Пузя

По этапу в наш отряд пришёл мужик. Мужик большой, фактурный — Пузюков Александр Владимирович, погоняло Пузя. И примечательно: пузо у него было отменное. Ожирением он не страдал, торс, руки, ноги были нормальной, даже спортивной комплекции. Но пузо висело перед ним, как инородное тело, как походный рюкзак. И в этом плане он совершенно оправдывал своё погоняло.
Пузя сидел за убийство. Но об этом позже. Сразу замечу, что вёл он себя корректно, старался не ссориться ни с мужиками, ни с блатными. Ментовские команды выполнять не спешил, но и спорить не решался. Обходы и всевозможные проверки избегал, а если и попадался на глаза начальству, то проглатывал язык, принимал задумчивый вид и притворялся деревом.
Однако такая покладистость проявлялась в нём не всегда. Когда дело касалось пищеблока, Пузя становился вероломным, как медведь. Он уходил в столовую одним из первых, а возвращался последним, даже после заготовщиков. Блатные в столовую не ходили, и там Пузя чувствовал себя как рыба в воде. У раздаточного окна он был понастойчивее, с заготовщиками понаглее. Мог так заглянуть в рот, что пропадал аппетит у соседа. Не брезговал подбирать остатки. Короче говоря, подчищал всё, что только можно. В один из таких дней, когда его не пропустили в отряд с «девяткой» (девятилитровой кастрюлей) каши, он разорался на всю зону, грозя подняться на вышку и повыкидывать козлов вниз головой. Контролёры, терпеливо подпихивая, проводили его в отряд, где он долго ещё гарцевал у решётки и кричал на вышку всякие гадости.
Однажды Пузя подошёл в столовой к саратовскому мужику.
— Почему ты отдаёшь свою кашу заготовщику, а не мне?
— А ты считаешь, что у тебя больше прав на мою кашу? — ответил тот.
Пузя смешался, постоял удивлённо, как Винни Пух, и удалился.
— Меня постоянно одолевает чувство голода, — говорил Пузя в минуты откровений и так оживлённо жестикулировал, будто искренне хотел побороть в себе эту слабость.
Он взял за правило подходить ко мне во дворике, если я один, и затевать непринужденную беседу. Если ещё кто-то подходил, он замолкал, будто бы только мне доверял свои тайны. Чаще всего беседа была вступлением к просьбе помочь в насущных делах. Пузя не курил, но хороший чай любил. Кофе считал баловством и, когда ему предлагали, с улыбкой отворачивался. Иногда он подходил поинтересоваться, между прочим, о ком-то из отряда или лагеря. Он искренне удивился и почесал затылок, когда узнал, что я сижу десятый год.
— Я думал, ты недавно со свободы. По тебе не скажешь, что ты червонец пропёр! Я-то знаю — каково это! Первый срок я тринадцать взял, — сказал Пузя.
— За что?
— За убийство.
— Кого убил?
— Да… Там одного, — махнул он рукой.
— Как убил?
— Голыми руками, — посмотрел Пузя на ладони и сжал кулаки.
Казалось, в душе он даже горд за свою дурную силушку. По тем советам, довольно толковым, которые Пузя давал занимающимся, было видно, что раньше он увлекался силовыми видами спорта. Я присмотрелся к его взгляду и заметил, что «зрак сидит» — как говорят наркоманы, будто он постоянно пребывает в бешенстве, будто восприятие мира сдвинулось для него раз и навсегда.
— Тот срок я поначалу тут сидел, потом меня решили поставить на колёса.
— Режим шатал?
— Да. Было дело… Меня тусонули в Тулу. Хоть кормили плохо, я там нормально прижился. Тогда меня решили зверями напугать, этапировали в Баку. — Он подошёл поближе, как для сообщения секрета, и, понизив голос, удивлённо, будто это и по сей день не укладывалось у него в голове, сказал: — Прикинь, у них даже в зоне рынок! — Ехидно похихикал, огляделся и серьёзно добавил: — А так, нормально. Мусора думали, что среди зверей я потеряюсь, что меня там поломают. Ху… там! Оттуда завезли в Омск, вот там прожарка была. Хозяин приходил под крышу бить заключённых. Он с какой-то войны контуженный. Прикинь, полковник… стоит смотрит, как зэка бьют, забирает дубинку у подчиненного, мол, смотри, как надо, и лично прикладывается. Бил так, что мужики обсыкались и обсирались.
— Как это?..
— Бьют так, что человек себя не контролирует. Меня приковали наручниками к трубе, получаешься в подвешенном состоянии, и гвоздили, я сознание потерял… А когда очнулся в камере, поднялся кое-как, чую — роба к ляжкам прилипает, потрогал — обоссался, — Пузя посмотрел с таким возмущением, будто это сейчас произошло, потом усмехнулся горделиво и добавил: — Хорошо хоть не обосрался.
— А теперь что?
— Теперь тоже за убийство, только уже девять лет сроку.
— Опять руками?
— Да. Забил насмерть.
— Вообще-то, за рецидив больше дают.
— Видать, они поняли, что я дурак и это не исправить, — сказал он вполне серьёзно.

