Необычайные происшествия в городе Мухоанске

                Сатирическая повесть

   Жил-был Клоп… Нет, ну – натурально не клоп, а человек, конечно. Это у него фамилия была – Клоп. А звали его нерусским именем  Жан. Он целиком оправдывал свою гордую, но неприметную фамилию – он любил сосать чужую кровушку. И ему было наплевать, чья это кровь и какого качества: свежая – несвежая, живая – неживая.  Увидит, что где-то и кто-то трудом деньгу стал зашибать, ему тут же дурно становится. Как это де кто-то экие деньжищи, да ему одному и на карман? А мне? Почему не поделится? И ещё была особенность у Клопа… На какой бы службе ни пребывал – всюду от его работы разорение и  разрушение.  Вот назначат его, допустим, начальником отдела или даже зам.начальника учреждения – народ валом начинает увольняться. Главное – никто ничего из начальства понять не может: отчёты ведь по работе отличные, показатели деятельности – примерные, а народ всё равно бежит без оглядки, как от чумы. И становится то учреждение или отдел пустынным: Клоп выпил, что мог, а жертвы его кровопития становились ему без надобности. «Пошли они все…», – сплюнув сквозь расщелину в крупных белых зубах, говорил Клоп.
   Зато вид Клоп имел залихватский и приметный. И, что особенно характерно, все части его тела и лица будто способствовали его ухваткам. Вот, допустим, нос… В человеческих лицах нос имеет наипервейшее и необходимейшее значение (Помните ли, как у Гоголя – кто-то там нос потерял?). А форма носа соответствует характерам людей. Вот у добрых и наивных – это чаще всего курносый нос. А у весёлых –  картошкой (вспомните Пуговкина и Леонова!). У жёстких и непокорных, но порядочных – нос крупный и прямой. У Клопа нос был орлиный с несколько вывернутыми кнаружи ноздрями, чтобы вынюхивать чего-то такое, чем можно поживиться. А запах денег этот нос чуял за километры. Важно было и услышать, не зарабатывает ли кто излишне много? И тут  у Клопа важнецкая деталь – большие оттопыренные уши. Они локаторами торчали и постоянно подрагивали в напряжённом внимании ко всякому шуму, говору и… слухам. А ежель что-то такое важное, так уши начинали двигаться в большом диапазоне и во всех плоскостях. А вообще – лицо узкое, как и вся его фигура. И тоже необходимо! Как всё-таки вдумчива матушка-природа! Всё-то у неё до скрупулёзности целесообразно! С такой  фигурой в любую щель влезешь без мыла.  У Клопа диплом. Поговаривали, что будто он ни в каком учебном институте вовсе и не учился, а диплом тот куплен. Ну, не знаю, не знаю.  Но учёность свою он проявлял, часто и в научные дискуссии вступал, а тогда личико его узенькое приобретало слегка научное выражение. Необщее, одним словом: кончик носа приподнимался, зубы слегка оскаливались, глазки закатывались и туманились мечтой и мыслями.  Лицо его, таким образом, изменялось в полном соответствии с напряжением момента. Это как мимикрия у хамелеона: опасно – тут же неприметная и скрадывающая окраска, а если впереди жертва – хамелеон становится  угрожающе красным и жутким – жертву тотчас оторопь и берёт.
   В настоящее время Жан трудился в государственной фирме Копыторогсбыт. Работа была не пыльная, но скучная и малооплачиваемая. И если бы не мелкие аферы и «акции», совсем стало бы худо. Директор фирмы по фамилии Пустот – человек строгий и, хотя в армии никогда не служил, но обожал военный порядок, а порядок в современной русской армии, как известно, называется бардак. Как в армии постоянно что-то взрывалось, рушилось, тонуло, так и в Копыторогсбыте: ни копыт, ни рогов уже год, как не бывало (звери в прошлом году в пожарах сгорели, заблаговременно и опрометчиво – до пожаров – не оставив производителю-заготовителю ни рог, ни ног), в офисе протекали канализационные трубы, вода поступала с перебоями, стены и потолки облупились.  И  вонь в Копыторогсбыте стояла ещё та. 
   Нынешнего директора пригласили из какой-то серьёзной организации с одной лишь целью: чтобы он совершил прорыв и спас Копыторогсбыт от полного банкротства и исчезновения. Потому начальство менялось часто, и во всякий раз, придя к руководству, новая команда украдёт, что можно, из того, что ещё осталось, а затем тут же скрывалась с украденными миллионами в неизвестном направлении. Но и новый директор ничем не мог помочь, разрушение от его руководства только ещё более ускорилось. Как это у М.Е. Салтыкова-Щедрина? – «Люди добрые от него кровопролития ждали, а он, дурак, чижика съел».
   Под стать начальнику и первый его заместитель, но это очень умный и высокообразованный, молодой, многообещающий человек. И опять же! – как не вспомнить, что всё, буквально всё в нашем мире имеет смысл: как хорошему кораблю отменное название, так и гению – имя. Первого заместителя звали от рождения – Полнот. У него было два диплома о высшем образовании.
   Никакой работы в  фирме уже давненько не велось, а писались лишь липовые отчёты. Мёртвую тишину на предприятии изредка взрывал Пустот, когда его неожиданно больно кусала августовская муха-кусака (Может ли  память  об Андрее Белом возмутиться от того, что я  использовал его замечательное определение так же не любимой мною мухи?).  «Уволить! Всех к ё-матери уволить!» И вновь становилось тихо-тихо и скучно. Начальство бродило по территории со скучающим усталым видом, суетился лишь Клоп, вынюхивая возможности чего-либо урвать или, по крайности,  украсть.
   Один лишь цех в Копыторогсбыте трудился не покладая рук. Основной работы не было, так они придумали, как, извиняюсь, из э-э-э… фекалий делать конфетку. Буквально так! С утра они собирали с производственного двора фекашки (туалеты же не работали, а сотрудников много, вот за каждым углом этого добра…).  Да и в соседних многоэтажках тоже ни воды тебе, ни канализации. В общем, работа кипела. Заведующий отделом выдумал, как производить органическое удобрение из этого, не побоюсь сказать, сырца-отброса. Помните книжку про солдата Чонкина? Как деревенский умелец дрожжи в гальюн бросал и получал самогон? Наш умелец делал то же самое, но в результате сложных химических реакций и преобразований получал первоклассное удобрение. От фермеров близлежащих сёл и деревень отбою не было. Одно плохо было – всем удобрения не хватало. А удобрение было обалденное! С утра фермер, скажем, бросал в землю огуречное семечко и жменю того удобрения, а к вечеру собирал с грядки урожай великолепных огурцов. А один фермер и того хлеще! Посадил в удобренную почву тыквенное семечко, а вырос ананас! Чудеса, в общем, на всю Россию. И повадился в цех к умельцам Клоп.  Придёт, поковыряется в готовых удобрениях пальчиком, понюхает – сморщится. И как-то в один из дней  явился он в цех и прямиком к начальнику, главному умельцу Ване Прямокаку, происхождением из пскопских крестьян, без образования, но истинному мастеру. Блоху на скаку подкуёт!
   – А скажи-ка мне, Ваня, – обратился заискивающе Жан к мастеру, – скоко стоит килограмм вашего… м-м-м…  добра?
   – Дак… – почесал затылок добрый наивный (курносый!) Прямокак, – за кило-то сотня, а за тонну – мы до тонны шшытать не могём, потому не приучены. Сами не знам, дак булгахтер считат.
   Клоп в уме сложил, потом умножил, дальше мозгами подраскинул, сгенерировал идею и, восхитившись ею, аж поперхнулся от осознания собственной сообразительности:
   –  Кхе… кхе… Мы, Вань, если объединимся в творческом порыве, такое можем сотворить!... Если мы оденем твои неприглядные брикеты в разноцветные фантики и коробочки, то с каждого отдельного килограмма сможем получать тыщу… нет, две тыщи рублей, а ежель на экспорт – то долларов. И, главное, ежель всё это… в фантике да обёрточке, так запаху никакого, ей-Бог, не будет.
