. На их беду летели вертолеты шурави и, увидев выстрелы с земли, выпустили две ракеты на суннат . Старик помнил, что когда услышал  первый взрыв, его, будто по сердцу полоснуло. Так все и случилось: и Кирим с Зариной, и внучки – все остались там, на суннате. Да упокоит Аллах их души.
Ахмед вспомнил о трех старших сыновьях, которых уже давно не видел, кажется с прошлой осени. Они тогда приходили в отчий дом, его красавцы и отрада, как  ритсары (витязи)  с оружием. Только неумытые. Переночевали, а на следующее утро попрощались с отцом, и ушли, оставив ему немного денег.
Вот с тех пор он не видел своих мальчиков, своих сыновей.
Эх, - вздохнул старый Ахмед, - Аллах всемогущ и, может, живы его сыны…   Война -   будь она неладна!
Между тем, вернулся пес и сел у ног старика, высунув язык. Старик подтолкнул его под зад своей клюкой, - Что? Набегался, шайтан? – Пошли в дом – жарко сегодня.
                ***
Саня по дороге уснул и проснулся, когда машина уже проехала через КПП пехотного полка в Джадале-Бухарадж. Гарнизон располагался в живописном месте, у подножия гор, которые нависали над долиной с трех сторон, подпирая собой небо. Дальше дорога расходилась на главную, ведущую к перевалу Саланг, а затем до пограничного  Кундуза, и грунтовку в  Панчшер, куда, дождавшись сопровождения, они на своем «газоне» и отправятся.
Взобравшись на пригорок, они остановились. Прапорщик отряхнул армейской кепкой дорожную пыль, пошел в штаб джабальского полка. Вернулся он, довольно, быстро и сообщил, что колона на Руху пойдет завтра утром, в десять, если ничего не случится с ней в дороге. И он, Сашка, свободен до девяти нол-ноль.
Юрку Зябрина Саня нашел у саперов. У них были поминки по кабелю Джеку. За столом посреди большой армейской палатки сидели человек шесть. Джека поминали героином. Повод придавал определенную торжественность – говорили мало, держались строго.
- Давай, Витек, помяни Джека, - говорил Юра и гнал по фольге темную каплю. Витя, уже порядком  втертый, с бледным лицом и хрупкой, как у мальчика-подростка наружностью, сосредоточенно, что, однако, выдавало в нем человека бывалого, тянул из трубочки. Затем поминающий менялся.
Когда Саню увидели, пакетик заканчивался. Но, по случаю встречи, Юра гнал для него каплю два раза подряд.  Виктора, бывшего хозяина покойного Джека, попросили еще раз рассказать, как погиб пес.  Сапер шмыгнул носом и поведал, как их расчет, вместе с первой ротой  батальона, бросили в горы. Но в кишлаке, на который настучал местный бача, духов не оказалось. Там, вообще, не было никого, но все кругом заминировано. Шестнадцать противопехотных мин Джек указал. Обошлось без единого подрыва и, слава Богу, без засады. И когда уже возвращались к «броне», пес, неожиданно, принял стойку, показал мину и .. сел на нее жопой. По глупости погиб, - сказал Витек и заплакал, - комбат говорит: «Не плачь, сынок. Мы тебе другую собаку дадим».
– А, зачем мне другая собака? – Плакал пацан и все молчали.
- Бачу того.., ну, который наколку на кишлак дал, самого бы жопой на мину посадить, - нарушил общую неловкость Юра.
- Да, точно, правильно, - оживились ребята. Витьку, конечно, было жаль. Еще больше жаль погибшего Джека. Но грустить, как-то, не хотелось. Спать хотелось. И еще Сашке есть хотелось. Короче говоря – жить хотелось.
На ужин в столовой давали картошку с жаренной рыбой и чай. И еще хлеб. У Юрки в полку была своя пекарня, поэтому  хлеб у них всегда был свежий и вкусный. После ужина они вспоминали, как их дрючили в ашхабадской учебке. Сейчас, больше года спустя, все это казалось забавным и только. Юра вспомнил, что все приказы их учили выполнять бегом и, как-то раз, в наряде по кухне, он поймал себя на мысли, что моет посуду и перебирает ногами, будто бежит. Цирк! Потом они вспоминали  свои и чужие залеты, забавные случаи...и опять смеялись.
Едва солнце скрылось за вершинами, ночь темной кисеей укрыла землю. С гор спустилась прохлада, остужая опаленную, за долгий день, долину. Залетевший, невесть откуда, ветер принес терпкий запах ночных трав и стрекотание, оживших, после дневной жары, тварей. Надрывались цикады..и небо.., оно сияло тысячами ослепительных звезд. Будто неосторожная рука просыпала золотой бисер на черный бархат.
