Доминанта. Глава первая

— Мама! Мама! — прозвенел чей-то голосок, возвращая Ананда из беспамятства в реальный мир. И сразу ожили другие звуки: шорохи ветра в невидимых кронах, чириканье какой-то птахи, монотонное жужжание шмеля.
Он приподнял голову, огляделся. Сверху шатёр из еловых лап. Вокруг в метре от жёсткого дощатого ложа неровные, сочащиеся влагой земляные стены. На левой стене расплывчатые, подрагивающие пятна света. Где я? В памяти всплыло свисающее с крыши вагона одутловатое лицо какого-то мужика, радостно орущего: «Попался, голубчик!» Панический страх быть схваченным. Ноги пружинят, подбрасывают тело вверх и в сторону от рвущего клубы паровозного дыма поезда. На мгновение оно зависает в воздухе. Удар... Резкая боль в шее, в правом бедре. И всё… Поймали? Значит, я снова в лагере? Но эти земляные стены, голос ребёнка…
Снаружи зашуршали чьи-то шаги, лапы елей раздвинулись, и пространство подземного жилища залило солнцем.
Ананд зажмурился. А когда, подслеповато щурясь от избытка света, вновь открыл глаза, увидел небо и обрамлённое белой косынкой мягкое округлое женское лицо. Встретившись с ним взглядом, незнакомка тотчас исчезла. Снова зашуршали шаги. Спустя несколько секунд женщина вся целиком — в сшитом из мешковины платье, в резиновых сапогах — сошла с небес по каменным ступеням вниз, улыбнулась и негромко произнесла:
— Вот мы и очнулись.
Тут же присела на край ложа, приложила ко лбу страдальца влажную, холодную ладонь. Потом, слегка отстранившись, свернула в рулон укрывавшую тело рогожку, положила её на что-то позади себя. Расстегнув пуговицы, стащила с тела Ананда потную, порванную в нескольких местах рубаху, прижалась ухом к груди, замерла на минутку, распрямилась и, глядя ему в глаза, приободрила:
— Небольшой жар есть, но сердце бьётся ровно, хрипов в груди нет, а раны твои и синяки мы быстро вылечим. Будешь жить!
— Где… я? — разжав опухшие губы прошептал Ананд.
Сверху появилось миловидное лицо девочки-подростка. В её больших миндалевидных глазах читалось любопытство.
— Мама, можно я спущусь к вам?
— Сбегай к ручью, Настенька, принеси водицы, — откликнулась незнакомка и вновь обернулась к Ананду. — Разве можно сигать с поезда против его хода?
— Где я? — повторил вопрос Ананд.
— В келье.
— В мо… на… стыре?
— Почти. Прошлое лето здесь монашка из Покровского монастыря укрывалась, не то сумасшедшая, не то прозорливица. В народе говорят, будто бы ученица Ксении Рыбинской. Слыхал про такую?
— Нет.
— Как-нибудь расскажу. Досифея, так нашу монашку зовут, прошлой осенью покинула эту келью, чтобы прислуживать в Ларионовской своей наставнице — та в годах, да и ослепла совсем. А недавно пошли слухи, что скоро опять в наших краях объявится. Сам-то ты из каких мест будешь?
Ананд задумался. Вспомнил подробности побега. Честно и откровенно открыться  опасно, а никаких легенд заранее он не составил, да и врать не любил. На лбу выступила испарина, заныли ушибленные бедро и шея. Он закрыл глаза.
— Принимайте воду, — раздался сверху голос Насти.
— После расскажешь, не напрягайся, — успокоила беглеца незнакомка. Встала, приняла ведро с водой, сняла со своей головы косынку, намочила, приложила ко лбу страдальца и, обратив лицо вверх, дала дочери новое задание: — Настенька, помощница моя, передай сюда нашу сумку, а сама походи окрест, насобирай хвороста для костра и грибов поищи, чтоб пообедать всем хватило.
