Клетчатый пиджак

               
СЕРГЕЙ
ХОРШЕВ-ОЛЬХОВСКИЙ


КЛЕТЧАТЫЙ ПИДЖАК
               
               
Жизнь – это не те дни,
которые прошли, а те,
которые запомнились.
  Габриэль Гарсия Маркес
               


  Ностальгия
(Предисловие)

          Ностальгия. Это чувство знакомо каждому человеку, оказавшемуся вдали от Родины. Особенно страдают, как мне кажется, русские. Живя на Родине, они не всегда ценят её. Но как только попадают на чужбину, тотчас становятся, несмотря ни на что, рьяными патриотами. Ни один другой народ не изучает так долго чужой язык, как наши – наши, порой, и не стремятся к этому, помня, что собственный самый могучий и певучий в мире. И ни один другой народ так долго не привыкает к чужой культуре.
       Что русский язык самый живой и сочный в мире – это однозначно. И что русская культура одна из самых великих – тоже однозначно. Этого никто даже и не пытается оспаривать. Мы снабдили весь мир писателями и поэтами, композиторами и дирижёрами, сценаристами и режиссёрами, артистами и спортсменами, про учёных и вовсе не приходится говорить – они уезжают сотнями, а то и тысячами, и всё не переведутся. Вот поэтому, – из-за языка и культуры, – русские тоскуют больше других, и по-особенному. Кушая изысканные иностранные блюда, они с тоской вспоминают свои пельмени, котлетки, блинчики, вареники... Смакуя коньячок и запивая виски кока-колой, они непременно вспоминают свою водочку, не сравнимую ни с какой другой, и свою закусочку: сальцо с чесночком, грибочки в сметанке, селёдочку и квашеную капусту, сдобренные лучком и подсолнечным маслом, и, конечно, хрустящие бочковые огурчики. И тут же бегут, сломя голову, по всему городу разыскивать лавку с русскими товарами. Они передают из рук в руки книги, газеты, журналы (привезённые с далёкой родины, или полученные по почте) и подключают в свои дома и квартиры российское телевидение. И это при том, что многие давно уже прижились на чужбине и в бытовом плане чувствуют себя вполне комфортно. Но язык и культура – это что-то особенное! Это вечная тоска!..   
       Я тоже давно живу в чужих краях и тоже тоскую по родине. Ностальгия нападает на меня весной. Я жду не дождусь лета и всё вспоминаю родителей и отчий дом, соседей и друзей детства, заросшую ольхами и вербами речку, ковыльную степь... и пишу об этом рассказы, и мне становится легче. Но в этом году* случилось необычное – я захандрил осенью. В моём сознании всё бегут и бегут видения родных мест и чёткие силуэты школьных товарищей. Не знаю, отчего это? Вероятно, оттого, что я вдруг стал учителем и, глядя на детишек, чаще стал вспоминать свои школьные годы и своих школьных товарищей, которых я активно собирал на тридцатилетие окончания школы.
       Встреча была незабываемо интересной, многих мальчиков величали школьными прозвищами, а девочек – теми ещё, дозамужними фамилиями. Меня то и дело окликали Сэр и, смущаясь, поправлялись, называя по имени. Но если бы они знали, как мне было приятно отзываться на это прозвище, навсегда прикипевшее ко мне.

               
1.   Клетчатый пиджак 
               
               
          Прозвищем Сэр меня наградил, будто предчувствуя, что я когда-нибудь стану жителем Лондона, мой близкий друг детства и юношества Ваня Качкин, незаслуженно обойдённый мною в «Хуторских байках».
       1 сентября 1974 года я пришёл в девятый класс в новеньком, модном по тем временам пиджаке*. Пиджак был в крупную клетку, с двумя большущими накладными карманами.