   – Не, нам стоко долларов не нать, – промямлил оробевший от таких цифр Прямокак.
   – Не, Вань, ты не прав! Не прав ты, Ваня, – рассердился Клоп. –  Но одно верно, стоко денег тебе не нать, получать будете половину. Нет, половину – это вам… это очень много, а вот процентов двадцать – в самый раз! Вот тут в уголку устроим магазин, машину купим для бесплатной доставки продукции сельским потребителям. Ты, Вань, отдохни малость, а я к начальнику Копыторогсбыта. Одна нога здесь…  одна нога здесь, другая нога там, – на бегу пел Жан Клоп.
   – Господин Пустот,  мы решили проблему! Решили, решили, – тараторил он,  задыхаясь от переизбытка мыслей. – Нам выгодно, а Прямокаку полезно. Этому пскопскому фуфлу-мурлу и вообще платить не за что!
   – Излагай! Но кратко и разборчиво, – хмуро насупив брови, рыкнул Пустот.
   Ну, и…
   – Всё просто и, значит, гениально. Вы пишете приказ ко всему городскому населению, чтоб все до единой фекалишки ради чистоты окружающей среды, для экологии, проще говоря, везли в цех к Прямокаку.
   – А ежель не повезут? Это ж в нарушение федерального закона о частной собственности! Не нарушим ли мы права человека?
   – Нет-с! Нет и нет! – скрестив руки на груди и нервно летая по кабинету начальника, сказал Клоп. – Мы не бесплатно! За каждый килограмм гов…  то есть сырца мы будем каждому жителю платить, натурально, жменю гороху!
   А народ в том городе и взаправду жил впроголодь, и горох им бы не помешал. Чтобы совсем не помереть с голодухи, люди по утренней росе  толпами шли с косами в загородный лес и на полянках косили трын-траву. Из этой-то трын-травы люди варили замечательный, но бескалорийный трын-борщ. Этим и жили.
   – Ну, ежель за горох – тогда это справедливо и не ущемляет прав человека, – согласился Пустот и оживлённо рыкнул. – Полнота в кабинет ко мне! Немедленно!
   Явился Полнот и изогнулся в поясном поклоне. И так, изогнувшись, стоял в подобострастии, готовясь записывать строки приказа в свежеприготовленный блокнотик.
   – Я готов-с, чего изволите?
   – Пиши. Начальника цеха Ваньку Прямокака согнуть, унизить и… Нет, это не пиши. Но прими к сведению!
   – Точно так-с…
   – Так… Приказываю населению города…   все испражнения… нет, все продукты человеческого испражнения ежедневно сдавать…  с целью улучшения экологической обстановки….  Исполнитель работ – Прямокак.  Записал?
   – Чего-с?
   – Записал, спрашиваю? – и Пустот, зевнув, налил в стакан чешского стекла Боржом из старых запасов.
   Затем директор на секунду-другую задумался и, нагнувшись и пошурудив в ящиках стола, достал бутылку коньяка и маленькую рюмочку на тонкой ножке, накапал янтарно-коричневой жидкости в рюмку, выпил, перед тем посмаковав коньяк  на языке. Все помощники молчали в ожидании дальнейших указаний. А Пустот стал пить Боржом из стакана большими глотками, громко ё-кая выступающим кадыком. Наконец он проговорил:
   – Найдите смотрителя за цехом. Пострашней который. И чтоб порядок, как в армии… Магазин там по продаже готовой продукции, продавщицу помоложе, – Пустот плотоядно оскалился, а затем, что стало полной неожиданностью, высоко поднял стакан да и бах его об пол. – Эх, Ё! – и пошёл плясать вприсядку, хлопая себя по ляжкам.
   А в России же теперь всё на Ё: ё-погода, ё-мобиль, ё-прст… Или, если напугать кого хочется  или на место поставить, глаза вытыращишь, кровью их нальёшь да и рявкнешь погромче – Ё!!!  И сразу всем всё понятно бывает. Просто и универсально! И тихо становится, как в библиотеке.
   И завертелось дело! В смотрители наняли местного силача Злодыню Никитича. Страшный был человечище! Ликом на боксёра Валуева смахивал, а фигурой покрупнее будет. Так он по вечерам по парку бродил и молодёжь распугивал. Руки растопырит в разные стороны, челюсти обнажит, из ноздрей щетину выпустит, глазищи вытаращит, бельмами вперёд глазные яблоки-то изворотит да искрами и сыпет. Да зарычит ещё нечеловеческим рыкалом. Ну, народишко воплями от страху исходит и – врассыпную. Днями Злодыня по питейным заведениям работал, демонстрируя цирковые номера: гирями, бутылками жонглировал. А в свободное от трудодней дневное время Никитич, молчаливо насупившись, сидел на пеньке во дворе своего домишки, напряженно думал и морщил мозжечок.
   В магазин очередища за удобрениями! На базарах всего появилось, да дёшево: и морковь, и огурцы с помидорами, и капуста бело- и краснокочанная, фрукты иноземного происхождения в местных садах произрастать стали: киви-миви, папайи-мамайи, ананасы-мананасы. ИзобилиЁ! Деньги из удобрительного цеха по конвейерной ленте непосредственно в приёмную Пустота текут пачками… А Клоп деньгу считает. Начальство себе ё-мобили понакупили. Ивану Прямокаку никаких денег не платят, но зато заместо премии  ему красный пинжак выходной с карманами выдали с  чёрными-то отворотами, босоножки клеёнчаты за сто рублей с формалиновым ароматом  супротив ножного поту, китайские.
   Но… год прошёл. Народ роптать стал, пикеты устраивать перед мэрией, на демонстрации выходить. Как де это мы опростоволосились да за жменю гороху этим кровососам богасьво создаём! Натурально из своего нутра последнее выворачиваем! Нет супостатам! Долой!!! Не дадим нарушать наши права человека и гражданина! Не нужна нам ихняя заграничная экология! Начальство в Копыторогсбыте перепугалось да в одно прекрасное утро, загрузив ё-мерседесы деньгами, из города-то и укатило, куда глаза глядели. Глаза глядели в сторону города Парижа. А счастливый народ, на радостях  снявши штаны, весь двор Копыторогсбыта изгадил на многие годы вперёд. А потом, наевшись привычной еды, то есть трын-борща, народ удовлетворённо уснул. И спал до спозаранка, до того самого времени, когда, напившись трын-бульона, надо было с колхозными песнями отправляться на покос.
                ***
   Хочу, во-первых, рассекретить тот городишко, где происходили такие важные и будоражные события. Это был южный маленький город на берегу мутного тёплого моря, с нефтяными терминалами в морском порту международного значения. Назывался он – Мухоанск. Согласен, что название никак не соответствовало красотам провинциального, тихого и очень даже милого, я бы даже сказал – застенчивого городка… но – так назвали город предки, а городской люд уважал и любил древние исторические традиции. Да и предков чтил: в парках и на площадях красовались великолепные памятники лучших российских скульпторов городским деятелям прошлого. Что до национального состава Мухоанска, то он до чрезвычайности полиморфен. Невозможно подойти к описанию истории города, пусть даже в отдельный его исторический период, как если я уже за это взялся, да чтобы не обратиться к мастерам сия дела. Например, к М.Е.Салтыкову-Щедрину. Как город Глупов в его и летописцев записках описан как образец из массы таких же, так и Мухоанск – не исключение. В нём так же присутствовали выходцы из самых разных племенных сообществ и родов, так образно и гениально и с такой пламенной любовью представленных в достоверных записках Михал Евграфыча: головотяпов, рыбоедов, куралесов, губошлёпов, рукосуев и ещё многих и многих из отдалённых и ближних зарубежий. С тех пор на протяжении всей российской земли, от края и до края – ничего, по сути своей, не изменилось.  Революции, войны…  но менталитет народа остался прежним. И жулики точно такие же. Ну, разве что – изобретательнее  да числом побольше (числом-то неизмеримо больше будет, ежель с калькулятором да проинтегрировать ещё, но в точности с размахом и пожаднее будут), чем во времена незабвенного Салтыкова-Щедрина. Но, однако, пора бы уже и о Ваньке Прямокаке…
   И зажил тут Ваня Прямокак прямо как… прынц заморский. После того, как сбежали его угнетатели, стал он со своими помощниками из неоприходованных фекашек удобрение готовить таинственным способом. Как и раньше готовил, до того, как его обокрали. Ну – теперь он стал походить на человека. Поправился фунтов на пять, потому питался исключительно свежими овощами да фруктами из теплиц прилегающих фермерских хозяйств. И даже удосуживался в местном бистро по два раза в неделю лакомиться свиными котлетками. Чесучовый пинжак красного цвету подарил  бомжу нищенского состояния, а себе приобрёл косоворотку и картуз с длинным лаковым козырем, штаны синие фильдиперсовые и сапоги с дутыми голенищами гармошкой. Брюхо красным кушаком обвязал. Куда там! – купец стал, как есть купец. А городской народишко, как и прежде, пробавлялся трын-борщом. Оно хотя и бескалорийно, зато безвредно.
