Вспоминая маму

Безмолвная кладбищенская тишина, снежок лежит на гранитных плитах, искусственные цветы – ромашки у отца и розы у мамы, как они любили. Смотрят с постамента отец и мать, как живые. И мамины глаза – большие, как была большой ее душа, с искорками великой материнской любви.

...Болячек у мамы было много – «история болезни» выглядела как томик Толстого. Щитовидка и гипертония были наследственными, потом диабет, приобретенный в годы перестройки. Тогда моим родителям пришлось уехать из солнечного города в Средней Азии, где все было отлажено и хорошо устроено, в российскую глубинку, где маме пришлось вспомнить тяжелый крестьянский труд, приспосабливаться к деревенской жизни и новым людям, не всегда таким же открытым и добросердечным, как она.
 
Здесь папу «сглазили», точнее споили – он словно сорвался с катушек и гнобил жену, иногда побивая, как местные мужики. Верь не верь, но мистика во всем этом была – прожив много лет душа в душу, вырастив нас, дочерей, дождавшись внуков, здесь, в тамбовской деревне, он вдруг совершенно непонятно, необъяснимо, в один отнюдь не прекрасный день изменил отношение к жене непонятно за что. В каком-то дурном сне пригрезилось ему, что мама ему раньше изменяла. Это было настолько нелепо, необъяснимо, дико, ведь жизнь нашей мамы прошла на глазах у нас, дочерей, она каждую свободную от работы минуту была с нами, в семье. Именно тогда мама как-то резко постарела.
 
Я забрала маму, и она последние годы жила в моей семье. Увы, отец стал причиной маминой болезни – диабета, который, конечно, сократил годы ее жизни. А что отец? Он никогда не попросил прощения у мамы, никогда больше не захотел ее вернуть, никогда не раскаялся, как мы с сестрой ни старались. Во всем остальном он был нормальный человек – любил нас, дочерей, обожал внуков, много работал и много читал. Позже он продал дом в деревне, где, по словам самих сельчан, «жили одни колдуны», и переехал к нам поближе, купив домик теперь уже в самарской глубинке.
 
Была ли это действительно «порча» или психическая болезнь, развившая в годы сильного пьянства, нам неведомо. Но мама отца простила и никогда не препятствовала нашим поездкам к нему. Конечно, она очень страдала, ведь она любила отца, хотела быть с ним рядом (он жил в полутора часах езды от нашего города), помогать ему на огороде, готовить пищу, заботиться о его здоровье, которое подкосили годы и лишения. Но отец и слышать об этом не хотел. Он умер раньше мамы – онкология желудка. Умер в страшных мучениях. Мне кажется, что его мужественный уход, величайшее терпение, с которым он принял предсмертные муки, искупили его вину перед мамой. Хотя она и так его давно простила.
 
Как она переживала за него, сколько слез выплакала, сколько раз порывалась поехать к нему в больницу и дежурить у его постели – мы остановили ее. В эти горькие минуты мы с сестрой были у его больничной койки. А мама ходила в Храм и молилась, молилась… Она прожила год после смерти отца – сама была больна давно и неизлечимо.
 
Диабет коварен тем, что исподволь разрушает все внутренние органы, процесс заживления каких-то болячек затягивается, а то и вовсе не наступает. Сначала мама пережила инсульт – у нее отнималась одна сторона лица и тела. Но депрессии, рефлексии ей были несвойственны. Она была борец по жизни! Упорство, упражнения, вера, жизнелюбие – и у мамы все восстановилось, только один глаз после болезни стал менее подвижен, чем другой, и то если внимательно всматриваться.
 
Однажды мама заметила кровь, когда ходила в туалет. Мы испугались. Это была язва. Нужно было оперировать, но при мамином диабете операция была противопоказана. И снова мама в больнице, и снова послушно выполняет все назначения врача, и снова ее спасает любовь – к нам, внукам, жизни! Маму «подлатали», и она снова была с нами.
 
А диабет требовал все новых жертв – у мамы ухудшилось зрение, и она уже не могла много читать и писать свои прекрасные письма. К куче разноцветных таблеток (она записывала, во сколько и какие принимать) прибавились капли для глаз.

А потом – удар под дых: онкология грудной железы. Маме удалили правую грудь. Она подкладывала подушечку, которую сшила сама. И жила!

Более светлого и жизнелюбивого человека я не встречала никогда. Жила каждый день как последний, радуясь солнышку, снежку, дождику, вьюге – любой погоде. А ведь она знала, что болезнь не ушла, а всего лишь дала ей передышку, что теперь щупальца рака пожирают другую грудь. Но теперь удаление уже не поможет. Врач сказал ей об этом тет-а-тет перед выпиской. Мама знала об этом, но ничего не сказала нам – дочерям. «Сколько годков еще поживу?» – спросила у врача.
 