                * * *
       Забегая наперёд, скажу, в такой обширный карман можно было вертикально втолкнуть учебник и принести его на контрольную работу (что я и делал раз за разом). Правда, нам с Бэлой (меня тогда на некоторое время посадили, за вертлявость, на первую парту рядом с Верой Болдыревой) долгое время никак не удавалось использовать свой шанс. Тем не менее мы терпеливо ждали, и Бэла однажды вытащила-таки незаметно из моего кармана учебник немецкого языка, приподняла подол школьного платья, чтобы учебник не скользил по шелковистому материалу, и умостила его на коленях. Вера не зря носила прозвище в честь знаменитой лермонтовской героини. Она на самом деле удивительно походила на горянку: высокая, стройная, с длинными и чёрными, как смоль, волосами – супермодель, в теперешнем понятии.
       Юная, только что после института учительница, постеснялась прикрикнуть на меня – она думала, что я загляделся на ноги соседки. Но я, каюсь, загляделся, дурачок, вовсе не на Веру – я торопливо списывал с учебника, лежавшего на её оголённых коленях, перфекты и имперфекты...

                * * *
       Увидев меня в таком необычном для сельской местности пиджаке, Ваня восторженно воскликнул: «Вы только поглядите, да это же английский сэр!», и тут же сунул, любопытства ради, в один из карманов руку. Там он обнаружил вертикально стоявшую книгу Артура Конан Дойла и утвердился в своём мнении*.
       Всё. С той минуты прозвище Сэр прикипело ко мне, как принято говорить, на века. Я быстро вжился в образ и всегда выходил на улицу, до самого призыва в армию, в клетчатом пиджаке. Он и поныне висит, как реликвия, в шкафу у моей мамы.

               
2.  Пряники
               
       Ваня в тот же день нашёл способ, как получить дивиденды с моего броского пиджака с такими объёмными карманами. На одной из перемен он заманил меня в школьный магазинчик и попросил продавщицу показать нам новую, только что поступившую в продажу авторучку, лежавшую на самой верхней полке. И пока продавщица тянулась за ней, а я, ничего не подозревая, с любопытством следил за тем, как её коротенький халатик медленно приподнимается вверх, Ваня умудрился незаметно положить мне в каждый карман по прянику.
       Авторучка Ване не понравилась, и мы тут же удалились в коридор, где он стал выпрашивать у меня пряники.
       – Какие пряники? – опешил я.
       – Что у тебя в карманах.
       – Да ты что? Нет у меня никаких пряников!
       – Вот жадина! – возмутился Ваня. – И сам не ест, и другим не даёт!
       – Да нет у меня пряников! Нет!.. – закричал я и сунул на глазах у других школьников руки в карманы.
       Впечатление было яркое, и смех, и грех.
       Во-второй раз наведаться в школьный магазинчик мы не решились – было совестно, да и уже отсутствовал фактор неожиданности. Но Ваня не мог долго жить без приключений. Он тут же придумал новую игру, и она опять была связана с его страстно любимыми пряниками.   
       Вечером, после ужина, он обшарил свои карманы и со словами: «Вот чёрт, деньги забыл в интернате!» – достал двух копеечную монетку, озабоченно повертел её в руке, как будто не веря, что это действительно две копейки, и обратился ко мне: 
      – Сэр, добавь восемь копеек. Очень надо. 
      Я, горя желанием помочь товарищу, с охотой достал из своего большого накладного кармана мелочь – но жёлтеньких среди них не было.
      – Ладно, сойдёт что есть, – взял Ваня нужную ему монетку и спросил: – Ты куда идёшь?
      – В магазин. Общая тетрадь нужна.
      – Хорошо! – обрадовался Ваня. – Займи мне очередь.
      Я занял очередь и всё искал взглядом Ваню, а он появился в последнюю секунду, когда я уже открыл рот, чтобы попросить тетрадь. Он заскочил вперёд меня, звонко щёлкнул о прилавок десюнчиком* и с серьёзнейшим видом сказал:
      – Прянцев. На все!
      А когда мы вышли из магазина, он протянул мне один из трёх пряников, купленных на мой десюнчик, и когда я его с удовольствием скушал, предупредил:
      – Завтра твоя очередь покупать пряники.
      Потом он принялся за других.
      Деньги у Вани в достаточном для школьника количестве всегда были свои, и он в любой момент мог купить целый килограмм пряников. Но это было неинтересно. Другое дело уговорить доверчивого товарища доложить восемь копеек до десюнчика, и его же попросить постоять в длинной очереди, а самому подскочить в последнюю секунду, звонко щёлкнуть серебристой монеткой о прилавок и сказать, смущая продавщицу: «На все!», или: «Сдачи не надо!» – когда пряники были по девять копеек за сто грамм.*
       Один из пряников всегда благодушно вручался кредитору, и когда тот, облизываясь, съедал его, выяснялось, что теперь уже он должен Ване, и завтра должен вернуть долг. Это было смешно, вкусно и выгодно!
       Но эту шутку вскоре все раскусили, и тогда Ваня вынужден был придумать морской закон.