Саше захотелось, вдруг, подняться высоко-высоко на крыльях и … улететь отсюда к еб…ням!
Упала звезда – и он загадал желание вернуться домой живым. Еще одна упала – и Сашка загадал тоже самое.

Утром ребята простились. Юра был малость сентиментален и с трудом сдерживал слезу. Это было трогательно и Сашка еле сдерживал улыбку. Он вспомнил, как этой зимой Зябрин уже хоронил его. Точнее, устраивал по нему поминки.
Все произошло в Рухе, где Саня стоял сутки в усилении на 30-й точке. Взводный, м…дило, решил днем выставить еще и выносной пост, между 28-м и 30-м.  Толку от этого не было никакого - просто, взводный  сер..ивым мужиком оказался. Утром на выносной заступили два земляка из Сумской области:  Шурик Шеремет и Виталик. Что они там делали – сказать трудно, только произошел подрыв. Виталику оторвало ступню, а Шеремета убило, наверное, осколком. Он умер не сразу – некоторое время стонал и говорил, что ничего не видит. Виталик дополз до станции, вышел на связь с  артдивизионом. И так получилось, что в это самое время наш взвод отпустили помыться в дивизионную баню. Услышав, что на 30-м подрыв, кто в чем был – все бросились в гору на помощь.  Когда взобрались наверх -  Шеремет уже умер, а Виталик сидел, прислонившись спиной к СПСу. Раненую ногу, точнее, ту культю, что от нее осталась, держал приподнятой. И хотя он наложил себе жгут, кровь густыми каплями падала на землю. Вскоре прилетела вертушка и забрала обоих. А через пару дней двух наших бойцов отправили в баграмский морг для опознания Шурика Шеремета. На обратном пути, они заночевали в джабальском полку и встретились с Юркой Зябриными, которому  и рассказали – такая хрень – Сашка погиб. У Юрика, понятное дело, комок к горлу - слова вымолвить не может – друга убили. Поминки сообразили оперативно. И когда уже все выкурили, до Юрки, наконец, дошло, что погиб другой Саша - Шеремет Саша погиб. Блаженная и глупая улыбка расплылась по его физиономии. Нет, конечно, ему было жаль Шеремета, но сознание того, что его друг, Сашка Кириллов, не погиб, а жив и здоров, делало его, в этот момент, самым счастливым человеком.
                ***
Колонна, пришла вовремя. Впереди ползла саперная бронемашина, гремя железом выносных тралов. Такая приспособа часто спасала и себя, и головные машины от противотанковых мин и фугасов.. За саперами ехал танк Т-72, а за ним, вперемешку,  КАМАЗы и БМПехи. «Газон» затесался в середину колонны и, давясь пылью, поплелся в веренице машин.
После развилки колонна свернула направо, на панчшерскую дорогу.  Пяток глинобитных дуканов, прилепилисьсь к обочине. Прямо на крыше одного из них разместился «Василек» (миномет) и два бойца блаженно загорали рядом,  на ящиках с боеприпасами.
Вот где сказочно служить, - умилялся, глядя на них, Саня. Наверное, без взятки сюда не попасть, - улыбался он про себя. - Руководству надо подумать о поощрении бойцов командировкой на эту крышу, ну, вместо увольнений или отпуска. Или так, например:   
- Сержант Кириллов,  за проявленную в бою с духами смелость и солдатскую смекалку  награждается недельным  несением  службы на крыше продуктового дукана.  Бойцы бы одобрили такую инициативу. Также, неплохо реабилитацию после госпиталя проходить в кругу двух-трех товарищей и милого дуканщика.
Колонна, тем временем, обогнув слева выступ скалы, въехала в панджшерское ущелье. С правой стороны стремительно несла свои воды река.  В этом каменном  мешка  грохот мчащегося потока, усиленный застрявшим, бездонным эхом,  рождал величественный трепет. До мурашек. Скалы, река, шум воды, лазурный просвет  необыкновенно высокого неба над головой, вытащили из  школьного прошлого строчки стихотворения:
                « О, южные горы, пара-бам-пам-пам,
                Чтоб вечно их помнить, там надо быть раз…»
                ***
Николай мастерил перочинным ножом деревянную пулю для АК-74. Про себя матерился, если она оказывалась велика и не лезла в гильзу. Наконец, пуля удалась – теперь она плотно сидела. Николай повертел патрон в руках и остался им доволен. Он широко улыбнулся и обратился к своему товарищу, лежавшему тут же, рядом, на крыше дукана.