   А Пустота и Полнота во французском городе Париже злоба злобная разбирает. Живут себе они в Гранд-отеле, пьют без меры самые дорогие французские Мартель, Божоле и шампанское Мадам Клико, играют в карты и блондят с французскими женщинами распущенного поведения. Но вот деньги, которые они вывезли из Мухоанска, заканчиваться стали. Им ещё злобнее. Жан Клоп один не ест, не пьёт, плоть не тешит, по Булонскому лесу мрачнее тучи бродит и каверзы  выдумывает, как Ваньку Прямокака извести, но прежде  выведать у него секретный рецепт чудодейственного удобрения да на французской земле его и применить. А это уже, при всей моей, извините, врождённой толерантности, нож в спину не токмо Ивану, а и всему Российскому государству – поломать все его аграрные грандиозные планы  и нанести ужасный урон российскому бюджету. Потому фермеры от ванькина-то удобрения за сезон по два урожая пшеницы собирать стали. По 200 центнеров с гектару. Местный морской порт пшеницу на заграницу переваливать устал, акционеры портовые опухли от жиру и дум – куда деньжищи такие прибыльные применить? У местной мэрии тоже хлопот невпроворот – половина портовых акций у городской мэрии как никак. А главный ответственный держатель – мэр и есть. Так он дивиденды в коммерческий банк определял, себе проценты от денежной прокрутки незаметно и по-воровски прикарманивал, малость выделял чиновникам, чтоб не роптали, на остатки дивидендов в карты играл, а городу – фигу. Чиновники мэрские тоже в ажиотаже, воруют-с, между прочим, потому неворующий чиновник – это нонсенс, вроде белой вороны. От таких великих российских свершений Пустот и Полнот сон потеряли, от зависти стенокардией страдают, на колени перед Клопом встали: придумывай что угодно, лишь бы нам от нищеты в парижские клошары не пойтить. А Жан им:
   – Ладно, так и быть. Придумал я план, как нам внове на ноги встать и Прямокака извести. Но соберите-ка, что там у нас осталось из французских банкнот.
   Банкнотов осталась пачка. Клоп сунул её себе в карман клетчатого сюртука и говорит:
   – Поеду я нелегалом в Мухоанск, сражусь в карты с ихним мэром, который заядлый картёжник и шулер такой, что пробу ставить негде. Постараюсь я акции портовые у него отыграть, а тогда нам пожизненная лафа – живи не хочу: всех фермеров вместе с Ванькой Прямокаком в бараний рог скрутим. Такую цену им заломим за перевалку мухоанского зерна!...
   – Езжай, Клопушко, езжай, родной, спасай нас, несчастных! Мы ведь без копейки осталися-а…
   – Возьмите вот, пока я в секретной командировке, по французкой ля-булке, чтоб с голодухи-то не померли.
   Жан  к шпионской коварной выходке был готов – всегда готов: наклеил под орлиный нос усики а ля Адольф, правый глаз сокрыл от постороннего сглазу шпионским рентгеновским моноклем зелёного стекла, голову сверху приукрасил шляпой, на локоток повесил тросточку ля-бамбук.
   – Жить буду в Мухоанске под именем Жана Клопэ. И всё, не поминайте меня лихом! И не  шлите телеграмм.
   Вечером того же дня, ловко обернувшись, новоявленный «француз графского роду-племени» Жан Клопэ отбыл из города Марселя лайнером морского пароходства в российский город Мухоанск. Быстро сказка сказывается…  но прибыл Жан к месту главного действия. А как сходил по трапу лайнера, сердце его бурно заколотилось от встречи с родными пенатами,  знакомым и милым  ароматом повеяло с той стороны, где высились  черепичные крыши корпусов Копыторогсбыта, особенно от того цеха, где командовал и готовил своё «термоядерное» удобрение ненавистный Иван Прямокак. Из мощных портовых репродукторов ностальгически больно лилась патриотическая русская  песня: «Летят перелётные птицы в осенней дали голубой…» Жан на короткое время остановился, лихорадочно, но пронзительно окидывая взглядом через рентгеновский монокль озабоченных голодными буднями мухоанчан: «Ну, что же, мухоанские «господа присяжные заседатели»…» – коротко хохотнул он. Свежий ветерок  шаловливо трепал ему непослушную  кудрю цвета вороньего крыла, небрежно выбившуюся из-под шляпы.
   Жан решил к гостинице (на окраине города) добраться пешком. И, хотя прекрасно знал из опыта прошлой мухоанской жизни, где она находится, тем не менее на ломаном русском с добавлением иностранных слов (ля мур, бонжюр, тюжюр…) выведывал у наивных курносых горожан адрес оной гостиницы. И мысленно, молча  при этом хохотал, нагло сознавая, насколько глупы и некультурны эти мухоанчане. Ему очень удачно, как он полагал, удавался и прононс, и картавость. Для усиления прононсного эффекта Жан заблаговременно втиснул по горошине в каждую ноздрю, и через них, оттопыренных, гугносил иному прохожему: «Мусью, не подскажить, где находит дэ отэль «Драй весёлый поросёнок»?» «Там», – неопределённо махал рукой голодный прохожий. «Бонжюр», – учтиво благодарил Клопэ, слегка прикоснувшись при этом двумя пальчиками к широкому полю шляпы. Иностранность происхождения Жана  удостоверялась ещё и сознательными неправильностями ударений в каждом из русских слов.
   Октябрь был на дворе. Ярко светило солнце, было бархатно-тепло, по-осеннему черны и длинны тени от столбов, деревьев и редких прохожих человеков. Золотились тополя и багровели клёны. Вдали сиреневел морской залив. Пронзительная  октябрьская синева бездонного неба возбуждала в Жане мысли и здоровый аппетит.
   В отеле «Три весёлых поросёнка» «иностранца» устроили в удобном одноместном номере, в их же  ресторанчике плотно накормили отбивной с макаронами. Водку Клопэ пить не стал, справедливо полагая, что в России водка страшнее мухомора. Отдохнув с четверть часа, он отправился знакомиться с обслуживающим персоналом отеля. И очаровал своим французским всех. В том числе и постояльцев. И уже в точности выведал, где в этом городе располагается единственное, не закрытое законом, казино. Оно находилось в подвальном помещении под служебными этажами городской мэрии.