               
3. Морской закон

      Суть морского закона заключалась в следующем: кто последний заканчивает кушать в столовой, тот убирает со столов всю посуду. Никто, разумеется, ничего не знал о таком законе. Возможно, его вовсе не существует в жизни. Но это неважно. Важно то, что Ваня знал такой закон. Этот закон касался только ужина – обед для Вани был слишком серьёзным мероприятием, чтобы отвлекаться на мелочи, а на завтрак все приходили полусонные. 
     Наша комната в интернате была одна из самых больших – в ней обитало восемь человек, поэтому в столовой за нами закрепили два стоявших рядом столика. Вот и выходило, что тот, кто закончит ужин последним, будет убирать их, по морскому закону, один. Конкретного места за столами у нас не было – садились, как получится.
     В первый день вступления в силу морского закона на ужин были макароны по-флотски, будто на заказ, и какао с булочкой. Я сидел рядом с Ваней и стремительно глотал, не разжёвывая, макароны. Остальные ребята делали то же самое – равенство сил было на лицо. И тогда хитрющий Ваня неожиданно скомандовал:
     – Морской закон! 
     Все сразу отодвинули от себя стаканы и в суматохе повыскакивали из-за столов. Я тоже дёрнулся, однако Ваня придержал меня за мой знаменитый карман.
     Я ужасно расстроился и с неохотой стал допивать своё очень вкусное, но в тот момент ненавистное какао и с бурей фантазий в уме прикидывал, как поинтереснее отомстить Ване. И напрасно. Ваня через пару минут вернулся в столовую.
       – Ну что, Сэр? – с задорной улыбкой потёр он ладошками одна о другую и подсел ко мне. – Отужинаем?
      Отужинали мы в тот вечер на славу. Восемь стаканов с какао были практически полные, а многие булочки даже не надкусаны. 