- Слышь, Игорек, как думаешь, эта деревяшка сапог прострелит?
Игорь, второй минометчик «Василька», слушал в плеере музыку, иногда кивая головой в такт. Николай увидев, что Игорь утвердительно кивнул.
- Да, прострелит, - рассудил Николай.  - Надо малость пороху отсыпать.
Он снял деревянную пулю с гильзы и высыпал немного порох. Потом, подумав, отсыпал еще чуть-чуть и снова надел деревяшку на гильзу.
- А сейчас пробьет?
У Игоря в наушниках сменилась  тема и он  уже  не кивал,  а покачивал головой, из стороны в сторону.
- Нет? Не прострелит? – уточнял Николай, выпучив красные глаза, - Давай попробуем!
Тема в плеере закончилась. Игорь кивнул и выдохнул всей грудью. Зазвучала новая мелодия, унося укуренного Игорька к облакам. Андрей снял с автомата магазин, оттянул  затвор, вставил в казенную часть свое творение и, затем, прицелившись в сапог на ноге Игоря, спустил курок.
Выстрел был не очень громкий. Гораздо громче орал Игорь:
- А-а-а-а-ты-че-е-о-о-ху-у..л?!!!
Оба минометчика вмиг протрезвели, уставившись друг на друга. Но полного взаимопонимания в их взглядах, как-то, не было.
- Ты же разрешил! - стал оправдываться Николай.
- Что разрешил?! – продолжал орать Игорь, стягивая простреленный сапог.
-Ну, сапог этот ..  Ты кивнул и сказал: «Давай».
 - Не говорил я ничего! Я музыку слушал! Му-у…ак!
Друзья стали рассматривать раненую ногу, откуда торчал кусок дерева, на сантиметр погруженный в тело, повыше щиколотки. Чувствуя вину, Николай крепко ухватил пульку и выдернул ее из ноги. Игорь снова заорал благим матом,  поинтересовавшись  чем его, Николеньку, родители делали, и отчего у них в деревне не пользуются контрацептивами?  Коля  понимал, что виноват и чего-то напутал, поэтому молча удалял английской булавкой,  застрявшую в ноге у Игоря, занозу.
- Полегче, дядя! Не в носу у себя ковыряешь! И, вообще, я тебя мало знаю. Расскажи мне, как-нибудь, о своих забавах на гражданке.
- А, давай у взводного промидол из аптечки попросим? Я сбегаю.
Игорь прекратил скулить - мысль товарища показалась ему, на удивление, здравой.
- Точно! Скажи ему, что меня шальной пулей ранило.
Николай спрыгнул с крыши дукана и побежал в полк искать взводного с промидолом .  Нес его быстрые ноги благородный порыв –  облегчить  товарищу страдания, ну, и замазать свой косяк.
                ***
Если не считать рева реки и лязга техники, все было тихо. Но Сашка заметил, что немного напрягся и удобнее взял автомат – обстрелы здесь не редкость. Это было видно, по сожженной и брошенной в кювете технике. Ущелье при въезде  было настолько узким, что попасть в машину из гранатомета мог и ребенок, даже с противоположного берега. Духи старались, в первую очередь, сжечь из РПГ головную и хвостовую машины. Если у них получалось,  таким образом,  блокировать колонну на узкой дороге, то дальше, как говорится, дело техники:  братья мусульмане  работали из стрелкового оружия, выбивая, в первую очередь, водителей и продолжая сжигать из гранатометов всю колонну, не разбирая порядка. Поэтому, если в пути случался  обстрел, и загоралась  какая-нибудь из машин,  то ее, не раздумывая,  спешно сталкивали с дороги вниз, чтобы основная колонна успевала уйти из-под  удара.  При формировании «цепочки»,  Камазы  и боевую технику ставили вперемешку не только для усиления, но и для  тарана  машин. БМП, развернув пушки назад, как навозные жуки, разгребали с дороги обездвиженные машины. Саша обратил внимание на недавно сгоревший и перевернутый «наливник». Этой автоцистерны здесь, точно, не было, когда его увозили в госпиталь.  Значит, духи время не теряли.
