Глава 17 В лагере

В себя я пришёл от громкого трёхэтажного мата, при помощи которого седой возница пытался заставить нашу клячонку взобраться на крутой подъём. Я сполз с телеги и чуть было не растянулся на земле, перед глазами поплыли чёрные круги, голова заныла от тупой боли, но я удержался на ногах и осмотрелся вокруг.

На подъём наша телега с ранеными никак не могла выползти, хотя спереди лошадь тянул за уздечку наш пленный солдат, а сзади упирались в неё Юлий, здоровым плечом, и охранник в немецкой форме. Увидев, что я выпал из телеги, охранник было снял карабин с плеча, но Юлий ему что-то сказал, и тот успокоился.

«Ну ка потеснитесь граждане фрицы» - нарочито бодро произнёс я, со всей дури упираясь спиной в задок телеги. Дело пошло повеселее, и хотя медленно, но мы-таки выползли на пригорок. Впереди показался пыльный хвост нашей колонны, и мы бодро двинулись догонять её.

Я шёл, держась за телегу, рядом с Юлием с перевязанной рукой. Охранник отстал от нас на пару шагов.

- Ты, это…, я тебе конечно благодарен, что ты меня спас, но как-то мне и жить особо уже не зачем. Моих жену и дочек твои фашисты повесили, всех с кем я был дружен — вы убили тоже. Остался я один как перст, и зачем, а главное как, мне теперь жить, не представляю себе, - скороговоркой, сбивчиво пробормотал я.

- Ну ты не прав Димитр - ответил итальянец после долгой паузы. «Жить всегда для чего-то надо, если эта надобность отпадает, то жизнь сама заканчивается, автоматически, без твоего желания. А пока она продолжается, надо жить дальше несмотря ни на что. И убивайт себя есть страшнейший из грехов в христианстве, если ты не знал про это.

Да и не мои они фашисты. Я всего лишь есть врач. Для меня нет коммунист и фашист, есть только больные и здоровые. Я вот сегодня первый раз имел большой беда, я есть убивайт человек - продолжил он задумчиво.

- То не человека ты убил, а раздавил паука ядовитого. Знал бы ты сколько этот, типа человек, своих соотечественников замочил, побольше любого другого фашиста, наверное. Россия всегда славилась своими иудами. Всю её историю враги поражались той жестокости, с какой одни русские убивали других. По крайней мере в прошлую войну так оно и было. И эта война, похоже не исключением будет. Тогда мы их били, теперь они нам возвращают должок, пока последнего не пришьют, не успокоятся похоже - высказал я на одном дыхании наболевшее.

- Проклятая война - продолжил доктор после паузы. "Ради бесноватый фюрер и дурак Муссолини миллионы люди убивайт друг-друга и умирайт сами. Когда же это есть кончаться? Глупый фашисты не учить история, поэтому они не знать, что русский медведь всегда имеет приходить, что бы забрать обратно, то что у него украли.

Дальше шли молча.

- Димитр, ты есть коммунист? - нарушил молчание фельдшер.

– Да, коммунист. При чём убеждённый коммунист - безразлично ответил я.

- Значит тебя будут убивайт - мрачно констатировал итальянец.

- Значит будут убивайт - спокойно передразнил я его.

- И меня вместе с тобой, ведь это я тогда спас тебя, там на дороге, так что, если начнут разбираться, и выяснят, что я тебя защищать, а ты есть коммунист, нас поставят к стенка вместе рядом - произнёс мрачно Юлий.

- Это уже значительно хуже, я как-то и не подумал об этом - смущённо пробормотал я.

Тот начал рыться в своей походной сумке, потом вытащил оттуда изрядно обгоревшую солдатскую книжку, и протянул её мне со словами: «Вот, держи, ты теперь есть рядовой Калашников Дмитрий Петрович, 1901 года рождения, уроженец Красноярский уезд, Енисейской губернии. Ты служить в 386 стрелковая дивизия. Фото сгорел, поэтому выучи всё что есть здесь написано, и живи пока живётся, туда ты всегда успевать будешь попадайт.

