Лётчик-рецидивист

В камеру привели мужичка. Показали на «пальму» — шконку на втором ярусе, и небрежно бросили: «Располагайся». Мужичок побросал пакеты с вещами под шконку и ловко вскарабкался наверх. Оттуда он стал весело переговариваться с сокамерниками. Мужичок этот представился Николаем Григорьевичем. Он походил на бесшабашного проходимца. Кроме богатых усов и совсем не тюремного чуба, в нём было что-то бравое, казацкое. Он уже сидел несколько месяцев, нисколько не конфузился новой обстановки и держался нарочито приветливо и уверенно.
Пришёл вечер. Дверь, скрипнув, открылась. Сапоги контролёра громыхнули о деревянный пол камеры. Контролёр обвёл всех лениво-сосредоточенным взглядом, открыл планшетку. Началась поверка…
— Газимагомедов, — прозвучала новая фамилия.
— Наиль Габибулович, — бойко отозвался Николай Григорьевич.
Когда дверь захлопнулась, я поинтересовался у новичка:
— Ты дагестанец?
— Да, даргинец, — ответил он, хитро улыбаясь. — А как ты догадался? — задал он встречный вопрос.
— А кем может быть человек с такими паспортными данными? Но почему Николай Григорьевич?
Попытавшись перевести в шутку, он всё-таки рассказал, что являлся офицером, военным лётчиком, майором запаса. Участвовал в семидесятые годы в боевых действиях в дружественной нам Анголе, где был сбит и неудачно катапультировался: парашют зацепился за деревья тропического леса, с которых он чудом спустился, перерезав стропы. При этом закатал рукав рубашки и показал левую руку, покалеченное предплечье, на котором был след сильного ожога. Когда он шевелил пальцами, сухожилия были на виду и сокращались, как у терминатора.
Это были тяжёлые воспоминания, при них Николай Григорьевич становился серьёзным. Всё же он, довольно, закончил рассказ тем, что теперь инвалид и получает пенсию, а следовательно, может не бояться пыток при дознании, принуждения к работе и побоев по прибытии в зону. Лёгкую задумчивость вызывали лишь мысли о блатных, против которых иммунитета у него не было. И он решил держаться меня.
Позже Николай Григорьевич прибыл в лагерь, где быстро освоился и держался довольно независимо. Срок у него был пять лет. Отбывал за мошенничество. Нет такого преступника, который не нашёл бы себе оправдание. И, конечно, Николай Григорьевич не считал себя мошенником. Он заводился и с пеной у рта ругал демократов и развал Союза.
— Вот раньше были времена! — вспоминал Николай Григорьевич. — Приезжали в любой колхоз, на любое предприятие и брали всё, что надо: машину картошки, муки, крупы. Меняли на солярку, топливо, спирт, — браво жестикулировал он.
— Поэтому армию и развалили, и страну тоже, — замечал я.
На что Николай Григорьевич замолкал, мгновение пристально смотрел на меня как на обидчика, потом демонстративно махал рукой и собирал слушателей среди простых мужиков, с которыми, надо сказать, сходился запросто. Со многими был приятелем, с некоторыми — на короткой ноге, над кем-то подшучивал и похлопывал по плечу. Короче говоря, подвязался в лагере неплохо, ловко умасливал нужных людей. Ни в чём не нуждался, на пенсию отоваривался в ларьке. Подписал у хозяина (начальника колонии) разрешение на вынос продуктов из столовой. В баню ходил по желанию.
— Я захожу на вахту и говорю как офицер с офицером! — хвастал он.
Начальство его не трогало, уважало, смотрело снисходительно: мол, бывший, из наших. Ну, с кем не бывает, тем более сейчас… время такое… сам чёрт ногу сломит. Не уголовник же. А по экономике каких только недоразумений не бывает!
Был даже эпизод, когда Николай Григорьевич послал купон по почте и выиграл полмиллиона. В свободное время у него в проходе самодельный столик был завален газетными вырезками и старыми конвертами. Он собирал почтовые марки, в том числе и использованные, по всему лагерю, отмывал, сушил и клеил снова на конверт. Письма посылал пачками, как легально — через спецчасть, так и нелегально — «ногами». Писал во все мыслимые и немыслимые инстанции: в общества ветеранов всех воин — от Великой Отечественной до последней чеченской, во всевозможные попечительские советы, в местные диаспоры и так далее и тому подобное.
Приезжали какие-то представители банка посмотреть купон и удостовериться в его действительности. И это всё при одобрении и посредничестве хозяина. Кстати, виды на полмиллиона имелись и у блатных, и они разрабатывали самые смелые планы.
Николай Григорьевич бегал счастливый по лагерю, показывая избранным заветный купон и пакет бумаг к нему. Позже всё улеглось, ажиотаж прошёл, а выигранные полмиллиона оказались лохотроном, при котором предлагалось, чтобы забрать выигрыш, послать некоторую сумму, потом ещё и ещё и так далее. Но одного результата наш отставной офицер добился: всё это время он был популярнее Майкла Джексона как у зеков, так и у администрации учреждения.
ШИЗО (изолятор) и ПКТ (помещение камерного типа) Николай Григорьевич не нюхал и вообще твёрдо и уверенно шёл к условно-досрочному освобождению по половине срока.
Меня Николай Григорьевич невзлюбил за прямоту и расхождения по политическим вопросам, но земляков уважал и поддерживал отношения — мало ли что?