Река, вдоль которой они ехали, также как и само ущелье, называлось Панджшер. В переводе это означало пять львов. Где тут львы и почему их пять – непонятно. Ущелье  стало шире и вид у реки, был, вполне, безобидный. Теперь она напоминала Сашке реку Псоу  в Абхазии, куда он пару раз в детстве ездил с матерью. Ей хотелось показать ему море, и на скромные сбережения школьного учителя она дважды возила его в Гагры. Там они снимали комнату, почти, за городом, «в частном секторе».  Господи, как давно это было… 
Рыба, в реке, точно, есть. Саня сам видел, как недавно в Рухе рыбачили танкисты из охранения полка: с пригорка в реку стрелял танк, затем из укрытия выбегали бойцы и ниже по течению, на отмели, собирали, плывущую, брюхом кверху, рыбу. Еще выстрел – снова сбор рыбы. Действие всех участников «рыбалки» были, по-военному слаженными и велись с использованием боевых средств  связи. На войне, как на войне.
Тем временем, колонна подъезжала к Анаве. Когда-то здесь был кишлак, у дороги, но теперь стоял батальон десантуры из 345-го полка. Слишком оживленным их расположение назвать было трудно – будто не батальон, а рота здесь тащила службу. Эгей, где народ? Всех загнали в горы? Ну, ладно, пока. Держитесь мужики!
Сашка не любил десантуру за понты,  без которых не проходила ни одна с ними встреча. – Очень любят щеки раздувать, даже, если всего неделя, как  из Союза.
Недалеко от Анавы находился церандойский пост, на котором стоял наш Т-34, ну, точно, такой как в кино про войну показывают, только, зачем-то, выкрашенный афганцами в нежно-голубой цвет. – Веселенький, такой, танчик, улыбнулся Санек и вспомнил песенку крокодила Гены, из мультика: « Если мы обидели кого-то зря – календарь закроет этот лист…»
                ***
Бахтияр красил скамейку краской, оставшейся после надругательства над танком, и тихо напевал песню о бедном, но красивом юноше, который сказочно разбогател и сумел заплатить калым за девушку из богатой семьи, нежно им любимую. Содержание песни было близко настроению Бахтияра: он, также, думал после армии жениться, завести хозяйство и детей. Правда, красавица ему не нужна – это лишние расходы. А накопленные за время службы деньги обязательно, нужно грамотно запустить в дело. С мозгами у него, слава Аллаху, все в порядке –  он найдет своему капиталу надежное применение. Мысленно пересчитав свои сбережения, Бахтияр еще веселее запел – ведь скопилось у него больше миллиона  афганий!  А это, каждый знает – уже, приличные деньги. Основной доход приносила торговля героином и анашей. Каждый вечер, как темнеет, к Бахтияру приходили шурави из батальона. Здесь, в ущелье, он был настоящим монополистом, так как до ближайшего кишлака далеко, а кругом мины, да душманы. Конечно, его огорчало, что, почти, треть дохода приходилось отдавать командору,  но что поделать – надо делиться. Зато командор давал покровительство и, даже, назначил его своим заместителем. Тут Бахтияр просиял: не смотря, на то, что они не родня и не земляки!  Говорят же – деньги роднее отца, ближе матери и слаще девушки. А, разве, у него не было заслуг перед командором?  Ведь, это он, Бахтияр, подсказал, что нужно чаще стрелять из танка. Во-первых, это поднимает боевой дух у солдат республики, а во-вторых, за каждую гильзу в Чарикаре он берет двести афганий у жестянщика. Одно время он, даже, подумывал о продлении срока службы, но эти  обстрелы…   Два-три раза в неделю их, обязательно, обстреливали с гор. Поэтому, выбирая между жизнью и бизнесом, Бахтияр отдавал предпочтение жизни. Он, еще, так молод!
Приятное течение мыслей прервал тезка Бахтияра, которого так же, как и его, насильно забрали в армию, только потому, что его старший брат подался к душманам.
- Лавочку красишь для себя и командора? Смотреться будете на ней, как голубки, - смеялся тот.  – Скажи, а он не гладит тебя под столом по коленке?
- Нет. Он гладит твой ишачий зад!
 Не будь тезка земляком командора, он давно набил бы ему морду за его мерзкие шуточки! Но, просто,  не хочется портить отношения с начальством, поэтому,  ответил шуткой на шутку и прекратил  разговор.
Бахтияр закончил красить. Цвет у лавочки был превосходный!  Почти, лазуритовый.  Река иногда приносила крупинки этих камней, сверкающих голубыми и синими брызгами на бурой речной гальке. До войны, здесь, лазурит активно добывали. Говорят, Ахмад-Шах до сих пор держит в горах артели старателей.