   А теперь остановимся на фигуре городского «головы» – мэра Мухоанска. Где-то и в каком-то месте я утверждал, что и внешность, и фамилия, и национальная принадлежность так или иначе отражаются на характере всякого субъекта. Аполлинариус Пустобрюх – вот кто нынче возглавлял город Мухоанск. Нет, пожалуй, что это я со своей банальной эрудицией-то поторопился – фамилия как фамилия, и ничего в ней вроде бы нет зловредного или таинственного. Как она сказывается на характере носителя? А-а, вот  момент, как же забыть? – он же по национальной принадлежности относился к рукосуям. Вот оно что! Вот где собака-то зарыта! Мэр весь измучился… Что с собой ни делал, к каким только докторам ни обращался, а не помогало: всё, но,  в основном, деньги, которые не так лежали, тотчас рукой хвать и суёт куда-нибудь, чаще себе в карман. Все замы и городские бизнесмены знали эту его болезненную национальную привычку и, когда надо было какую-то проблему решить, шли на приём к руко… Аполлинариусу Пустобрюху, показывали краешком пачки сколько надо в денежном выражении, а Пустобрюх рукой …  и суёт себе. Бывало и так, что человек какой не очень и состоятельный, и без желания дать, а случайно ронял пачку денег на стол к мэру – случайно, без умысла! – а мэр хвать! И всё! У него и намерения в голове не было, это же рука у него такая была, рукосуйная. Как же это можно было взяткой назвать? Вечером поздним явится домой весь пьяный вусмерть от отчаяния, что не может избавиться от дурной национальной привычки, на колени упадёт перед женой своей:
   – Маша, Машенька, – бормочет и причитает, – не могу так больше жить! Хоть, – плачет, – руку мне рукосуйную отруби топором каким вострым, чтоб с одного замаху.
   – Аполлошечка ты мой бедный, –  всхлипывала Машенька, обирая накрученные на пуговицы его сюртука длинные волосы то рыжего, то брюнеточного цвета, – как же ты измучился на руководящей своей работе! Может, на пенсию, а? – в призрачной надежде спрашивала она мужа, едва сдерживая блевоту от этих ненавистных чужих женских волос.
   – Да, – с жаром восклицал рукосуй  Пустобрюх, – брошу! И всё!
Но утром он всё-превсё забывал. Да и Маша была не против, тоже забывала, потому в привычке мужа было и некоторое положительное начало.
   Ну, были, были у Пустобрюха и ещё некоторые страстишки… Из них стоит упомянуть страсть к карточной игре. Но это была страсть так страсть! Иной раз так увлекался, что сутками в подвале просиживал. Чаще выигрывал, но бывали и проигрыши. Не очень большие. Тем более, что своими деньгами он шибко не рисковал. Ну, вот в прошлом году казённый автомобиль проиграл, а в позапрошлом году муниципальную баню. Ещё было, как говорили, что таксопарк…  Да это мелочи! Злые языки утверждают, что мэром продано всё, а именно: заводы, включая молокозавод, консервный завод, рыбный, механический, тракторный, даже некоторые школы и детские сады… Но это полная ерунда! Это всё было продано или проиграно в карты – да, да, да! И ещё тридцать раз – да! Но –  предыдущими мэрами! А к Пустобрюху эти продажи не имеют ни малейшего отношения!
   Вино Аполлинариус любил. И всё бы ничего, но, как дербалызнет выше меры, сверх, как говорится, глаз, так во всяких ресторанах или кафе начинал посуду бить. И пока всю не перебьёт – не успокаивался. «Бей, – кричал, – этих белых чёртиков!» Так это ж вино такое ядовитое да палёное, оно и сказывалось на говорящих способностях головы. Вон –  тот же наш пример – Салтыков-Щедрин упоминает глуповского градоначальника, у которого и головы-то как таковой не представлялось в наличии, а имелся в отстёгивающемся  кубическом  вместилище механический неисправный органчик. А на трезвую голову  мэр Пустобрюх  был осторожен, остроумен и где-то даже – в редких отдельных случаях – мудр.
   Ещё вот Аполлинариус женщин любил. Так это и вообще не грех! Кто же женщин не любит?! На автомобилях любил быстро ездить. Особенно по ночам. Опять же – кто из рукосуев не любит быстрой езды? Если улицы пустынны… бывало, конечно, что собаку бродячую какую и задавит. Не без этого. А если человек случайный под колесо попадётся – зачем в такое позднее время он по дорогам шастает? Оно, конечно, и фордыбачил, нечего сказать. Бывало! Но кто из мухоанчан не фордыбачил?! Без этого, ежели разобраться подробно, никто не обходился.
   В оправдание мэра Пустобрюха замечу, что середь чиновничьего аппарата, в основном, все из рукосуев были. Губошлёпы какие – те пребывали в чиновниках исключительно редко. И недолго. Куралес один, мне помнится, был… в полковниках служил сначала, при орденах, почётный гражданин, потом в чиновниках гражданских… А затем, по губернаторской программе, всех куралесов сослали на Колыму. Нечего нам тут куралесить, куралесьте себе в тундре! Или шишки в тайге кедровые «куралесом» обивайте да околачивайте. Или, по крайности, груши какие дикорастущие, ежели на пути где  встретятся… О, сколько их бывало у кормушки! Разве всех упомнишь? Окину взглядом равнодушным (к карьере, к власти) от изначала до конца… О, сколько их! – поди упомнишь! Сажают, сажают, а соискателей числом не убывает. Видать, сладка им тяга к власти!
   Зам ещё у мэра был, по фамилии Ноздрёв (простите, Николай Васильевич, но без всякого умысла, ей-ей – без плагиату). Тот тоже в карты играл, но только в подражание шефу. Или когда взятку дать бы надо, а не положено взятки давать, так он возьмёт, да и проиграет  Пустобрюху столько, сколько надо было бы дать, а по закону – нельзя.
   Неделю крутился Жан вокруг да около городской мэрии, в которой его интересовал пуще всего – подвал. В это казино входили люди особые, влиятельные. В конце этой недели, вовсе было отчаявшись, он всунул скрученную рулончиком пачку «зелени» в нагрудный карман, оставив край пачки на виду. И, будто случайно и ненароком, столкнулся у самого входа в подвал с предполагаемым игроком. Он не ошибся. Это был игрок. Тот, кроме денег, вообще ничего не умел замечать, заметил он и клопиные купюры.
   – Вы к нам?
   – Мой пропуск найн, мусью…
   – А это? – осклабился игрок, ткнув пальцем в деньги. – Этот со мной, – небрежно бросил он сквозь зубы охраннику.
   Так Жан Клопэ попал в подпольное, т.е. подвальное, казино. Здесь было всё, чтоб утолить азарт игроков. И рулетка, и ломберные столики под зелёным сукном…  Любимое место отдыха местных, мухоанских богатеев.
   Иные искатели сиюминутного обогащения  тешились игрой в рулетку. Но Клопэ рулетку не признавал. Рулетка точно была бандитская: глаз-ватерпас с зелёным моноклем заметил то, чего не замечали профаны, – до абсолютной горизонтальности колеса в рулетке не хватало градуса три-четыре. Было ещё рановато, и серьёзные картёжники и прожжёные шулера не сошлись, не съехались. Жан ходил вокруг столов, приглядывался к игрокам, сам садился, по маленькой проигрывал или выигрывал. Но чаще выигрывал.  Рентгеновского взгляда его достало на то, чтобы разглядеть в карточных колодах шулерские хитрости – как же казино и без прибыли? За игрой в нём попервости взыграло возбуждение, но со временем вновь вернулись так свойственные ему хладнокровие, хитрость, коварство и расчёт.
Самые влиятельные люди, воротилы города Мухоанска в общем зале не играли, у них был отдельный кабинет, особые льготы. Там и играли по-крупному. Вскоре солидная пачка «зелени» заинтересовала взгляд одного крупненького дельца; этот делец подошёл к играющему Клопэ.
   – Неплохо, неплохо. Покер? Двадцать одно?
   – Очко мне ближе…– скромно и где-то даже застенчиво, потупившись, промолвил в ответ Жан, имея в виду «очко» – карточную игру. Собственно, делец его так и понял.
   – Прошу, – усмехнулся делец. – Нет-нет, – поморщился, – не здесь, – и повёл глазами на дверь, ведущую из общего зала в отдельную комнату.
   – Знакомьтесь, господа, э-э-э… как тебя?
   – Жан Клопэ, тюжюр, французский бизнес. Маленько, маленько бизнес, – показал он пальчиками – насколько маленький у него бизнес.
   – Так за стол, чего же ждать? Французов не бывало, – хихикнул мэр в желании ободрать, как липку, француза с моноклем в глазу.
