Секс в царской России

Продолжаю знакомить своих читателей с особенностями быта, уклада жизни и вообще с традициями и обычаями крестьян Российской империи. Оговорюсь, что, допустим, в Сибири или на Русском Севере, некоторые моменты вполне могли отличаться. Может быть даже кардинально. В данном конкретном случае речь пойдёт о крестьянах Средней полосы России.

Документальный источник, на который я буду опираться, называется "Жизнь "Ивана". Очерки из быта крестьян одной из Чернозёмных губерний". Эта книга была издана Русским географическим обществом в 1914 году, а написала её этнограф Ольга Петровна Семенова-Тян-Шанская.

Я уже не первый раз обращаюсь к данной книге, так как это просто уникальный источник правдивой и не предвзятой информации.

Но давайте уже приступим к заявленной теме. И первое, что хочется сказать по данному поводу, это то, что большинство из нас, современников, уверены, что в XIX веке люди были куда более строгих нравов, чем сегодня. Мы искренне считаем, что чем раньше, тем строже была общественная мораль и порицание. Благодаря патриархальному укладу, влиянию на людей Русской православной церкви, семейным скрепам и т. д.

Однако же, как выяснилось, всё было совсем не так, как мы себе сейчас представляем. И мужчины, и женщины крестьянского сословия позволяли себе довольно много. Причем, как до свадьбы, так и после.

Профессионального paзвpaта не существует, но очень легко купить всякую бабу деньгами и подарком. Одна баба очень наивно признавалась: «Прижила себе на горе сына и всего-то за пустяк, за десяток яблоков!»

Бабы и девки очень любят ходить за яблоками в сады к съемщикам. Яблоки покупаются или, лучше сказать, меняются на яйца, а иногда на самоё себя… Нынешним летом был такой случай, что двадцатилетний караульный яблоневого сада uзнaсuлoвaл тринадцатилетнюю девочку — и мать этой девочки (очень, правда, бедная) помирилась с обидчиком за 3 рубля.

Тут стоит оговориться, что крестьянские браки вообще были очень ранние. Иногда женились и выходили замуж даже в 15 лет.

Какие требования предъявляли в ту пору девушки (девки) к парням (малым) и наоборот?
...Наибольшим успехом у девок пользуются те малые, которые «чисто ходят», то есть имеют жилетку, пиджак, сапоги бутылками и хороший картуз. Действует также на девок уменье играть на гармонике, некоторые словца «вежливые или игривые» (теперь уже у нас каждую девку называют «барышней» на улице), и, пожалуй, некоторая ловкость.

Девка должна быть «умная, здоровая, рукодельная и смирная». «Работать куда ее ни ткни». Бывает, впрочем, что какие-нибудь 15-25 рублей, даваемые отцом «за девкой», заменяют и здоровье, и ум, и доброе поведение…

«Никудышняя девка» — это такая девка, которая плохо прядет, плохо ткет, плохо работает в поле. Некоторые девки «злые», «карахтерные». Другие — «добру хитры», третьи — «рacпyтныe», «шлюxu».

...Женщины в нашей местности безусловно красивы, рослы и лет в 15-16 недурно сложены (после 16-ти фигуры у них портятся, благодаря тяжелой работе). Чем раньше выходит замуж девушка, тем скорее она приобретает отцветший, изможденный вид.

Наиболее распространенный тип — это очень правильные лица с темно-серыми (иногда удивительно красивыми) глазами, темными бровями и ресницами и темными волосами. Кожа смугловатая. Настоящие блондинки чрезвычайно редки. Чаще попадаются черноволосые, черноглазые женщины.

Но самые красивые женщины не считаются среди крестьян таковыми. Вообще при выборе невесты или любовницы крестьянский вкус совсем не сходится с нашим. Нам нравятся строгие или чистые линии и очертания, а всякий мужик предпочтет дебелую, расплывшуюся девку или бабу.

Ещё один весьма распространенный стереотип заключается в том, что мы с вами считаем, что в крестьянской среде все вопросы с выбором жениха или невесты решали исключительно родители или главы семейств. Оказывается (и для меня это было тоже открытием), что уже в конце XIX века в Черноземных губерниях часто всё происходило куда более лояльно и демократично. Хотя были и традиционалисты, конечно.

В некоторых деревнях еще до сих пор держатся обычаи «просватывать» совсем маленьких девочек (лет 12 — 14) за соответствующих им по возрасту мальчиков. Теперь уж такие сговоры нередко расстраиваются, когда жених и невеста делаются взрослыми. А нет, так в 14-15 летняя «невеста» и 16 летний «жених» начинают сожительствовать вместе до своего совершеннолетия. Случается это, разумеется, после какой-нибудь «улицы».