Позже Пузя завёл кошку. Машка и Дашка, две молоденькие кошки, попали к нам в отряд. Дашка — чёрная, Машка — серая. До полугода котят воспитывал Буржуй, пока его по этапу на особый режим не угнали. Дашку взял один мужик, Машку — Пузя. Но кошки, хоть и были одного помёта, оказались очень разные. Дашка — умница, воспитанная, на неё никто не жаловался. А Машка — проказница, чертёнок. Лазила по подоконникам, тумбочкам, шарила по всем углам.
Как-то полез я под шконку, где стояла овощная коробка, достать лук и головку чеснока. В нос ударил противный аммиачный запах. Все овощи были прелые, испорченные кошкой. В памяти мелькнула Машка, выныривавшая из-под шконки. Вот паскуда!
Я выбросил коробку и поставил новую. Пузе было сделано замечание, чтобы лучше следил за своей кошкой.
Через несколько дней рано утром по бараку поднялся крик. Смотрящий сильно скандалил, ругался и обещал извести всех котов. Я заступился за живность, и мы поцапались.
— Кто тогда все пайки по полу раскидал?! — раздражённо спросил смотрящий.
— Мужики. Они вчера бухали. Перебрали. Ходили, шатались, падали. Походу это они…
— Оставь ты! Они не первый раз бухают!
Короче говоря, я нагрешил на мужиков и чуть не поругался со смотрящим. Мужики, не помня всей ночной попойки, виновато молчали, с похмелья поверив в свои проделки.
Но когда и новая овощная коробка была загажена, накипело. Я нашёл серую проказницу — Машку. На кухне, на коврике, она лежала и облизывалась. Взял её за задние лапы, как кролика за уши, и понёс на выход из барака. Она царапалась, пыталась укусить мою руку, перегибаясь, как гимнаст. Я ударил её об угол. Ударил второй раз — контрольный. Бросил тушку под лестницу. Судорожно подёргиваясь, она осталась лежать с открытыми глазами, с кошачьим оскалом — гримасой смерти. Я велел пидорасам убрать под лестницей. Там осталось лишь небольшое пятно крови.
Вечером Пузя подошёл ко мне, его «опийный взгляд» усугубляло возмущение.
— Ты зачем кошку убил? — спросил он, заглядывая мне в глаза.
— Тебе говорили: «Следи за ней». Она гадила.
— Да это не она, это чёрная, — начал уверять Пузя. Он отходил и возвращался, пытаясь привести новые аргументы.
— Пузя, не перекладывай с больной головы на здоровую. Забудь, — посоветовал я ему.
Пузя смирился, забыл. Мы продолжали общаться как и прежде. Но когда меня заказали на этап, и я прощался с отрядом, Пузя пожал мне руку, пожелал удачи и всё-таки вставил: — Машку ты зря убил.

Спустя год в другом лагере ко мне подсел мотыльной мужичок.
— Тебя из Кривоборье привезли?
Я кивнул.
— А кто там из воронежских был?
Я назвал несколько имён, какие пришли на ум, в том числе Пузю.
— Пузя — это такой-то, такой-то? — описал он его и назвал место в Воронеже, где тот проживал. — Ему столько-то лет. Ровесник Плотника.
Я подтвердил, всё совпадало.
— И как он там?
— Нормально.
— За что сидит?
— Второй раз за убийство.
— Первый раз — да.
— А второй? — не понял я, к чему он клонит.
— А про второй раз, что он рассказывал?
— Что забил человека…
— И всё?
— Всё.
— Значит, он не договорил. Он бухал в пивнушке. Вышел с собутыльником затемно. Я знал того мужика. Произошла ссора. Пузя его вырубил. Ушёл. Затем вернулся, выеб…л и добил.
— Буквально выеб…л? – не поверил я своим ушам.
— Да. Совершил акт мужеложства и добил.