   Клопэ уселся.
   – Интересно… А не могли бы вы, господин мусью Клопэ, пальчиком на мгновенье усики ваши прикрыть? Вот с усами – вылитый француз, деваться некуда… постой, а вот без усиков…  известный  проходимец Клоп.
   Жан, машинально повиновавшись просьбе мэра, прикрыл пальчиком усики, внутренне содрогнувшись от неясного предчувствия, что мэр просит о том неспроста… И тут же понятливо отдёрнул пальчик, подумав: «Ах, гад, ах, мерзавец, да ведь он…»
– Странно это очень, – задумчиво произнёс мэр, – изрядно странно и навевает подозренья.  Ну, да ладно-с, примемся за картишки, господин хороший? Как вы, по маленькой, по маленькой?...Хе-хе…
   И напрасно мэр хехекал. Против рентгеновского монокля этим воротилам делать было нечего!
   Через  пару-тройку часов всё было кончено, Пустобрюху играть было не на что. Разве что на акции морского порта.
   – Вот сволочь французская! – пробормотал едва слышно мэр. – Подлец мерзавский! Что делать мне, однако, а? – шёпотом обратился к себе самому, потому обращаться к кому-либо из присутствующих игруль было бессмысленно: все остались без денег, а некоторые и без верхней одежды, без перстней, цепей, часов… Все их ценности лежали на столе, у Жана. Или грудой свалены были на полу, у его ног. Играть мэру было не на что, вся муниципальная собственность давно уже была проиграна, даже баня, и оставались… А отыграться  Пустобрюху очень бы хотелось.
   – Ну, не можешь же ты всё время выигрывать… Отстегни усы, подлец! Или я сам… Сними тотчас же! Во-о, – протянул удовлетворённо мэр, – теперь ты Клоп, теперь понятно. Невероятно! Хрен с тобой, я ставлю акции на кон, все до одной. Держись, мерзавец! И ощущай, что я в ударе, как никогда!
   Минут через пяток и мэр, и город оказались нищими. Ну, то есть нищими абсолютно! Аполлинариус был бледен, пот на лице, глаза кровью налились.
   – Играю на жену! Не может быть, что заберёшь. Жалко, если проиграю.
   – Играть на женщин, мля… Учтите, мне противно! Деваться некуда, сыграю, но в последний раз! – воскликнул Клоп.
   – Деваться некуда и мне. Коли узнают, что акции порта…  Хрен с ней, с женой. Веди Марию, – прохрипел мэр заму.
   Привели Марию. Она зарыдала.
   – Аполлоша, не играй на меня. Что акции?! Ведь ты любил. И я любила, хоть изменял мне, сволочь, постоянно.
   – Оставь её себе, Аполлинариус, – пытались уговорить мэра сгрудившиеся у стола игроки. – Клоп непобедим. Жена и акции! Сравни по-человечьи. Тебе она хоть не рожала, а всё ж жена, кровинушка родная.
   – Не может быть… Не может быть…  Непобедим? Вот дулю, видишь? Играю на жену!
И мэр проиграл жену Марию. Это, кстати, совсем не значилось в планах Клопа. Он глазами смерил мэрскую жену сначала зло и нелюдимо… «А ничего… Под сорок? А выглядит на тридцать! Возьму, пожалуй, и жену, – подумал Жан. – И выигрыш нести в отель…»
   И до отеля «Три весёлых поросёнка» его Мария несла мешок. С деньгами, часами, перстнями… Лишь акции портовые в карман засунул Клоп.
   – Но-о, цоб-цобэ, чок-чок, чок-чок, медам, тут налево, не споткнись… направо. Направо, дрянь, поди не слышишь!? – подгонял он Марию, слегка и не больно, явно жалеючи, прихлопывая ей по крутым, не битым до того, ягодицам ивовым прутиком.
   К полудню следующего дня проснулся Клоп. Всё вспомнил, лицо озарилось радостью. Свершилось то, чего желал! Он сладко потянулся. А тут как тут Мария, принесла ему в постель на подносе завтрак: клубника в сливках, кофе «ля Пари» (то же, что и наш Эспрессо), хрустящие тосты, сигару… У Марии сияли от радости глаза, а в голове теснились мысли: «Что мэр?! Аполлинариус называется… Засранец, проиграл жену! А как мужик – он не мужик, на полшестого… А этот при деньгах и молод. До ночи играл, а хоть бы хны, гонял меня аж три часа. И «куралес» какой большой! Мля, повезло так повезло: в Париже жить – не в Мухоанске! Возьмёт с собой или оставит?  Не-е, возьмёт… Париж, Париж…»
   – Ну, что, Мари? Как ночь прошла? Довольна ль, нет? А коль довольна, затылок помассируй мне. Боли-ит… Вот так! Помягче, чай не чужой тебе теперь. А хошь уйти – уйди, бранить не стану.
   – Да что вы говорите, право? Уйти! Да лучше смерть, чем быть бесчувственной и бесполезной рабой у мэра. О, как мне было тяжко! Ваш «куралес»  меня с ума сведёт! А можно Жаном звать я буду вас?
   – Зови, как хочешь. Хоть горшком. Нет, Жаном лучше.
   В дверь постучали раз, другой.
   – Кто мог бы это быть? Прервали мне восторг и наслажденье! Отвори, Мари. И, если половой, так дай на чай. Нет, не давай, без чая обойдётся.
   Мария открыла дверь. Ворвался с шумом, оттолкнув Марию, мэр. И тотчас на коленях пополз к постели Жана – лицо в слезах, трясутся руки. Уши посинели.
   – Ну, что ты? Что ты? – испугался Клоп. – О-о! Руки убери! Убери, сказал, а ты мне ухватился за «него»…  подонок! А-а-й!...
   – Прости, меня, о, Жан! Я не хотел, случайно за хрен… ни хрена себе!! – такого  исполина… слыхал я, что бывают, но только не в пределах  Мухоанска! – промолвил изумлённый мэр, от зависти  едва не потеряв сознание. – Не губи-и! Верни мне акции. Посодят!
   – Тебя посодишь, как же! Мария, похмели его. И пусть уходит, и того довольно. Да убери ж клешню с «него». У-у, заласкал, проказник, – Клоп игриво сделал «козу» мэру.
   – Я не уйду! – решительно сел на задницу Аполлинариус, не убирая, однако, руку с одеяла. – Вот не уйду, и баста! Верни жену, она по паспорту жена мне. И не имеешь права!
   – Жену, жену… Теперь верни, а как домой ты приходил весь в волосах любовниц?!  И запах мерзкий! – закричала на мэра Мария, всплёскивая руками. – Я впервые любовь в себе почуяла, запомни. Оргазмов двадцать в час, поди и не полюбишь?! А ты с своим свечным огарком?! Иди теперь, одумался он, как же… На пуговицах и на мотне… весь в волосах, подлец, подонок! И даже на головке раз!
   – На какой? – вскинулся-прикинулся барашком, но всё же соизволив покраснеть, мэр Пустобрюх.
   – На той на самой!
   – Ну, ладно, хватит вам базлать! Ты слышал от неё, что не пойдёт. Да и не дам, я выиграл её. Ты сам… А карточный долг середь джентльменов…
   – Ну, ладно, её бери. Согласен!!! Но акции верни. Хоть и мои, да не мои формально. Народное ж добро, не кот начхал! И не имеешь права!  – рубанув рукой воздух, решительно попытался встать на ноги мэр, но вновь упал на пол, ибо ноги не держали его напрочь. – Мария, дай мне выпить, во рту, мля, рота ночевала, а в голове шуми-ит, – он  обхватил голову трясущимися ладонями и стал медленно раскачиваться из стороны в сторону.
   Мария подала ему рюмку водки. Мэр выпил махом.
   – Ещё налей. А то не помнишь, скоко надо? Забыла, изменница? Не скоро ли, змея, подлюка? В стакане дай! А то убью…
   – Полегше, Аполлон. Да дело говори, а не тверди про баб, – поморщился Клоп. – Мари, подай-ка мне трусы, они в углу, я точно помню.