Что такое упомянутые «улица» и «круги»?
По смыслу, это те же танцы или дискотека, если хотите.
На "улицу" собираются девки со всей деревни и отчасти молодые бабы, особенно такие, у которых мужья в отсутствии. Бывает это обыкновенно уже в сумерки. Начинают с какой-нибудь протяжной или круговой песни. Приходят не только свои, деревенские, но и из других деревень. А если поблизости деревни находится барский двор, то барские батраки одними из первых являются на улицу, вместе со стряпухами, скотницами и т. п. Являются с гармошками или дудками, под звуки которых по позднее, уже разгулявшись, пляшут.

Чем дальше в ночь, тем меньше становится круг. Под звуки гармошки пляшет какой-нибудь один, а то и два «зарядившихся» в потайном шинке малых, а остальные «с теми, кого любят» расходятся по кoнoплям, кустам, за риги…

Кроме того, вместо "улицы" в холодное время года проводились "вечорки". Они происходили уже не на свежем воздухе, а в помещении.
...Девушки сговариваются с какой-нибудь вдовой или одинокой солдаткой, и та за освещение (1 или 2 фунта керосину) пускает их в свою избу. В «вечорках» участвуют девушки, солдатки и женщины, у которых мужья в отсутствии.
...Малые приносят с собою вoдкy, гостинцы (жамки, подсолнухи, яблоки, леденцы, баранки) и угощают девушек и хозяйку избы. Поют песни, пьют, едят, пляшут, играют в карты (дурачки) и в игры «монахи», «суседи», «казачки» и т.п. Все эти игры сводятся к поцелуям.

Причины «падения нравов»
В книге Семеновой, религиозной дамы из высшего общества, даже не между строк, а совершенно явно считывается её огорчение от распущенности крестьян и их, так сказать, фривольности.

Прежде чаще встречались целомудренные малые и девушки, а теперь целомудренного малого уже не найти, да и девушек таких совсем мало. В 16-17 лет малый обыкновенно уже сходится с женщиной. Малый, разумеется, смотрит на внебрачную связь гораздо легче, чем девушка. Очень нередки случаи, что бросают ту, «которую любили».
Когда малый сходится с девушкой, он ее, понятно, уверяет, что возьмет за себя замуж. Изредка, почти сразу говорит девушке: «Хочу люблю, хочу нет», но это уже обыкновенно продукт городской жизни (московской).

Что способствует легкости нравов теперь сравнительно со стариною? Во-первых, заработки на стороне. Затем, пожалуй, большее общение с другими деревнями. Прежде жизнь всякой деревни шла в ней самой. А теперь крестьяне самых различных деревень встречаются на общей поденной работе у помещиков. Всякая девушка может пойти на поденную, куда ей угодно, и, таким образом, уйти от надзора своей родины.

Одновременно завелся обычай, которого не было прежде: парни ходят в хороводы в те деревни, куда только им вздумается. Также свободно приходят на деревню и батраки из соседних помещичьих усадеб: они тоже пришлый элемент в крестьянской «улице».

Легкость нравов способствует и отлучке мужей на заработки. Он себе там заводит «мамзелей», а жена может завести любовника и дома. Если она бездетная, то в отсутствие мужа нередко нанимается в кухарки на работников в помещичью усадьбу. А если у неё ребенок, то она целыми неделями гостит у своей «мамушки», которая, уж конечно, во всех обстоятельствах «прикроет» свою дочку.

Адюльтер-с
Таким образом, мы с вами вплотную подошли от утех молодых да неженатых к вопросам семейных измен. И снова автор книги сообщает нам о том, что таковые вполне себе процветали в крестьянской среде.

Если малый живёт в батраках, то сходится с женщиной еще легче и обыкновенно с женщиной замужней… Если он живет в батраках у мужика, то с какой-нибудь из женщин — членов семьи, а если у помещика, то с какой-нибудь «стряпухой» (на рабочих), скотницей и т. п.
Стряпухи на рабочих обыкновенно даже пользуются славой «гулящих». Я знала одну бабу лет тридцати, жившую в стряпухах (муж ее был в отхожем промысле), которая заведомо была в связи с восьмью рабочими зараз. Это, разумеется, может произойти только «на барских хлебах» (в возрасте начиная от 16 и до 40 лет).