Славный денек! Высоко в небе, над его головой парил орел, выводя широкими крыльями почти идеальные круги. Птица лишь изредка меняла их геометрию, когда пролетала над проходящей по ущелью военной колонной, внимательно разглядывая этого зверя.
                ***
- Однако, как медленно ползем. Прибавили бы саперы, - заерзал задницей Саня, когда им навстречу проскочила  БМД с бойцами на броне, возвращавшимися в Анаву.
Здесь, на Панчшере, не увидишь другого движения, кроме военной техники. Все местные ушли после армейской операции,  в 84-м году. И дома свои оставили. Для шурави упростилась задача совместного проживания: каждый гражданский, попавший в поле зрения, назывался  духом,  и по нему разрешалось  вести огонь из любого оружия. Говорили, что местные афганцы перебрались в Пакистан. Может оно и так, но только бойцам не очень-то дозволялось хозяйничать в оставленных домах. Духи или местные жители, а скорее всего, это были одни и те же люди, минировали свои кишлаки уже на второй день после нашего визита. Панчшер, вообще, был покрыт минами, как многослойный пирог: душманы минировали от нас и от враждовавших с ними других шаек. Мы - от них. И никто не мог сказать точно на чьей, именно, мине подорвался боец.
                ***
Прапорщик снова достал магнитофон из коробки. Посмотрел на него не без гордости. – Обязательно понравится дочери, - подумал. – Вон, какой модный! Прочитал еще раз название и улыбнулся. Ему очень хотелось, чтобы магнитофон дочке понравился. Теперь он не сомневался в этом. – Время как летит! Вот и невестится, уже.  И джинсы просит. А  размер не сказала какой. Спрошу в следующем письме, - подумал он.  Они не виделись полтора года и прапорщик хотел представить, как она сейчас выглядит. Не получалось. В голове были лишь воспоминания о ней, когда она была маленькой. Отчетливо вспомнился осенний день и то, как они собирали в сквере опавшие листьев. День был солнечный, а на ней новый вязанный костюмчик. Потом всплыл другой, уже зимний день. Он вез ее на санках. Под ногами скрипел снег и солнце светило в лицо. Куда они ехали тогда? Наверное, из сада встречать жену с работы. Вспомнил лицо жены. Эх, если бы, не связалась она тогда с этим гражданским, он бы не развелся с ней.  Затем его память  потеряла четкость и цвет: полгода после развода жил, как бобыль, в казарме. Ночевал в своей каптерке и просыпался с дневальными. Уходил с головой  в работу, но  заглушить тоску  не получалось.  Вечерами  выпивал. Нет, конечно, не один. В компании. Частенько подвыпив, хотел вернуться и простить ее. Но друзья отговаривали - честь мундира! Затем рапорт и Афган. И, вот уже второй срок он здесь. Червертый годик пошел. Рота стала ему и семьей, и домом, и вообще...  Да и куда они без него - товарищ старшина дай то, выдай это, привези, того – беспокойное хозяйство -  и полчаса не проживут без него! Но когда он думал куда ему нужно возвращаться после Афгана,  представлял или квартиру, где жил с семьей, или свою деревню. Оба места были ему дороги. Но к жене нельзя - понятно – честь  мундира поругана. А в деревню, на Смоленщину, вернуться хорошо!  Ни тебе этой жары… Мысли понесли его к родному дому и заискрились калейдоскопом детских воспоминаний. Он, увидел отца живого – тот учил его громко хлестать пастушечьим бичом: « Руку назад отводи и, потом, широко выбрасывай его, Степка. Вот так! Только выше поднимай» - затем отец стал уходить и растворяться в солнечном тумане.
- Батя, погоди. Не уходи! Я хочу с тобой за стадом ходить.
Лицо отца вынырнуло из солнечного света и, улыбаясь рыжими усами, смотрело на него.
-  Дурак  ты, Степка. Ну, куда тебе за стадом, когда ты и жену-то с дочкой упасти не сумел.
Прапорщику еще  хотелось  поговорить с  отцом, но тот, вновь растаял в ярком  свете.
Он открыл глаза – солнце  слепило, а по его лицу  текла слеза. Перед глазами еще стоял отец и  в ушах еще слышалось:  «дурак  ты, Степка!».
                ***
Обогнув последний выступ, колонна подъехала к  Рухе. «66-й» вскарабкался на полковую вертолетную площадку.  Пару раз чихнул и  остановился или, просто, заглох.
- Слава Богу,  без приключений, -  сказал, выходя из машины, прапорщик.
- Да, п…здец,  -  согласился с ним водитель.