- Подробности, если будут тебя спрашивать, ты не помнить из-за контузия, ты потеряйт свой память - скороговоркой проговорил итальянец, безжалостно коверкая русские слова, опасаясь, видимо, что я не приму его помощь.

- Спасибо тебе, добрый итальянский доктор - ответил я ему, безразлично взял обгоревшую солдатскую книжку и пробежал взглядом её содержание. «Вроде всё понятно. Прорвёмся. Спасибо тебе ещё раз» - поблагодарил я его и грустно улыбнулся.

- Не меня ты должен благодарить, а Бога. Это Он руководит всеми наши поступки и дела. Но ти наверное не веришь, что есть Бог, как и все ваши коммунист?

Я всерьёз задумался над его словами, а потом ответил так: "Я в Бога не верю. Хотя нет, в далёком детстве что то похожее было, но чисто из под палки было это. Бабка сказал:"Веруй". А в кого, почему и зачем не объяснила мне. Потом партия сказала, что бог и есть эта самая партия, и даже заповеди строителя социализма с заповедей Моисея почти дословно передрала. Ну я и не верил что есть другой Бог вместо этой партии.

А сейчас я тем более не верю, потому что уверен окончательно и бесповоротно, что Он таки есть, и следит не только за нашими делами, а и за мыслями нашими. Я уже раз десять должен был сгинуть, а вот нет Его воли Великой, и никто мне до сих пор смертельной раны так и не нанёс. Хотя все мои уже там, у него, на Небесах, похоже. Бережёт Он меня для какой то неведомой мне, одному ему известной цели".

Итальянец видимо был в шоке от моей исповеди, и вроде даже пытался что то ответить, но лишь беззвучно шевелил губами и произносил непонятные фразы на своём языке, из которых я разобрал лишь: "О Езус Мария".





Дальше шли молча. Уже вечерело, когда наша колонна втянулась в загородку из колючей проволоки, где-то в районе Бахчисарая. Мы с нашим седым возницей разгрузили раненых на землю, попрощались с доктором и рухнув на ещё горячую после дневного зноя землю, сразу забылись тревожным сном.

Впервые за последние дни приходил Яшка, опять куда-то сильно спешил этот торопыга, посоветовал быть мне поосмотрительнее, дабы не отплатить чёрной неблагодарностью моему спасителю, и растаял в туманном облаке.

Под утро по балке, где расположился наш лагерь потянуло могильным холодом, и мы спасались только тем, что плотно сбились в кучу, не давая друг-другу замёрзнуть.

С рассветом откуда-то потянуло запахом горелой каши, и к нам завезли походную кухню. Из которой принялись раздавать по черпаку какого-то жидкого клейстера с ядовитым запахом непонятной каши и гнилой картошки.

Мало у кого сохранилась посуда и набирали эту незамысловатую еду кто куда. Кто в пилотку, кто в кусок материи, а кто и прямо в раскрытые ладони.

Когда этот импровизированный завтрак закончился, ворота открылись и сюда ворвалась целая свора чернявых джигитов, выряженных в новенькую немецкую форму. Они принялись шастать между пленными в поисках командиров, коммунистов и евреев. Найденных вытаскивали за забор, и возвращались за новой добычей.

Недовольных в лучшем случае угощали прикладом, но чаще просто тупо пристреливали, и шли дальше. Это были явно не люди, а хищные звери, которым постоянно нужна была кровь собратьев для самоутверждения. Они плохо говорили по-русски, но из уст их лилась такая отборная матерная брань, что уши вяли.

Где-то ближе к обеду к нам вернулась медицинская бричка с нашим добрым доктором, который принялся в меру своих ограниченных возможностей помогать раненым. Рядом складировали тех, кто умер за ночь, или был застрелен живодёрами уже после. Когда набиралась куча трупов побольше, их грузили на телеги и вывозили за ограду. Джигиты стали сбивать из пленных группы по 20-30 человек, и выводить их на дознание, как они сами выражались, и обратно оттуда уже никто не возвращался.