И вот однажды меня позвал земляк, дагестанец, погоняло Горец, человек, пользующийся большим авторитетом в лагере. За плечами двадцать лет отсидки, две раскрутки. По молодости был подвержен испанским страстям, хватался за нож. Мимо такого ничего не проходило.
Горец предложил пойти к Наилю (для земляков Николай Григорьевич всё же был Наилем).
— Хочешь посмотреть спектакль? — спросил Горец.
— Что случилось? — поинтересовался я, предполагая, что это неспроста.
— Вчера этот попутанный лётчик пригласил меня к себе на чифир, там нагрубил, нахамил при посторонних… Я попытался одёрнуть, но его несло… Совсем рамсы попутал. Пойдём, поприсутствуешь.
Мы зашли в пустую каптёрку. Горец послал какого-то мужичка за Николаем Григорьевичем. В коридоре послышался голос: Николай Григорьевич бойко переговаривался с мужиками, возвращающимися с обеда. Дверь открылась, и он зашёл. На нём был разрешенный в отряде спортивный костюм, на ногах — комнатные тапки. Николай Григорьевич поздоровался, хотя рассеянный вид говорил о том, что он не ожидал увидеть земляков в обеденное время.
— Присядем, — предложил Горец.
Мы присели на корточки.
— Наиль, — начал Горец. — Вчера ты так себя повёл… Ты за меня что-то знаешь или что-то хочешь мне предъявить? Хочешь предъявить — предъяви, — в руках у Горца блеснула заточка. Он протянул её ручкой вперёд. — На, делай… Если ты прав, делай!
Николай Григорьевич испуганно покосился на заточку и замотал головой.
— Если не сделаешь ты, сделаю я… — Горец ловко перехватил заточку.
Николай Григорьевич открыл рот от удивления и испуга. Он начал глотать воздух, пытаясь что-то сказать.
— Я не хотел… прости, я не подумал… Я…
Вдруг он закрыл лицо руками и заплакал. Заплакал навзрыд. Слёзы потекли рекой.
Горец встал с корточек, спрятал заточку и ушёл.
Я протянул Николаю Григорьевичу платочек. Он механически взял его и стал утирать лицо, но слёзы не прекращались, лились с новой силой. Он сопел и спазматически глотал воздух — у него была истерика. Я понял: это надолго. Мысленно попрощался с платочком и, приятельски похлопав Николая Григорьевича по плечу, пытаясь успокоить, сказал:
— Не заигрывайся, Наиль. Не забывай, где находишься. Горец здесь, как у вас там, в армии, генерал, понимаешь?
Он, уткнувшись в платок, покивал.
В отряде Горец спросил:
— Понравился спектакль?.. Где ты ещё увидишь майора, лётчика, плачущего крокодильими слезами?
— Да-а, — сказал я. — Такого я никогда не видел.

После этого инцидента Николай Григорьевич здоровался с Горцем уважительно, за две руки и со всеми реверансами, а меня невзлюбил ещё больше как свидетеля собственной слабости. И даже платочек был не в счёт.

Позже, просидев полсрока и не совсем пропитавшись лагерной вонью, Николай Григорьевич освободился. О нём не было ни слуху ни духу более полугода. Многие позабыли о существовании майора, лётчика, его бравую походку и богатые усы.

И вот однажды мы с Горцем прогуливались по дворику в этапный день. Сырой осенний вечер ранними сумерками потушил блёклые краски, зажёг фонари. Тени то плелись за нами по бетонному накату, то, раздваиваясь, убегали вперёд. В осенних сумерках барак выглядел как пришвартованный к пристани пароход, выбрасывая из трубы кочегарки угольную копоть.
В этот момент к нам вышел, прихрамывая и виновато улыбаясь, Николай Григорьевич. На нём были новые вещи, говорившие о том, что он недавно со свободы.
— Сколько привёз? — поинтересовался Горец.
Николай Григорьевич рассказал подавленно, что дали шесть лет строгого режима, опять за мошенничество. Посетовал на побои при дознании, показал пострадавшую ногу.
— Это раньше ты был случайный пассажир, — сказал я. — Теперь же ты лётчик – рецидивист.
— Газимагомедов! — прокричали из барака.
— Я… здесь, — отозвался Николай Григорьевич.
— Иди в каптёрку робу получать!