Минуту спустя, когда большая холщовая сумка разместилась в келье возле дощатого ложа, женщина вновь склонилась к Ананду:
— Не бойся, я не собираюсь тебя сдавать НКВД. В бреду ты много чего наболтал про лагерь, про охранников, я поняла, что ты беглый, поэтому мы с Настей и спрятали тебя здесь, подальше от чужих глаз. Давай теперь знакомиться. Меня Надеждой звать. Фамилия — Яковлева. Студентка Ленинградского университета. Приехала сюда, чтобы дочь с собой в Питер забрать и маме помочь с переездом в другую деревню. Да и на зиму заготовки надо делать: грибы, ягоды, травы… Случайно видела, как ты из поезда летишь под откос. Подбежали с Настей, думали, насмерть расшибся, но, слава богу, обошлось. Теперь твоя очередь: кто ты, как, почему…
— Чандра… кант Вен… ката Раман, — представился Ананд и, превозмогая боль, улыбнулся, предвкушая реакцию этой маленькой женщины на столь странное для русского уха имя.
Она никак не отреагировала.
— Я… индус, — пояснил он спустя пару минут и с короткими интервалами продолжил: — Выучил русский и пришёл в вашу страну, чтобы строить с вами самое прекрасное во вселенной общество*. Но не имел при себе удостоверяющих личность документов. Думал, у вас по-ленински давно покончили с паспортами**. Меня арестовали в Сталинабаде, приняли за какого-то беглеца, били, чтоб сознался. Я "сознался". Беглеца потом поймали, но меня не освободили, а переслали из Таджикистана в Волгострой. В лагере прозвали Анандом***. Можешь и ты меня так звать. Это имя проще произносить, и у него вибрации хорошие, тёплые…
Он снова смолк, а когда собрался было продолжить рассказ, Надежда, видя, как трудно ему даётся каждое слово, приложила палец к губам и остановила:
— Достаточно. К вечеру синяк с губы сойдет — доскажешь. Твоя ссылка на Ленина, ратовавшего за отмену паспортов и предоставление всем и вся свободы передвижения, сегодня звучит упрёком нынешней власти. Так что об этом больше нигде не упоминай. А сейчас для тебя главное — подлечиться, встать на ноги.
Она раскрыла сумку, достала кусочек хозяйственного мыла, две маленькие клеёнки, множество разноцветных тряпочек, несколько листьев подорожника. Обмакивая тряпочки в ведро с водой и намыливая, мягкими, нежными движениями помыла лицо Ананда, пораненные губы, грудь. Подложила под синяк на шее смоченный в холодной воде и сложенный в несколько слоёв тампон из марли, а снизу клеёнку. Вынула из сумки большое лоскутное одеяло, накрыла им верхнюю часть тела и руки. Затем осторожно сняла с Чандраканта Венката Рамана брюки, продезинфицировала мыльным раствором порезы и синяки в нижней части тела, наложила на ранки листья подорожника, поставила холодный компресс на распухшее правое бедро.
— Ты не смущайся, — произнесла она, когда Ананд, мешая ей, застенчиво скрестил ноги. — Принимай меня за доктора. У нас в университете все девочки, помимо лекций и семинаров, проходят курсы оказания первой помощи.
Закончив процедуры и расправив одеяло поверх тела пациента, она взяла в руки его брюки, осмотрела.
— Придётся тебе до завтрашнего утра побыть без брюк и рубашки. Я заберу всё с собой: постираю, проглажу от блох, поставлю заплатки.
— Холодновато тут будет… голенькому, — пожаловался Ананд.
— Потерпи немного, — Надежда подоткнула под него одеяло. — Это от компрессов холод идет. Без них никак нельзя. Но здесь в углу кельи полно камней. Настя придёт, разожжём костер, прокалим камни на костре и обратно в келью занесём. Они потом долго тепло отдавать будут — согреешься. А вечером ещё горячих камней подложим, чтобы ночью не замёрз.
Ананд закрыл глаза.