   Пустобрюх  ревниво зыркнул на Марию, как она, вертя нахально задом, подала Клопу трусы.
   – Отвернись, мэр, пока трусы надену. Ещё, пожалуй, сглазишь, – заржал Клоп.
   Наведя лоск на утреннюю  небрежность, Клоп, в атласном, цветастом, длинном – до пят – халате, уселся за столик. В правый глаз он вставил монокль, решив, на всякий случай, в подробностях разглядеть внутреннее содержание Аполлинариуса, но, как ни присматривался, ничего в нём серьёзного и заслуживающего внимания не открыл: душа была в чахоточном состоянии и едва держалась в туловище, уцепившись из последних сил за крестец, сердце изношено до крайности, лёгкие одышливо и со свистом вздымались в грудной клетке, в растянутом атрофичном желудке плескалась водка. Клоп со вздохом сожаления снял монокль, подумав, что мэру необходима срочная замена. И, как бы невзначай, как бы нехотя, извернув шею в сторону, досадливо, сквозь зуб, сказал чуть слышно: «Что за человек!? Ни капли человечьего, лишь мясо, и то, мля, отдаёт сивухой.»
   – Ещё ко-офэ, Мари, – в привычный уже прононс произнёс, отвлекшись от внутреннего содержания Пустобрюха, Клоп. – Садись напротив, мэр, коль скоро сил достанет. И побеседуем… ладком.
   Мэр с трудом сел на стул напротив Жана.
   – О, Аполлонус, жаль, но акции теперь мои. Де факто и де юрэ. Согласен, что народ…  что борщ бы с хлебом… и босиком ходить зазорно...  Но жил ведь до сих пор, а с акций так и так он не имел навару. Про акции народ не знал. И знать ему не надо. Тебе платить я буду тыщу в день. Но не задаром! И, это… – поморщился Жан, –  иди проблюйся, умойся, приведи себя…  Сегодня же введёшь меня в совет директоров порта, возглавить его должен я!
   – Но…  тогда директора узнают, что акции… что я…
   – Ха-ха, ха-ха, ха-ха, – ответил Клоп. – Тьфу на тебя! И без того все знают. Все директора играли ввечеру в картишки. В одних трусах, пардон, домой явились. Разве нет?
   – Да, были все, – со вздохом согласился мэр.
   – Да, кстати, мэр, не вечно ж жить мне в «Поросёнках». А дом твой… он… на ком записан?
   – Дом мой! Де факто! – вскрикнул побледневший мэр.
   – Де факто! А де юрэ?
   – Де юрэ – нет, – растерянно прошептал Пустобрюх в предчувствии беды.
   – Тогда де факто в доме будем мы с Марией.  Мари, мы переезжаем. Неси мешок в наш дом. И не забудь за мой монокль. Мешок неси через плечо на трости, так удобней.
   У Аполлинариуса не осталось ни фактов, ни иных средств, чтобы остановить Жана. Мэр трепетал, он дрожал мелкой дрожью, он обливался противным липким потом…
   – А ты… ты…  не рукосуй, – выпалил он неожиданно и воспрял, ибо у Клопа и взаправду ощущались (мэр проверил невзначай!) признаки куралеса, а куралесов – разве не помните? – губернатор по своей программе всех… ага! – Ты… разве ты, – совсем осмелел мэр, – не куралес?
   – Нет, я рукосуй, – торопливо возразил он. – Разве не помнишь, мэр, как я тебя, как липку, ободрал в вчерашний вечер? Теперь вот въеду в дом, который строил ты, а ты мне будешь… прислуживать… в ливрее красной с галуном. – Клоп поднял глаза долу и замечтался. – Ах-х!... – Оборвал мечты и строго опустил глаза на мэра. – А иначе без рубля оставлю, без пропитания.
Клоп откинулся (с усмешкой!) на спинку стула и пристально глядел на свою жертву: «Что бы ещё издевательского можно применить к мэру? Разве заставить ползать по-червячьи?»
   Так не хотелось мэру подчиниться обстоятельствам, так противился он мысли, что вот теперь и жена – не жена его, а этого недруга, притворявшегося рукосуем, хотя по всем признакам этот негодяй должен бы быть на Колыме с прежним мэром-куралесом, на соседних шконках…  А надо было подчиниться…
   – Пойдём, что ли, Аполлинарий? Представляй меня на высшем собрании.
И они отправились в мэрию. А Мария понесла, в том числе и мешок добра, выигранного Жаном.
   В мэрии царил тихий ужас. Нет, все, даже самые мало-мальски значимые чиновники и крючкотворы-письмоводители оставались, как будто, при своих интересах, все при своих деньгах, а вот казённые деньги (формально, подчёркиваю, казённые, да к тому же и в виде акций) вдруг ускользнули в чужие руки. Да ещё, шептались в кулуарах мухоанской власти, не французские ли. Чиновники это осознавали, как и осознавали то, что ежель информация о проигрыше их шефа случайно попадёт на улицу, к этим голодным оборванцам-горожанам…  Голодный человек он завсегда страшен в смысле возможности бунта, а если  голодных много…  народ – ведь он что «бык, втемяшится в башку какая блажь»… Об этом думать не хотелось. До вечера бы в здравии прожить! В общем, все ходили по коридорам власти поникшие, и даже секретарша Виолетта и та сидела в этот день перед монитором с карточным пасьянсом ненакрашенной, чего с ней не бывало отродясь. Все чего-то ждали невероятного и страшного.
   Понурившись, в глубоком трансе сидел за своим столом начальник финансового управления городской мэрии Кривопляс: кому, как не ему, было знать, в каком плачевном состоянии находились финансовые средства города Мухоанска. Едва концы с концами сводили, экономили на всём: лишь на центральные улицы уж который год на ямочный ремонт с трудом хватало, электричество включали на два часа в часы ночные, чтоб мужики, соседствуя по лестничным площадкам, случайно жён не перепутали, горячую воду давали лишь на пасху да на Рождество Христово. Местный лазарет в лекарственном ассортименте имел лишь клизмы и горчичники, лишь самым тяжелобольным изредка в реанимации производили  кровопускание, да с целью оживления умерших врачи дышали друг другу рот в рот. А в морге скопились кучи неутилизированных рук, ног, маток, удалённых желудков, кишок, желчных пузырей, аппендиксов и, простите за неприятные анатомические подробности, геморройных узлов из хирургии и гинекологии. Платить врачам было нечем, и даже главный врач – женщина невероятно-неописуемой красоты –  прирабатывала стриптизёршей в ночных клубах, чтоб прокормить детей и мужа. Начмед, возмутившись беспутством главного врача, отправился подтанцовывать в городском ансамбле песни и пляски. Остальные врачи брали с больных и родственников умерших мзду натурой: кто чего даст.
А мухоанский народ, пока ещё не отравленный вредоносной информацией, бродил и веселился в парке имени Спортивного Героя, а кто имел такую возможность – грузил мешки с зерном на международные сухогрузные баржи.
   В приёмной у мэра оживлённо и шумно от людей – это всё бизнесмены, владельцы акций морского порта, элеваторов, а также руководители отделов и спецслужб мэрии и всего города Мухоанска. Люди это крупные и состоятельные. И все они в это время обсуждали, как Жан Клоп  вчерашним поздним вечером и ночью «обул» мэра. Один выразительно показывал руками, как это Клоп сделал, а ртом издавал такие неприличные звуки, какие ртом обычно (и в культурно-массовых местах) не издают. Другой  взахлёб хохотал, как Мария «отошла» от мэра к Клопу.  Редко кто и грустил, в основном, всем было смешно и весело. А грустящий который, тот думал себе: что теперь будет, да как политика в совете директоров проводиться намерена новым владельцем контрольного пакета? Но грустили те, у кого этих акций было мало,  а серьёзным людям сегодня было забавно. Многим мэр насолил и многим надоел, многим бы хотелось его заменить свежим и неиспорченным, своим человеком. И, что интересно, чаще всего рисовалась фигура Клопа. Эдакий-то ферт всё сможет! А Аполлинариус, неожидаемо так скоро,  встал в дверях  и по привычке копил в себе ярость, чтоб сейчас вылить на «этих». Но его уже никто не боялся. Мэр был смешон. И он постепенно стал понимать это, и ярость его растаяла на глазах.