 Пышной встречи мы тебе устраивать не будем, Кириллов, уж извини, - улыбался ротный, полируя щеткой свой ботинок. Однако, с возвращением. Подлечили малость? Выглядишь хорошо. «Бурого» там не видел?
- Нет, а что с ним? – насторожился Саня.
- Да, засранцы, - продолжал тереть ботинок ротный. – Пошли за орехами  в кишлак и решили пострелять по жестянкам с одной руки. Ну, этот  дурень вскинул автомат, прицелился, а когда нажал на спуск – автомат под своей тяжестью опустился. Он же железный!  И «Бурый»  выстрелил в свой сапог. Ногу  совсем немного задел. Ему бы сделать перевязку, да с недельку похромать, а он поскакал в санчасть. Там его особист за жопу то и взял. Ты, говорит, «самострельщик». Представляешь?!
Ротный закончил чистить ботинки, выпрямил спину и потянулся.
- С особистом я договорился, а «Бурого», как легкораненого, в госпиталь отправил три дня назад. Я думал, ты его видел.
- Нет, я в инфекционном был, а он, наверное, в хирургии.
- Наверное. Сейчас там чешет, что за Родину пострадал.
- Товарищ капитан, у вас левый ботинок хуже начищен, чем правый.
- Да? – ротный внимательно изучил степень блеска своей обуви, и, улыбаясь, покосился на Саню. – Одинаково. Приводи себя в порядок, Кириллов, и  на ужин не опаздывать. А я сегодня дежурный  –  мне пора.
Сашкин батальон, почти, в полном составе был в Рухе. О предстоящих операциях никто ничего не слышал. Даже поговаривали, что скоро всех на точки поставят, а в горы будет первый батальон ходить. Ну, это только слухи. Полгода назад тоже говорили, что на точки поставят и  хрен поставили. А было бы совсем неплохо до дембеля посидеть в охранении полка.

На следующее утро в Рухе произошел настоящий переполох:  в полк приехали афганские комсомольцы на двух ПАЗиках с громкоговорителями на крышах. Они остановились на вертолетной площадке. Двери автобусов распахнулись и оттуда стали выходить афганские ребята и, елы-палы, девчонки! Все были одеты в униформу, вроде, церандойской. А девчонки были в юбках! В обычных юбках на армейский покрой, но, черт возьми, как привлекательны были эти «освобожденные женщины Востока!» Ротозеев посмотреть на них высыпала тьма! Когда еще увидишь столько молодых голоногих афганок без паранджи? Захрипела национальная музыка из громкоговорителя и «комсомольцы» вынесли транспаранты с арабскими буквами на кумаче. Сашка подумал, что это агитбригада приехала, но молодые афганцы стали выносить из автобусов лопаты и носилки.
- Субботник у них что ли? А я думал с концертом приехали, - недоумевал оказавшийся рядом с Саней Вовчик «Буржуй»  со взвода обеспечения. На нем были лишь штаны и солдатские шлепанцы на босу ногу.
- Слышь, Санек, ты говорят из госпиталя?
- Да, вроде.
- Ничего не привез? Могу купить.
- Не привез.
- Сорок афганий за палку шлака дам, не унимался «Буржуй».
Сашка промолчал, наблюдая за комсомольцами.
- Вообще, как там обстановка в Баграме?
- Нормализуется,  - отшутился Саня.
- Кириллов, к ротному, - донесся голос дневального и оборвал, становившийся неприятным для Саши, разговор.

Сам до конца не понял, какого хрена они сюда приехали и на сколько, - говорил ротный. – Ремонт они там, вроде, делать будут. Комполка приказал сопроводить их на тот берег и организовать боевое охранение. Поедешь ты со своими и машина этого трепача, Длинного. Ты, Кириллов, старший. Присмотрите там за ними, пока они в кишлаке разруху устранять будут.
- Сухпай брать? – спросил Саня.
- Правильно. Возьмите у старшины. На сутки. Но, думаю, есть вы здесь, в подразделении будете. По очереди с Длинным. Одна машина постоянно с комсомольцами. Все понял?
- Понял, - ответил Саня. –  С кем на связь выходить? Со штабом полка?
- Конечно, со штабом. Позывные не забыл?
- Урал.
- Урал, урал. И к девчонкам этим, афганочкам, не клеиться!