               
4. Безногая курица
               
       Розыгрыши в столовой продолжались, в разных вариациях, недолго – никто не хотел раз за разом оставаться полуголодным. А потому вскоре все стали кушать с ленцой и с ленцой совместно убирать посуду. Ваню, обладающего врождёнными задатками юмориста, такое положение никак не устраивало, и он придумал ещё одно приключение.   
     В субботу* вечером мы всегда уезжали домой, а в понедельник рано утром возвращались от родителей с полными сумками продуктов. Ассортимент был разнообразным: варенье, сало, колбаса, яички, пирожки... и в обязательном порядке домашняя курица.
       В первый же понедельник после отмены морского закона, на первой же перемене, Ваня отозвал меня в сторону и скороговоркой прошептал:
      – Пойдём скорее в интернат и отъедим у чьей-нибудь курицы ноги!
      – Зачем? – удивился я. – Мы это спокойно сделаем вечером.
      – Нет-нет! – горячо возразил Ваня. – Мы пойдём и отъедим у чьей-нибудь курицы ноги прямо сейчас! Представляешь, сколько вечером будет смеху? Курица здесь, а ноги убежали!..
      Я согласился, что смеху будет много, но всё же отказался, следующим уроком была география – мой любимый предмет. На том уроке я получил пятёрку, победив в споре самого учителя, и был донельзя доволен собой. Но обнаружив, что на следующий урок опоздал Лёша Голубенко, пал духом. Значит, Ваня уговорил его... Мне нисколечко не было жалко куриных ног, да и всей курицы в целом – мы же подъедали за общим столом, но я ни за что на свете не хотел оказаться в тот удачный для меня день объектом насмешек.
       И каково же было моё удивление, когда вечером обнаружилось, что ноги "убежали" вовсе не у моей курицы - они "убежали" у курицы Николая Колузонова.
      – Глядите! Глядите! Ноги убежали, а курица осталась!.. – захохотал Ваня и увлёк своим заразительным смехом всех нас, включая Николая.
       Я от радости, что ноги "убежали" не у моей птицы, стал угощать всех свежей домашней колбасой и всё никак не мог взять в толк, где мама её раздобыла - у бабушки что ли?.. Колбаса была мировая! Обжаренная, с чесночком и, к нашему всеобщему огорчению, мигом закончилась.
       – Спокойно! – поднял вверх указательный палец Николай Колузонов. – У меня точно такая колбаса!
       В своих продуктах Николай рылся невыносимо долго. Наше терпение вскоре иссякло, мы стали возмущаться, и тогда он опрокинул сумку вверх дном и высыпал всё содержимое на стол. Колбасы там и в помине не было. Да и откуда ей было взяться - я удосужился угостить ею всех желающих.
       Ваня с Лёшкой так хохотали, что даже не могли стоять на ногах - они оба со смехом упали на свои кровати, и опять завели всех нас, а затем и весь интернат.
       С того памятного дня ноги у Николаевых кур убегали каждый понедельник. Процедура, казалось бы, однообразная, но она чертовски забавляла нас.