Я пристроился на земле напротив санитарной телеги итальянца и лениво возлегал на солнышке, когда вдруг в руке одного пацана из наших, идущего на перевязку блеснуло что-то металлическим блеском. Тут же, я как ошпаренный подскочил в два прыжка, и ухватил того за руку в самый последний миг. Когда он уже готов был всадить кусок заточенной проволоки в спину Юлию.

Итальянец обернулся на шум, но совершенно безучастно как-то глянул, и продолжил перевязывать раненого.

Вырвав заточку из рук пацана, я сразу узнал о себе много интересных фактов, и про свою маму, и про бабушку, и как он их всех имел вместе со мною, при чём в крайне извращённой форме. Шибко хотелось ему впечатать разок промежду глаз, но как-то рука не поднялась.

Чисто по-дружески я его развернул и дал от всей души, весьма приличный подсрачник, от которого тот покатился кубарем не переставая материться.

Скрутив пальцами заточку в виде пружины, я засунул её под солому в телегу, и весело подмигнул Юлию.

- Ты есть мне отдавайт долг? - с грустной улыбкой поинтересовался доктор.

- Нее. Я просто не люблю, когда в добрых докторов Айболитов пытаются куски проволоки загонять, чьи бы они не были - съязвил я.

- Ну всё равно, я есть тебя благодарить - ответил Юлий с грустной улыбкой на лице.

- Не надо благодарностей сеньор, просто постарайся быть поосторожнее - ответил я с покровительственной улыбкой.

Следующая ночь прошла почти спокойно. Только под утро кто то из наших попытался убежать, но был засвечен охраной. Их быстро поймали. Спустили овчарок. И эти дьявольские твари в собачьем обличии зверски рвали пацанов на куски под счастливый гогот охранников.

Весь лагерь проснулся и нервно ёжился от этого сатанинского представления, а также от холода, которым потянуло под утро по балке снизу. Видимо сама природа была в шоке от этого изощрённого зверства, потому что посреди лета на земле вроде как даже заморозки высветились белёсым инеем.

Жизнь и смерть в нашем лагере дружно ходили рядом, держась за ручку. Постоянно кого то убивали, или уводили, но ни один так и не возвращался. И сложно было понять кому повезло больше: тому кто уже ушёл, или тому кто пока остался.

Сегодня утром Юлий заявился темнее чёрной тучи. Поманив меня пальцем к себе, он долго молчал, не зная с чего начать.

Потом мрачно произнёс: «Ты есть в расстрельные списки. Тебя выдавать ваш предатель, он сказал, что ты есть коммунист, и твой настоящий фамилия есть Тузов. Коммунистов и евреев немцы всех будут убивайт, тебе надо срочно убежайт, что бы спасайт свой жизнь. Я тебе будет помогайт» — произнёс эту тираду он на одном выдохе, единым потоком горячих слов.

Я грустно усмехнулся и ответил: « Сегодня ночью двое попытались уже убежайт, куски от них вон лежат между ограждениями. Так что проще дождаться пока фашисты пристрелят меня без лишних отягчающих обстоятельств. А тебе я и так благодарен за подаренную мне однажды уже жизнь, но так не может продолжаться вечно.

В конечном итоге «убивайт» будут и тебя вместе со мной. А мне бы не хотелось тебе отплатить чёрной неблагодарностью, за то, что ты для меня уже сделал. Тем более, что как я тебе уже говорил, мне жить больше особо то и незачем. Поэтому оставим всё как есть. Не парься и успокойся».

Тот укоризненно посмотрел на меня и недовольно помотал головой: «Ти есть ушедший с ума. Жить надо всем, и ты не можешь умирайт, ты есть мой друг».

— Всё, проехали, на этом и закончим — закончил я этот грустный разговор и отошёл в сторону.

— Нет, я так не буду согласен, я буду что то придумывайт, что бы спасать мой друг Дмитрий — пробормотал он себе под нос. Не столько наверное для меня, сколько для успокоения себя.



                Конец первой книги