   – О чём нам разговаривать, господин Пустобрюх, – начал заседание, когда все явившиеся уселись за длинный стол дубового дерева, главный финансист города (при этом он презрительно фыркнул, произнося слово «господин»), – если муниципальной собственности уже не осталось, а долгов в казну осталось... – финансист заглянул в шпаргалку и в отчаянии затряс головой. –   И вы ещё опрометчиво последнее, что у нас было…
   – Не твоё дело, – отмахнулся мэр и сжал руками больную голову. – Вот, представлю вам… сами знаете кого, – не глядя ткнул он пальцем в сидевшего одесную Клопа. – С него вот теперь и спрашивайте, а у меня денег нет, – невпопад захихикал  Пустобрюх.
   – А я настаиваю на перевыборах мэра Мухоанска, – неожиданно заявил Горошенко, владелец пекарни, лидер местного отделения партии «Очень справедливая Россия», он же председатель городской Думы.
   – Я тебе, лавочник, слова покамест не давал, – взорвался Аполлинариус. – Сам-то каков! Ночью без штанов домой к жене явился?
   – А ты и жену проиграл, взяточник несчастный, – не остался в долгу хлебопекарь. – Кстати, как она в постели, мусью Клоп?
   Жан не ответил на провокацию, молча приглядываясь к заседателям.
В отдалении и рядком сидели: председатель городского суда, прокурор, начальник следственного комитета и начальник  полиции. Они тоже молча и пристально изучали видимую часть фигуры Клопа.
   – Однако, что-то ж надо делать, – в полном отчаянии, сознавая что именно ему в первую очередь достанется на орехи от губернского начальства за расточительство и разорение городских финансов, простонал ведущий экономист Кривопляс. – Денег-то нет. В школах и детсадах, которые ещё остались в нашем хозяйстве, ремонт не закончен, хоть обещались  к сентябрю… Свету нет, и нет намёка, что дадут. По всему городу, заразы, отключили, оставив, как обещались энергетики, лишь в мэрии. Даже в лазарете, где рожают, свету нет… А что ж им, бабам, при свече рожать?! Лишь Пушкин при свече смог  своё Отелло… то есть, простите, я хотел сказать, Евгеньева Онегу с трудом родить. А бабы при свече не могут, избаловались все, ё-мать! Старики-дебилы в доме престарелых, чтоб согреться и приготовить себе пищу, на полу в своих «нумерах» жгут костры. Они ж дебилы! Нет бы во дворе, так на полу!
   Настала тишина… В кабинете мэра, посреди тишины, неожиданно пронзительно, по-поросячьи  заверещал телефон. Все присутствующие усиленно и против воли вздрогнули.
   – Кто б это мог звонить? – свистящим шёпотом спросил Пустобрюх.
   – Обещался ревизор сегодня, как мне сообщили из губернии. Не он ли и звонит? – злорадно, глазом не сморгнув, соврал Кривопляс.
Клоп разгадал враньё и хитро ухмыльнулся. А мэр побледнел, стал бел, как мел, схватился трясущейся рукой за сердце.
   – Кто будет говорить по телефону? – спокойным голосом спросил председатель суда Правдолюб.
   Председатель суда одним из немногих всегда сохранял железное спокойствие, потому как не боялся в этом свете никого. Злые языки… опять я за своё: живу слухами, иной раз и непроверенными. А проверять некому и неоткуль, в Мухоанске службы информации, в том числе и все городские газеты, пользовались услугами и официальными известиями из городской мэрии, а в мэрии сами ничего толком не знали и сообщали, если просили их о том, сплошь околесицу. Вот и приходится прислушиваться к злым языкам, на сегодняшний день в Мухоанске это оказывалась самая достоверная информация. Да, так злые языки утверждали, что их председатель суда едва не самый крупный мафиозо на всём  южном российском побережье, что преступные щупальца его ощущались даже и на противоположных берегах Чёрного, Красного и Белого морей. И будто в его рабочем кабинете был телефонный аппарат, напрямую соединявший его с кабинетом Президента России, а губернатор Сицилии будто не родной ли сват председателю суда. Опять же, как это всё проверить? Приходится слушать злые языки и верить хошь не хошь.
   – Отдайте трубку Кривоплясу, – прохрипел Пустобрюх.
   – Опять я?! Чуть что – так Кривопляс. За премию – согласен! Задаром – фиг вам! Сами говорите! – прогугносил  Кривопляс.
   – Какая премия!? Ведь денег нет! – в полном отчаянии вскричал мэр. – Кто будет говорить задаром? Подымите руку… да быстрей! Хотя б за грамоту!... – взмолился Пустобрюх.   
   – А я настаиваю на срочных перевыборах мэра Мухоанска, – настойчиво повторил своё требование председатель городской Думы Горошенко.
   – Ладно, я отвечу, – неожиданно сказал Клоп; и тогда все за столом поняли, что перед ними новый мэр. Де факто!
   Жан взял телефонную трубку твёрдой рукой.
   – Алло. Кто? Кто говорит? Горит?! 
   – Где горит-то? – облегчённо выдохнул Пустобрюх. – А перевыборов, – покачал он указательным пальцем перед гнусной бородатой рожей Горошенко, – перевыборов не будет! Я не допущу раскачивать лодку! Ещё чего надумал! Коней на переправе не меняют!
   – А-а, опять горит, – отмахнулся прокурор Свистулькин. – Засранцы, курят где попало.
   – Горит дом престарелых… – мимо трубки сообщил Клоп.
   – Чего ж пожар не тушат? Спроси их, Клоп, чего не тушат? – мэр попытался проявить характер перед лицом текущих катастрофических событий.
   – А где он расположен, дом этих… как их?... престарелых? – спросила руководитель всех социальных служб города и района.
   – Отстань, не до тебя! – замахнулся на неё мэр тяжелым антикварным пресспапье.
   – Так всё же, что горит? – спросил он у Клопа.
   – Так говорю же – дом престарелых, – ответил мимо трубки Клоп.
   – Чего ж пожар не тушат? Спроси их, Клоп, чего не тушат?
   – Нет машин, пожарных нет машин, – встрял в разговор начальник полиции. – Одна, мне помнится, была, – поправился он, – так всё равно же нет бензину. Да и воды…
   – Придётся дело завести, – зашуршал бумагами прокурор Свистулькин.
   – Уже сгорели, нечего тушить, – положил трубку на аппарат Клоп.
   – Каков ущерб? На много ли сгорело? – финансист оживился: был повод запросить у губернатора финансовую помощь погорельцам.
   – Сгорели все. В том смысле – все и всё, что было. Сто стариков – как головешки. Пожар, сколь было можно, вёдрами тушили санитарки, воду набирая из колодца.
   – А много ль санитарок? Представить к орденам!  – распорядился мэр.
   – А я настаиваю на срочных перевыборах мэра Мухоанска, – зарядил своё Горошенко.
   – Да будет! – поморщился Аполлинариус. – Виолетта! – прокричал он в дверь.
Виолетта, как чумовая, влетела в кабинет.
   – Виолетта, помянуть безвинных жертв стихийных бедствий… – у мэра до сих пор горели трубы и потушить их было чем. – Закрываем заседание!
   – Как записать повестку дня? – спросила Виолетта мэра, с трудом втаща в зал заседаний ящик с водкой, непалёной.
   – Ну… что хочешь – запиши… о противопожарных  мэрах… мерах, – тут же исправил словесный огрех мэр, –  в свете решений последних указаний с центра.
   Задвигались стулья, все оживились. А когда Виолетта втащила пакеты с закуской, стало и вовсе весело.
   – А что, Свистулькин, что творится в мире? – раздухарился мэр и панибратски обнял одной рукой за плечи прокурора.