               
5. Война с мышами

        Помимо куриных ног, нас ещё развлекала охота на мышей.
      Однажды осенью, поближе к зиме, я второпях оставил в одну из суббот портфель на полу, а когда в понедельник вернулся в интернат, нашёл его узорчатым по краям, как будто из него кто-то хотел сделать новогоднюю снежинку. Я решил, что это очередная проделка Вани, и в очередной раз стал прикидывать в уме, как покрасивее возвратить ему долг. Но когда поднял портфель с пола, то увидел в боках несколько небольших узорчатых дырок, из которых стали выскакивать мыши. Некоторые книги и тетради в портфеле тоже были изъедены грызунами. Почему погрызли портфель, мне было понятно – он был немножечко кожаный. А книги?.. Почему изъели книги?! Я был возмущён до предела. И всё же, несмотря на жуткий гнев, сразу заметил: серые воришки пошкодили именно те книги, которые я сам любил: учебники истории и географии, и сборник рассказов Джека Лондона. И догадался почему – страницы пахли курятиной и салом. Это открытие до крайности взбесило и моих товарищей по комнате – в опасности были не только книги и портфели, но и продукты. Мы тут же устроили сумбурную и шумную охоту на мышей, которую со временем отладили до совершенства. Мы выявили в стенах и в плинтусах все дырки и щели, через которые юркие воришки проникали из своего утлого тёмного мирка в наш светлый, беззаботно-счастливый мир, чётко определили, кто и где должен стоять и что делать, и, приготовив из тряпок и бумаг кляпы, уходили на ужин. А когда возвращались, вихрем влетали в комнату, включали свет, быстренько затыкали все ранее обнаруженные дыры и щели и, рассредоточившись по своим местам, начинали долгую и не всегда успешную охоту – серые разбойники были весьма отчаянными противниками и не такими глупыми, как мы думали вначале. Они умело прятались в обувь, в портфели, запрыгивали в карманы пальто, скакали по кроватям и внезапно терялись среди простыней, одеял и подушек. Описать сейчас весь тот хаос я просто не в состоянии – это зрелище надо было видеть своими глазами...   
       В зиму с 1974 на 1975 год* мышей было невероятно много, из-за чего наша война оказалась затяжной и шла с переменным успехом. Мы несли продуктовые потери, пока не догадались подвешивать сумки на стены, да иногда получали лёгкие ранения пальцев – а они исключительно в живой силе. Пленных мы решили, на общем совете, не брать – слишком накладно было их содержать, а уничтожать обезоруженного противника ни у кого из нас не поднималась рука.
       Почему я вспомнил про мышей? Да потому что следующая Ванина шутка напрямую связана с ними.
       Однажды, после отбоя, когда мы вдоволь наговорились о девчонках и начали дремать, Ваня вдруг закричал:
       – Мышь! По мне пробежала мышь!
      И мне показалось, что по моей руке тоже скользнула мышь. Я насторожился, и вскоре почувствовал, как по телу пробежала ещё одна мышь, а затем ещё и ещё – они заскользили по ногам, рукам и плечам целым стадом.
       – Мыши! Мыши! – соскочил я с кровати и включил свет.
       Я заглядывал всюду, – под одеяло и под подушку, под кровать и под тумбочку, – и встревожил всех товарищей. Ребята встали и, желая успокоить меня, сделали облаву. Но мыши как будто провалились сквозь землю. Мы в недоумении и с некоторой досадой легли обратно в постели и только-только начали успокаиваться, как Ваня опять завопил:   
       – Мыши! Мыши!
       И опять по всему моему телу, не защищённому майкой и трусами, побежали маленькие грызуны. Я опять вскочил, включил свет, сдёрнул с постели простынь и увидел волны ниток, разбросанных по всему матрасу.
       – Их мне тут ещё не хватало! – в сердцах, не подозревая ничего дурного, сграбастал я нитки в кулак.
       – Ур-р-ра-а! – разразился Ваня неудержимым хохотом. – Сэр поймал мышей!
       Это действительно были те самые мыши. Конец нитки лежал у Вани под подушкой, и когда он тянул за него, волны толстых ниток, разбросанных под моей простынёю, создавали очень правдоподобный эффект скачущих мышей. Кто не верит, может испробовать на своих товарищах – но на особо чувствительных, не рекомендую.
       Самое удивительное во всём этом было то, что мышей я абсолютно не боялся – я запросто хватал их в руки живыми. Об этом все знали и были крайне изумлены, а некоторые даже напуганы, когда я беспорядочно скакал по комнате и пронзительно кричал: «Мыши! Мыши!»   
      Уверяю всех – живая мышь перед глазами, с которой можно бороться в открытую любыми методами и средствами, и невидимая, неуловимо и настырно снующая по всему телу – это не одно и то же. Это, когда вы не осведомлены, жуткое оружие.
       Мышей по-настоящему боялся только один человек – Николай Ковалёв. Как только мы начинали сражение, он сразу заскакивал на стул и внимательно следил со своего безопасного наблюдательного пункта за передвижением противника и удачно корректировал наши военные действия.
       Лёгкая четырёхногая армия превосходила количеством и маневренностью нашу тяжеловесную, двуногую. Они то и дело ускользали от нас. А когда мы всё же зажимали их в угол, заскакивали по скособоченным во время сражения одеялам на кровати, а оттуда перепрыгивали на подоконники, на тумбочки и даже на стулья. И наш «начальник штаба» взлетал ещё выше.
       – Не подпускайте их ко мне!.. – панически кричал он со стола. – А то я их убью всех!
       Ваня именно по этой причине не стал проверять секретное оружие на нём. А меня он выбрал только потому, что я задерживался в телевизионной комнате дольше всех, будучи страстным футбольно-хоккейным фанатом, и под мою простынь легче всего было подложить нитки.         