— Правильно, — похвалила его Надежда. — Поспи немного, а я наверх пойду. Хорошо?
— Побудь ещё чуть-чуть. Я полежу с закрытыми глазами, а ты говори, говори…
— Что говорить?
— Не знаю…
— Мама! — раздался снаружи голос Насти. — Я всё принесла. Можно теперь к вам спуститься?
Надежда встала, сняла со лба Ананда ставшую почти сухой косынку, провела пальчиками по его щеке:
— Я поднимусь наверх разведу костёр, обед приготовлю, а ты пока с Настей пообщайся — без её помощи я бы тебя сюда не затащила. Потом вместе перекусим. Горячие грибы, да с печёной картошечкой — вмиг согреешься, и сил прибавится.
Он открыл глаза, улыбнулся.
Она поднялась по ступенькам наружу. В келью тотчас спустилась тоненькая, с синеватыми прожилками на руках, светловолосая девочка-подросток в домотканом коричневом платье и в таких же, как у матери, чёрных сапожках. Оглядевшись по сторонам и не найдя, куда присесть, она неожиданно предложила всё ещё продолжавшему улыбаться бывшему зэку:
— Давайте я вам песню спою!
— Ну, пой, — согласился тот.
Пройдя в угол кельи, где было чуть попросторней, и повернувшись лицом к Чандраканту Венката Раману, Настя громко, размахивая в такт мелодии руками, запела:
— А ну-ка, песню нам пропой, весёлый ветер!
Весёлый ветер!
Весёлый ветер!
* * *
После обеда Надежда ушла с дочерью в деревню, оставив рядом с ложем пациента ведро с холодной водой и несколько чистых полотняных лоскутков, чтобы тот смог самостоятельно менять компрессы. Горячие камни в келью решили пока не заносить, воздух и без того основательно прогрелся струящимися сквозь просветы в листве солнечными лучами. Ближе к вечеру она обещала ещё раз навестить горемыку и тогда уже подумать, как быть дальше.
Оставшись один, Ананд некоторое время лежал неподвижно, иногда проваливаясь в сон. Наконец почувствовав себя достаточно отдохнувшим и окрепшим, осторожно пошевелил пальцами ног, рук, согнул и разогнул колени и, определившись, что это ему под силу, приподнялся на локтях. Мысленно прошёл сознанием по всему телу, отметил болевые места, принял боль как временную неизбежность и сел на своём ложе с выпрямленной спиной в позу Лотоса.
Неделю назад у него не было мыслей бежать из лагеря. Вообще не было никаких планов на будущее: вся мыслительная деятельность сводилась к заботам об удовлетворении насущных нужд. И лишь по вечерам в бараке он шептал мантры на санскрите. Перечислял имена великих гуру и мастеров: бессмертного неподвижного господа Нараяны; рождённого из лотоса Брахмы; господа Кришны; спасителя Шанкарачарьи и других. Мысленно преподносил каждому из них благовония, фрукты, огонь камфоры, цветы, благодарил за то, что помогают ему пройти через невзгоды, клал поклоны. Просил небесных покровителей и далее защищать его душу от уныния, а тело от немощности. Потом пел баджаны и всегда завершал любимой, в которой рефреном звучали слова: «А-нанда, на-нда, на-на-на, А-нанда, на-нда, на-на». Изнурённые полуголодным существованием, холодом и каторжным трудом, зэки вслушивались в непонятные слова древнейшего из языков и на периферии сознания ощущали, что не всё в этом мире плохо, что есть какой-то свет в каждой живой душе — и у троцкиста, и у раскулаченного крестьянина, и у гонимого за веру пастыря православной церкви. Охранники, избив пару раз для порядка Чандраканта, более не препятствовали «этому чокнутому индусу» бормотать в бараке на непонятном языке. Они же и прозвали его Анандом.
В этот раз поблизости не было ни охранников, ни товарищей по бараку, и Чандракант произносил мантры громко, как когда-то у себя дома в Индии. После завершения обряда погрузился в медитацию, меняя мудрами потоки целительной энергии в теле и соединяя их с потоками энергии Вселенной.