Иногда весною, до рабочей поры, несколько баб и девок из одной деревни «подымаются» идти на богомолье в Воронеж или к «Сергию-Троице». Идут, заночевывая Христовым именем по разным деревням, и чего, чего тут ни бывает. Один деревенский житель очень справедливо окрестил это богомолье «служением чернобогу».

Потеря девственности для мужчин-горожан (разночинцев, дворян и студентов) в XIX веке становилась настоящим квестом. Если в сельской местности барчуки могли потерять её с крепостными девками, а после отмены крепостного права утолить чувства с солдатками или молоденькими вдовами, то в городе всё было сложнее.

Сделать это в своём кругу было сложно: дочери дворян и купцов до замужества свято блюли девственность и расставаться с ней соглашались только после венчания. Замужние женщины и вдовы вели себя свободнее, но тем не менее тоже были озабочены в первую очередь вопросами нравственности. "Что скажут люди и какова я буду перед Богом?" — вот основные вопросы, которые препятствовали женщинам пуститься во все тяжкие. Круг знакомств у горожан был довольно узким, а значит, шансов потерять девственность было меньше.

Пустая трата времени
Писатель Антон Чехов в дружеском письме к издателю Суворину сетовал, что на соблазнение замужней женщины уходит слишком много времени. Во-первых, как-то надо было остаться с дамой наедине ночью, что при живом муже было довольно затруднительно. Во-вторых, следовало найти свободный номер в гостинице. На это тоже уходило время. В-третьих, в номере дама начинала "жантильничать", то есть внезапно могла отказаться от секса, осознав всю глубину своего падения. В-четвёртых, много времени уходило на раздевание — надо было как минимум расшнуровать корсет, а потом ведь следовало его ещё и зашнуровывать "после". А в-пятых, как писал Чехов, "дама ваша на обратном пути имела такое выражение, как будто вы её изнасиловали, и всё время бормотала: "Нет, никогда себе этого не прощу!" Поэтому для потери девственности и удовлетворения потребностей мужчинам оставались лишь публичные дома, которые были легализованы в Российской империи в 1843 году.

Девушки бывали разными…
В соответствии с правилами 1844 года нижний возраст проституток был установлен в 16 лет, однако фактически "на панели" оказывались женщины от 15 до 25 лет. Публичные дома обычно устраивались по тому же принципу, что и сейчас, — в частных многокомнатных квартирах. Правда, делалось это на окраинах, подальше от приличной публики. Часто жрицы любви снимали квартиры в складчину — у каждой была своя комната или отгороженный угол. Работа "на панели", то есть на улице, считалась самым низким заработком. Работали и большие публичные дома, однако большая часть "девушек" предпочитала работать "на дому".

Цены были "приемлемыми" — половой акт "по-быстрому" стоил 50 копеек, то есть примерно 500 рублей в нынешних ценах. Если клиенту требовалась особая обстановка или экзотическая проститутка, то "за сеанс" можно было отдать и 5 рублей, и больше, то есть примерно 5–10 тыс. рублей.

Девушки были разными — были среди проституток и крестьянки, которые приезжали в город на заработки и часто втягивались в проституцию, привыкая к праздной жизни и выпивке. На рубеже XIX и XX веков среди проституток были замечены "бестужевки" — слушательницы Бестужевских курсов. Так, врач К. Штромберг засвидетельствовал, что в полицейском управлении Санкт-Петербурга в 1895 году значились две "бестужевки", которые занимались проституцией "для заработка". А в журнале "Женское дело" 1910 года был описан случай, когда еврейская девушка, чтобы преодолеть "черту оседлости", записалась проституткой и получила разрешение проживать в Петербурге. В город она приехала, чтобы учиться на Бестужевских женских курсах. Правда, в журнале не указывалось, занималась ли она проституцией или это была только уловка.

Процветала проституция не только в столицах, но и в провинции, например в Казани. В 1880 году врач Прошин провёл исследование среди местных жриц любви и опросил 28 крестьянок, 11 мещанок и 17 татарок. На вопрос, что их заставило заниматься проституцией, большинство из них ответили, что нужда, и лишь несколько девушек, среди которых были и татарки, ответили, что пошли своей охотой, а одна заявила, что не хотела быть второй женой. Были среди проституток и мещанки. Например, в той же Казани в списках "жриц любви" числились сёстры Анна и Агнея Васильевы, "мещанские дочери" Федосья и Фёкла Скорняковы, крестьянские дочери Анна и Офимия Дорофеевы и даже "девицы из духовного звания" Вера и Елена Полиновские.