Автобусы с двумя БМПешками  сопровождения  медленно переползли через горную реку, напротив ущелья Мариштам, и  остановились на пригорке, у кишлака, в центре которого красовался большой дом с квадратными колоннами. Отсюда открывался живописный вид на Руху, ярко освещенную, появившимся из-за гор, солнцем.  Она утопала в зелени садов. В самом центре стояла высокая глинобитная башня. Метров пятнадцать, не меньше, - прикинул Саня. – Интересно кто там жил? Может мулла? И голосил с нее, наверное. А сейчас в этой, его  башне, разместились носители светлого будущего из 2-й минометной батареи. - Кого мы здесь защищаем?  И от кого?  - последние слова  Саня нечаянно проговорил вслух.
- Сань, с кем ты разговариваешь?  –  подошел к нему Длинный. – Комсомольцы спрашивают: мы двинем их охранять в кишлак?
- Здесь мы останемся. Рядом. Ротный сказал быть на броне.
Комсомольцы тем временем стали снова выносить из ПАЗиков свои лопаты и носилки. Теперь они не стеснялись солдат, как в полку, когда только приехали, а весело болтали. К Сашке и Длинному подошел бача лет пятнадцати и предложил закурить пакистанских сигарет. Паренек немного говорил по-русски и, видно было, что он хочет познакомиться, поговорить. Звали его Хасан.
- Ты в школе учился, Хасан? – поинтересовался Длинный.
- Да, - он немного запнулся, подбирая нужные слова, - Четыре лет учился. Потом большой стал. Работать стал.
-  А жениться когда будешь? Подруга у тебя есть? - Не отставал от него Длинный. – Когда у вас жениться можно?
Хасан смущенно улыбнулся  - Платить надо за мой жена.
- Ты же комсомолец!  На хрена тебе платить? У комсомольцев все общее и бесплатно!
- Нет, - недоверчиво улыбался паренек.
- Как нет? – не унимался Длинный, - Ведь при коммунизме, вообще, денег не будет. Ты что, не знал? Как  тогда за жену платить станешь?
- Зачем деньги? – втянулся в спор Хасан, - баран можно, земля можно, дрова – очень хорошо. Тоже можно.
- Нет, Хасан. Покупать жену при советской власти – это пережитки.
- Не понимаю, что это есть?
- Пережитки – это то, чего  вчера нельзя было, а сегодня можно. Пожалуйста! 
Они еще говорили, пока афганская молодежь не выгрузила весь свой инвентарь. Затем Хасана окрикнули и дали нести носилки. Комсомольский отряд в полном составе зашагал вереницей к большому дому с колоннами.
 Длинный узнал от Хасана, что комсомольцы приехали организовать здесь, на Панджшере,  свою  коммуну. Жилья брошенного много. Земли брошенной завались. А если у них возникнут трудности, в Кабуле сказали. Что  шурави из нашего полка помогут им.
- Он говорит, что они приехали надолго. Сань, полкан, точно, здесь постоянный пост поставит. Надо ротного попросить, чтоб наши машины  к ним в охранение ставил. До самого дембеля!  -  смеялся Длинный.
- Он мне говорил, что девчонок не кадрить.
- А мы не скажем. Заведем здесь себе по Гюльчатай – сказка! - подхватил Сашкин механик-водитель.
-  Им бы автоматы выдали, а не лопаты с носилками, -  сказал Игорек, водитель Длинного, пыхтя сигаретой «Охотничьи».
- Месяц продержатся, не больше. Как в пионерском лагере, а потом к мамкам попросятся! – рассуждал кто-то из ребят.
- Может и дольше, но только если меня к ним массовиком-затейником назначат, - продолжал хохмить Длинный.
Все засмеялись.
- А что? Я фокусы показывать умею, - говорил Длинный с деланно серьезным лицом.
- Какие фокусы?  Это, как факир? – гоготали бойцы, - Факир Вася Иванов!
-  С картами игральными?
Ребята так и не узнали, какие именно фокусы собирается показывать Длинный – врыв в кишлаке, черный дым и облако пыли перенесли их в другую реальность. Несколько мгновений все оставались неподвижны, а потом, как по команде, бросились к месту подрыва. Кто-то рванул с машины плащ-палатку. Саня поравнялся с механиком, прокричал ему в ухо команду вернуться к машине.  К ним навстречу уже бежали комсомольцы. Забыв все русские слова, с перекошенными от страха лицами,  они истошно кричали и махали руками. Один из них схватил Сашкину руку и потянул  за собой, рассказывая ему на фарси об ужасном, ужасном.