Целых пять лет – это был сказочный подарок! Мама вставала рано, делала зарядку, упражнения для глаз, потом сама капала себе капли, принимала горсть разноцветных таблеток, готовила завтрак – чаще всего пресная каша и чай. Как бы строго она ни соблюдала диету, сахар в последние годы оставался очень высоким. «С таким сахаром не живут», – шутила она. Иногда в дни застолий, торжественных дат она позволяла себе съесть кусочек торта или конфетку. «Ну очень хочется», – говорила виновато, при этом на лице было такое блаженство, что становилось стыдно за нас, капризных в еде и пресыщенных.

Потом мама приводила себя в порядок – до последних дней она оставалась женщиной – подкрашивала глаза, их блеск не затмили ни болезни, ни капли, только цвет (каре-зеленый) чуть потускнел, словно выгорел на солнышке. От мамы всегда так хорошо пахло – она любила духи, красивую одежду.
 
Были у нас и ссоры. Я не любила мамину уборку квартиры. Мой паркет она мыла мокрой тряпкой, словно это были дощатые полы в деревенском доме. В результате с него сошел весь лак, дощечки оголились, потускнели, в некоторых местах даже почернели. Мой паркет был «убит». Сейчас я думаю, какие же это мелочи! Ну, посмеялась бы – и все, лишь бы она была с нами.

Мама не любила зиму. Может быть потому, что детство ее пришлось на военное время, когда были одни валенки на двоих, а то и троих (всего их было шестеро), и голод, когда в морозы особенно хотелось есть, а нечего. Она рассказывала, как по очереди гуляли с сестрой, как катались с горки на санках, получая свою порцию дикого восторга. Приходили мокрые, просыхали на печке. Дружные были в детстве и потом, когда выросли, все помогали друг другу, ездили в гости.
 
Мама любила лето. Наверное потому, что большую часть жизни провела в жаркой Средней Азии, куда приехала с мужем (моим отцом) искать свое место под солнцем, попутно «строя социализм», «неся образование в массы». Здесь у нас появился свой домик с двориком, здесь родилась я, а потом и моя сестра. Соседями по улочке были таджики, узбеки, русские, татары, немцы, евреи, корейцы…
 
Мама работала в такой же многонациональной школе, точнее интернате, отдавая детям из неблагополучных семей частицу своей щедрой души, своего доброго сердца. Эти дети смотрели на меня немножко с завистью, ведь у меня была такая красивая, умная мама, был красивый, сильный отец, уютный домик с двориком, фруктовым садом и топчаном, на котором мы спали летом под открытым небом, была собака овчарка Альфа. А у них не было.

По-разному сложилась жизнь маминых воспитанников, но то, что она вложила в них – доброе отношение к миру, веру в свои силы, в то, что они сами хозяева своей жизни – думаю, очень помогло им в жизни. Я уже не говорю о том, что она научила их грамотно писать, заразила любовью к литературе. Многие потом поступили в институт и стали учителями русского языка и литературы, как мама. Дружба с этими детьми не прекратилась и после того, как мама перешла в другую школу.
 
Болезненным был этот переход. Здесь дети были другие – сытые, избалованные – школа считалась элитной. И коллеги встречали «по одежке». Но у мамы был всегда отличный вкус, спасающий ее более чем скромный гардероб от нападок. Через недолгое время мама и здесь сумела завоевать авторитет и коллег, и учеников, к ней ходили на открытые уроки со всего города, приводили студентов на стажировку.

…День рождения моей мамы (5 июня) ну прям по соседству с Пушкиным (6 июня). Оба под знаком Близнецов. Может, потому она так его обожала, походила на него какой-то солнечной артистической природой, открытостью людям, щедростью души.
 
Именно маме я обязана первой книгой, первыми стихами Пушкина, которые выучила очень рано («У лукоморья дуб зеленый»), любовью к чтению, ее колыбельным я обязана своей музыкальностью, унаследовав ее чудный голос, правда, у меня он чуть слабее. А пела мама всю жизнь, до последних дней. Все наши семейные торжества сопровождались пением – Есенина, романсов под аккорды пианино, песни военных лет или советские – под аккордеон. До сих пор поем с детьми «Журавли» Гамзатова, но так слаженно и красиво, как с мамой, в два голоса, уже не получится.
 