Когда Надежда вернулась навестить своего пациента, тот, закутанный в одеяло, неподвижно сидел на брёвнышке у потухшего костра рядом с входом в келью и улыбался.
— Ты сумасшедший! — накинулась она на него. Поставила принесённую с собой корзину на траву, подошла вплотную к Ананду и, сбавив тон, тихим голосом, как малому дитя, пояснила:
— Тебе надо лежать. Так доктора нас учили. Предоставь все заботы мне и будь послушным.
Он медленно поднялся в рост, подоткнул плотнее одеяло на поясе, сложил ладони на уровни сердца в «намасте» и склонился перед ней в поклоне:
— Ты мой добрый ангел. Позволь припасть к твоим стопам.
Прежде чем Надежда успела сообразить, что к чему, он, распростершись всем телом на земле, ткнулся лбом в носки её сапог.
— Не смей этого делать! — она в ужасе отступила назад.
Ананд приподнял голову. Она опустилась перед ним на колени и заставила распрямить спину.
Несколько минут они без слов смотрели друг другу в глаза. Чандракант протянул своей спасительнице ладони. Она, поколебавшись, вложила в них свои маленькие ладошки. Оба замерли. Сначала у неё, а потом и у него на ресницах задрожали слёзы. Не сговариваясь, они закрыли глаза, склонились друг к другу и обнялись. Спустя некоторое время она приподняла голову и отклонилась от его плеча. Он тоже распрямился и стал искать в её глазах подтверждения испытываемых им чувств, но Надежда не поднимала ресниц, а когда подняла, лишь мельком взглянула на него, снова опустила глаза долу и тихо произнесла:
— Удивительно, но мне кажется, что я знакома с тобой целую вечность. Но… — она немного помолчала, потом осторожно взяла его ладонь, положила себе на колени, раскрыла и, проведя по ней пальчиком, как бы ставя черту, закончила фразу, — но это не так, да и ты меня совершенно не знаешь.
— Неправда, — возразил Ананд. — Я знаю, что ты посланный мне небесами ангел, самая добрая и самая прекрасная из небожительниц.
Коснувшись пальцами её ладони, он пригнул к ней голову, намереваясь поцеловать запястье, но Надежда, отдернув руку, резко поднялась: — Не делай этого! Рано или поздно ты узнаешь такое обо мне, что раскаешься во всех сказанных тобой комплиментах и с презрением отвернешься.
— Ни словами, ни сплетнями невозможно затмить то, что услышано в тишине, — вновь попытался настоять на своем Ананд.
— Может, и так, — она, расправила смятое платье. — Но мне спокойнее, когда сердце и разум не противоречат друг другу. Пересядь на своё место.
Ананд, опираясь на руки, послушно пересел с травы на брёвнышко.
Спустя некоторое время Надежда разожгла костер, подвесила над ним помятый алюминиевый котелок, закипятила воду, бросила внутрь цветы иван-чая, листья мяты. Пока травы настаивались, запекла в углях картошку и корешки каких-то растений.
Ужин прошёл в молчании.

* Рабиндранат Тагор видел в Советской России «утреннюю звезду, возвещающую зарю новой эры». Джавахарлал Неру писал, что в СССР закладывается фундамент той цивилизации, к которой должен двигаться весь мир.
** В. И. Ленин в 1903 году писал о паспортах: «…чтобы в России были уничтожены паспорта, чтобы ни один урядник, ни один земской начальник не смел мешать никакому крестьянину селиться и работать, где ему угодно. Русский мужик настолько ещё закрепощён чиновником, что не может свободно перевестись в город, не может свободно уйти на новые земли. …Разве это не крепостная зависимость? Разве это не надругательство над народом?» // Ленин В. И. ПСС. М., 1967. Т. 7. С. 169.
*** Ананд — счастье (санскр.)

Глава вторая - http://proza.ru/2021/05/21/233