Оказавшись на месте, в полуразрушенном от взрыва глинобитном сарае, Саня увидел, как один афганский комсомолец тянул за обе руки из завала другого комсомольца. Подорвался  Хасан. Весь в пыли и крови он тихо выл. Длинный перетянул брючным ремнем его искалеченную ногу, чтобы остановить кровь. Затем его уложили на плащ-палатку и торопливо, но неловко понесли к машинам. Сашка с Длинным несли  раненого Хасана спереди, а два комсомольца  не  попадали в шаг  сзади. Все строители светлого будущего, побросав  лопаты, толпились рядом, но не помогали, а только мешали. Девочки то голосили, то, зачем то, ругали ребят. Может, потому, что именно они выбрали этот злополучный кишлак для воплощения идей Карла Маркса, светлая ему память  –  бля, как неудобно… плащ-палатку тащить, - думал Сашка, подтягивая на плечо свой угол плотной материи.
Вдруг, раздался, ломающий перепонки,  хлопок. И  Саня увидел темноту.
- Что это было? – подумал он.  И сама эта мысль показалась ему вязкой, как патока.
- Что со мной? … Я ранен?  … Я убит? Он слышал тягучие, приглушенные голоса, будто, из проигрывателя на малой скорости. Потом все стихло.
Когда подъехала БМП, то загружать пришлось уже пятерых. Все произошло очень нелепо: афганский комсомолец, тащивший плащ-палатку сзади, зацепил ногой растяжку с гранатой. Его и Хасана убило осколками, а Саню, Длинного и  второго афганца тяжело ранило. Также осколками чуть посекло двух или трех коммунаров. Уцелевшие комсомольцы еще долго лежали на земле и  боялись пошевелиться. Молча они смотрели, как шурави укладывали в пехотные люки тела погибших и тяжелораненых. Только, когда обе БМПехи скрылись из виду, коммунары, растеряв весь инвентарь, быстро попрыгали в автобусы и в этот же день отбыли обратно, в Кабул. Вот такия дела.
                ***
Когда Сашка очнулся, то увидел над собой часто вращающиеся лопасти вертолета. Рядом были его комбат, нач.штаба полка,  майор медицинской службы и еще два или три офицера. Лица у всех были серьезные и немного растерянные. Комбат увидел, что Саня открыл газа, склонился к нему к нему и сказал что-то ободряющее. Саша ничего не разобрал – шум от винтов оглушал его.
- Куда меня? - спросил Сашка, имея ввиду, ранило.
- В госпиталь,  Кириллов, - крикнул ему в ухо комбат.
- Я ведь только вчера из госпиталя, подумал он. И был не уверен, что только один день прошел после приезда, а не больше.
Незнакомые бойцы подняли его носилки и впихнули на борт. Дверь захлопнулась и машина, почти сразу, начала взлетать.  Саня снова провалился в пустоту.
                ***
 На площадке  еще оставались комбат и нач.штаба полка.
- Сергеич, не я этот  бл…дский субботник придумал! Дали приказ сопроводить и охранением обеспечить – мы обеспечили..и сопроводили, дл..дь, на тот свет двоих! И трое раненых!  Всегда хотел понять, что они там, в Кабуле  нюхают. Один твой, вроде, пришел в себя? Надо, обоих представить к ЗБЗ, если выживут и к  Красной Звезде, если помрут.
- Надо по Красной Звезде, в любом случае. Мальчишки -  молодцы – бачу раненого выносили и сами попали под раздачу. Потом, это мои сержанты, со второй роты.
- Мои, твои…  Ну не начинай,  –  усмехнулся нач.штаба. – Хорошо, завтра отправлю представление на две Звезды.
                ***
Еще раз в себя Саня  пришел в вертолете. Боль была такой сильной, что Сашка не понимал  куда, именно,  его ранило. Вроде, ниже пояса. – Что ж, выше пояса я из титана! Все досталось жопе. Он повернул голову к иллюминатору и увидел Длинного, который лежал тут же рядом, на полу вертушки. Длинный плакал.
- Зачем ты плачешь? – спросил Саня, но тот его не слышал.
Длинный смотрел в потолок и шевелил губами, а из глаз его текли слезы.  - Матерится или молится, - подумал Саша.
 – Не плачь, Длинный. Все будет хорошо. - Знаешь, мне один хирург из госпиталя рассказывал, если раненый плачет,  значит, обязательно, выживет. Примета такая…врачебная. 
Вертушка зашла на разворот, ее борт наклонился и,  в иллюминаторе показались белоснежные вершины гор. Освещенные солнцем, они сверкали, как огромный драгоценный камень.
               
                - О, южные горы,
                Отторгнут от вас,
                Чтоб вечно их помнить,
                Там надо быть раз…