Заработки девушек, не растерявших красоту, не спившихся и не больных сифилисом, были довольно высокими. Служивший тапёром в публичных домах Поволжья и Урала некий пианист Шней дер Тагилец свидетельствовал, что на ярмарках по 6–10 девиц из публичных домов зарабатывали за три месяца до 23 тыс. рублей.

Разумеется, при таком положении вещей большинство мужчин-горожан теряли девственность именно с проститутками. Иногда денег у молодых людей не хватало, и тогда они брали одну проститутку в складчину. Опыт такого группового секса с друзьями и одной девушкой получали многие горожане. Девушка тут же по очереди обслуживала каждого из них. По проведённому в 1908 году опросу среди студентов Московского университета оказалось, что почти 60% студентов ходили к проституткам, 12% встречались с замужними женщинами, 20% имели связи с прислугой и только небольшой процент имел постоянных подруг.

Невинные дворянки
Опыт добрачного секса оказывал горожанам медвежью услугу в случае брака. Обвенчавшись с девушкой — мещанкой или дворянкой, молодой, но уже зачастую развращённый чужими изощрёнными ласками муж оказывался в постели с напуганной, неопытной девицей, которой мамки внушили, что постель — это ужас и что порядочная девушка должна лежать как бревно.

Мужчина навсегда разочаровывался в жене как в любовнице и искал удовлетворения потребностей на стороне. Если речь шла об относительно бедном человеке, то он снова обращался к проституткам, а если речь шла о знати и дворянах, то те ходили в элитные бордели — к "камелиям" или заводили содержанок.

Именно поэтому знать так тянулась к балеринам и артисткам, которые были образованными, имели понятие об этикете, но при этом более раскрепощены, чем жёны. В это же время появилась мода жениться на простолюдинках, которые были более страстными в постели, а также не пренебрегать вдовами и даже разведёнными или брошенными женщинами.

Так, министр Сергей Юльевич Витте дважды женился на разведённых женщинах. Сначала на Надежде Спиридоновой, когда же она умерла, посватался к разведённой еврейке Матильде Лисаневич. Браки министра стали настоящим вызовом обществу, но Витте было всё равно. Всё равно было и императору Александру III — он разрешил министру жениться "хоть на козе".

Любовницы мужчинам, как правило, прощались. Их скрывали, но только потому, что "так полагалась". Многие мужчины открыто жили на две семьи и имели от любовниц по несколько детей. Например, великий князь Николай Николаевич имел любовницу Екатерину Числову и нажил с ней пятерых детей.

Однако содержать балерин и любовниц могли далеко не все — это было накладно. Поэтому обычные чиновники и офицеры захаживали к "камелиям". Эти жрицы любви заполонили улицы Санкт-Петербурга с середины XIX века. Они работали "на себя", ездили в каретах, в поисках клиентов посещали театры, давали объявления в газетах и даже заманивали клиентов записками.

Арфистки и хористки
Частенько публичные дома были замаскированы под другие заведения, например под театральные или танцевальные представления, носившие довольно пошлый характер. Разумеется, джентльмены не танцевали, а наблюдали за девицами и выбирали себе "актрису" по вкусу. Часто публичный дом скрывался под видом ресторана, где показывали танцевальную программу вроде канкана, а потом посетители могли уединиться с дамами в отдельных номерах.

В провинции публичные дома работали при обычных трактирах. В Казани в трактире купца Шпакштейна на Мокрой улице "пели" 10 "арфисток". Девицы жили наверху в одной комнате. А супруги Гольбдаум содержали каждый своё заведение: муж — трактир, а жена — публичный дом из шести девиц-хористок. Девушки в таких заведениях действительно развлекали клиентов песнями и игрой на музыкальных инструментах, но зарабатывали они другим способом.

В конце XIX века власти решили бороться и с арфистками, и с хористками и даже запретили трактирам на Нижегородской ярмарке не только первых и вторых, но и женскую прислугу. Пользы это не принесло — через несколько лет хористки-арфистки снова появились, а их численность даже превысила количество официальных "билетных" проституток.

Если в середине XIX века в Санкт-Петербурге на учёте состояло две тысячи проституток, то к 1910 году их было уже 15 тысяч. В городе работало 2400 публичных домов. Немудрено, что к этому времени в Российской империи началась настоящая эпидемия сифилиса, справиться с которой смогли только врачи СССР.


Рецензии
Чрезвычайно интересно!

Олег Каминский   02.06.2021 18:45     Заявить о нарушении