Когда слышу Анну Герман «Мы долгое эхо друг друга», наворачиваются слезы. Эта песня для меня – воспоминание о маме. В дни болезни, ее последние дни, голос ее сел и был чуть слышен, но мама все равно пыталась подпевать: «Мы память – память, мы память – память, мы добрая память друг друга»… Она очень старалась, но вместо ее чудного грудного сильного голоса, которые специалисты назвали бы «меццо-сопрано», раздавался лишь шепот. Первый раз видела маму плачущей…

Маме я обязана своими успехами в школе, особенно по языку и литературе – ее предметам, тому, что лучше всех писала сочинения, выигрывая конкурсы, что легко поступила в институт. Ей я обязана и талантом своей дочки – унаследованной от бабушки музыкальностью. Внучка стала пианисткой.

Мама была красивая женщина с тонкими чертами лица, один художник назвал мамино лицо «иконописным». Но сама она не верила, когда ее называли красивой, считая нос слишком длинным, губы слишком тонкими.
 
Мама всегда была мне другом. Она не лезла в душу с расспросами, не контролировала каждый мой шаг, как делают многие родители. Она дала мне личную свободу, когда та мне понадобилась. Не стала удерживать в родном гнезде, когда птичке захотелось вылететь, чтобы посмотреть мир, поискать свое место под солнцем. Думаю, что она очень скучала и переживала за меня, но понимала, что это необходимо для моего взросления.

Меня поражало мамино отношение к людям, ее умение слушать людей, слышать их тревоги, радоваться за них – сопереживать им. В ней абсолютно не было чувства зависти ни к кому и никогда!

Последние мамины дни не были безоблачными, как не может быть веселой старость и болезни. Помню, как через два года после операции мы пришли на контрольный прием к онкологу, как я с трепетом ждала выхода мамы. Она вышла веселая. «Что сказал врач?» – «Поживу еще». Как мы были рады даже такому ответу. Туда мы плелись – кто не знает дорогу в этот корпус «обреченных»… Когда я привела маму, поставив в очередь в регистратуре, я с ужасом глядела эту толпу людей, как их было много и не все старые.
 
А возвращались мы уже с другим настроением, чуть ли не вприпрыжку бежали. В двух метрах от остановки бойко шла торговля китайским товаром, мама увидела шлепки, которые ей понравились – мягкие для ее больных ног, на пружинящей подошве, словно массажирующей стопу, коричневого цвета. Но именно у этих шлепок не было парного размера. И тогда мама купила шлепки разного размера, на один см больше другого. Никто не замечал! Мы так смеялись и радовались, как дети.

Но отпущенный маме срок – пять лет – заканчивался. Чуда не произошло – рак пожирал оставшуюся грудь. Операция была на этот раз бесполезной, да и не выдержал бы истощенный диабетом организм. Похоронив отца год назад, помня, как он метался на казенной больничной койке, где ему мало чем могли помочь, мы решили, что мама останется дома. Она сама так захотела.
 
Процесс угасания происходил стремительно. Помню мамину желтизну, сухую кожу, тусклый цвет глаз, ее деликатность, когда пришла врач, на что та ответила: «Ну что вы, молодым сами лень дойти до поликлиники – это обидно, а вы же так больны…»

Насколько мама больна, врач говорить не стала, с сочувствием осматривая мамин раздутый от водянки живот. Откачивание лишней водички принесло маме только ухудшение. Вместе с водичкой ушли последние силы. В одну ночь она упала с постели, видно, хотела в туалет, внук положил ее на свой более низкий диван. Но в сознание она уже не пришла. Я была рядом, когда из приоткрытого рта мамы словно вылетела пробка, что-то булькнуло – и жизнь замерла. Наверное, это устремилась ввысь ее душа, оставив бренное состарившееся тело.
 
…Ушел еще один человек – со своей уникальной судьбой, унося в могилу историю своей жизни. Никогда уже мама не расскажет, как она училась, как любила, что чувствовала. Как же мало я слушала тебя, мамочка! Как отнекивалась занятостью, когда ты хотела поделиться, рассказать что-то важное для тебя. И, наверное, для меня. Теперь уже никогда не узнаю. Прости меня, мамочка!
 
«Только вы не плачьте, когда меня не будет, дочки, – говорила она нам, убитым горем дочерям. – Я пожила хорошо, до 75 лет дожила, у меня все было – дочки есть, внуки». Так и ушла – тихо, скромно, стараясь даже в минуты болезни приносить всем как можно меньше хлопот и страданий.
 
Пока жива мама, мы – дети, а после – взрослые. Мамы не хватает и сейчас, спустя уже многие годы после ее смерти. Никто не пожалеет, не погладит по головке, не даст мудрый совет, а он так бывает нужен. Грусть по маме в сердце присутствует всегда, но это светлая грусть.

Мы – долгое эхо друг друга…