   – Вообще? Или у нас?
   – У нас – я знаю. Ты – вообще…
   – В мире, Аполлоша, нестабильно. А вот у нас… давеча в связи с неосторожностью и потому как не умели плавать, с морской косы в пучину моря затянуло десять пацанов. Все потонули! Жаль. Мы дело завели.
   – Да-а… теряем мы людей. Не бережём.
   Все выпили. Председатель Думы Горошенко, утерев пшеничные усы, настойчиво повторил своё требование:
   – А я настаиваю на срочных перевыборах мэра Мухоанска!
   – Вот заладил! Тут люди тонут, в пожарах гибнут, а оппозиция качает лодку! Скажи, Свистулькин, разве я не прав?
   – А я скажу, что мэром будет Клоп, – совсем неожиданно, но веско заявил председатель суда Правдолюб. – Ведь деньги у Клопа, а власть без денег – пародия на власть. К тому же мэрская жена при нём. Скажи, Свистулькин, разве я не прав?
   Правдолюб человек был исключительно принципиальный и всегда подчёркивал, что основной признак всякой власти – преемственность! Всякий последующий мэр, если предыдущий был – вор, в обязательном порядке должен быть… хотя бы мелкий жулик. А если ещё и жена прежнего мэра автоматически передавалась последующему, то все принципы соблюдены на все сто! Преемственность же, чёрт возьми! Иль я неправ?!
   Глаза всех выпивавших за упокой душ новопреставленных устремились на Свистулькина. Тот  сбросил обнимающую руку мэра со своих плеч и решительными шагами подошёл к Клопу.
   – Думаю, что выражаю мнение большинства присутствующих лучших людей нашего города… можно сказать, истэблишмента… В общем, Клоп, позволь поздравить мэром. Перевыборы состоялись! Ура, господа!
   – Ура! Ура! Ура! – дружно прокричал цвет Мухоанска. Аполлинариус подавленно молчал. А Клоп оживился и сказал:
   – Ну… если весь народ… что ж, так и быть, побуду мэром. Мы восстановим справедливость, воров посадим, а униженных возвысим.
   – А санитарок, что пожар… представить к орденам? – с блокнотиком в дверях стояла успевшая накраситься Виолетта.
   – Да, и сообщите губернатору: пожар потушен! – не обернувшись на вопрос Виолетты, бросил новый мэр через плечо, сквозь зубы.
   Все зааплодировали. А Свистулькин один нахмурился:
   – Вы, господин  Клоп, о каких ворах тут говорите? Воров средь нас… лишь бывший мэр. К тому же на своём автомобиле на прошлую субботу он человека задавил. В который раз!  Мы дело завели… сегодня.
   – Согласен с вами, прокурор. А о ворах я фигурально. Вот Ванька Прямокак! Примите к производству. В рабочее время, на государственном сырье, на государственном… э-э-э… заводе, воруя свет и воду, творит он чёрные дела. И за один лишь месяц незаконно мильён семьсот увёл из-под налога. Без договора об аренде, без лицензий! Под вашим благосклонным носом, господа! Как можно-с? Стыдно, господа!
   – А что же делать? Ведь если Ваньку… так удобрений не будет, а зерна… и вид на урожай на целых десять лет  вперёд мы Президенту обещали!  На перевалке хлеба мы имеем… что ж, порт закрыть по-вашему? Позво-ольте!!! – возвысил голос Правдолюб.
   – Я фигурально! А натурально – Ваньку приструнить. И вызвать на допрос: как, с помощью чего, с каких таких рецептов он создаёт своё добро и называет удобреньем? А цену фермерам загнуть, пусть делятся – казна ж пуста.
   – Вот это дело! Дело говорит,  – оживился Горошенко. – И в городе бюджет поправим. Свет дадим, заасфальтируем улицы, построим ветряные электростанции, предложим Президенту у нас устроить космодром, перевести бы к нам с Москвы университет дружбы народов… как его?…  Лумумбы.
   – И купим, наконец, ещё одну пожарную машину, – предложил начальник полиции.
   – Насчёт машины – запишите. А об университете… и космодроме тоже… позвоню на днях и согласую с Президентом. Обещаю, – всерьёз согласился с предложениями Клоп.
Но прежде – Ванька Прямокак! Сегодня же пытать… допрашивать, точнее. Нет, сегодня поздно, завтра допросить, а задержать сегодня. И в одиночку, пусть знает, как красть у нашего любимого народа теневые деньги. Нет, но миллион семьсот! Украл, никто и не заметил!
   В полдень  следующего дня в помещении  городского суда собралось Особое совещание: прокурор, председатель суда и новоизбранный мэр Мухоанска. Они сидели за столом, возвышаясь над согнувшимся в три погибели Иваном Прямокаком. Ванька сидел перед ними на железном крутящемся стульчике, опустив голову, руки тоже опустил – между ног. Трясущиеся от страха  пальцы теребили картуз с лаковым козырем.
   – Ты кто? – спросил его для протокола Правдолюб.
   – Я? Я… я… никто.
   – Что значит?!... – заорал судья. – Как имя и фамилия?! Никто-о-о он…– протянул с усмешкой Правдолюб. – И звать тебя никак?.
   – Я – Прямокак. Зовут Иваном.
   – Ну, гражданин Прямокак, рассказывай, как дело было! – грозным голосом произнёс судья Правдолюб. – Чего ты делал, чтоб украсть?
   – Дак чё я делал?  Я мешал.
   – Чего мешал? Подробно  отвечай! – сурово допрашивал судья.
   – Чего мешал? Гомно.
   – И всё? – продолжал судья иезуитский допрос.
   – Не-ет, – заплакал Прямокак. – Я добавлял дрожже-ей.
   – Сколько и в какой пропорции? – отметился интеллектом прокурор Свистулькин.
   – Жменю на ведро.
   – Жменю на ведро чего? – заорал Свистулькин.
   – Не кричи, Свистулькин, – попридержал прыть прокурора мэр Клоп, – вишь – человек заплакал. Он скажет. Вань, ты скажешь? Ты расскажи подробно: чего и как,  в какой температуре. Мешаешь и – чего? Мешают многие… а получаешь что?
   – Жменю на ведро гомна. Продухт названьем удобренье, – дрожащим голосом проблеял Ванька.
   – А дальше – что? Мешаешь…  как мешаешь? Быть может, что ещё? Ты вспомни, Вань. Ведь многие мешают с надеждой получить продухт… названьем удобренье. Но почему у них в лучшем случае получается самогон, а у тебя…
   – Ну, я ещё плюю.
   – Зачем?! Куда плюёшь?! – возвысил голос Правдолюб.
– В гомно. Оно ж противно. И я плюю.
   – И всё?! А сколько ты плюёшь? Ты вспомни, Вань, нам это важно, – уже ласково спросил Клоп.
   «Вот в чём причина. Он плюёт! Ну, надо же – открытье!» – у Клопа сердце запрыгало от радости.
   – Вань, так много ли плюёшь?
   – Чем больше, тем ядрёней, – с готовностью ответил Прямокак. – Скажите, что мне будет и много ли дадут?
   – Тебе расстрелу мало! – крикнул Правдолюб.
   – А вот этого не надо. Прошу о снисхожденьи. И не судим был раньше. Вань, не судим? Отпустим! Ты больше никому об этом не рассказывал? – с надеждой спросил Клоп.
   – Да что вы?! Вот те крест, – перекрестился Иван.
   – Тогда иди. И чтоб  тебя… чтоб глаза мои тебя…– прикрикнул Свистулькин.
И задом-задом Иван ретировался. Выйдя из суда, он смачно сплюнул и, не обернувшись, бодро зашагал к вокзалу. А на месте плевка тотчас выросла и расцвела  нежно-голубая фиалка.
   Так закончилась эта история. Ну, она как бы и не совсем закончилась. Говорят, что всё начальство уж год как мешает говно и плюёт, мешает и плюёт… плюёт, а толку нету. Весь Мухоанск заплевали. Решили разыскать Ивана Прямокака. Иван как в воду канул!