               
 6. Мат в три хода

         Весной, когда лучистое солнышко согнало с полей снег и хорошенько прогрело землю, почти все мыши, к нашему немалому удивлению, ушли восвояси. Война с соседями по жилой площади, – своего рода маленькая «Гражданская война», – закончилась, так и не выявив очевидного победителя. Мы даже немножечко расстроились из-за этого, но, набрав в библиотеке гору приключенческих книг, быстро успокоились, рассредоточились по углам комнаты и, меняясь друг с другом, стали с упоением читать романы Майна Рида, Фенимора Купера, Джека Лондона, Жюля Верна, Ивана Ефремова... Однако такая размеренная жизнь была не для Вани. Почитав денёк-другой, он спрятал книгу под подушку, сел напротив меня, так как я был ближе всех, склонил голову на бок и, заглядывая мне в глаза, произнёс нараспев:
       – Сэр, давай посмеёмся.
       И его округлое, как полная луна, смешливое лицо расплылось в искристой, солнечной улыбке.
       Я тотчас отвернулся, чувствуя, что вот-вот рассмеюсь, и упёрся рассеянным взглядом в книгу. А Ваня, особенно не церемонясь, заглянул в моё лицо с другой стороны и повторил, растягивая слова:
       – Сэр, ну давай посмеёмся.
       И начал на разные лады:
       – Ги-ги-ги!.. Хи-хи-хи!.. Ха-ха-ха!.. Охо-хо!..
       Я попытался сопротивляться, но не выдержал ни минуты. Остальные тоже долго не продержались. Сначала беззвучно задрожал Паша Майшев. Видно было, что он внутренне содрогается, глаза чуть ли не выскакивают из орбит – но ни единого звука. Удивительно! Потом Володя Одинцов, глядя на артистично кривляющегося и хихикающего Ваню, просто обезумел – он упал спиной на кровать, часто задрыгал ногами и зашёлся пронзительным хохотом. Глядя на него, рассмеялся всегда собранный Витя Хомченко и уронил гирю, с которой в тот час делал упражнения. Шестнадцатикилограммовая гиря ударилась о пол и прыгнула в сторону Паши Майшева. Паша в ужасе попятился и грохнулся через табуретку на заднее место, сбив рукой со стола приготовленные к игре шахматы. Тут уже взорвались все: Лёша Голубенко упал на кровать и задрыгал ногами, как Володя; Коля Колузонов расплылся в широченной лунной улыбке, как Ваня – но смеялся как-то беззвучно, как Паша. Только Николай Ковалёв держался ещё какое-то время, однако и он вскоре упал лицом в лежавшую на столе книгу и его плечи стали судорожно подпрыгивать от смеха.
       Смеялись до изнеможения. А когда не осталось сил смеяться, стали с трудом отыскивать утерянные в захлопнутых книгах страницы.
       Ваню это никак не устраивало, и он опять начал:
       – Ги-ги-ги!.. Хи-хи-хи!.. Ха-ха-ха!.. Охо-хо!..
       И наш хохот возобновился с ещё большей силой, до вибрации сотрясая стены интерната.
       Услышав оглушительный гогот, в дверях нашей комнаты тут же выросла воспитательница Нина Кондратьевна Самсонова. Она нарочито строго нахмурила свои необычайно красивые тёмные брови и хотела сказать что-то веское, но, глядя как мы комично дёргаемся и хватаемся за животы, тоже звонко рассмеялась, погрозила указательным пальцем и закрыла от греха дверь. Но в неё тут же стали заглядывать ребята из соседних комнат – им страсть как хотелось узнать, что у нас там такое таинственное происходит. А мы, рассерженные, что нас отвлекают от необыкновенно приятного занятия, стали швырять в них тапками и едва не перескочили с приятности на неприятность. Следом за Ниной Кондратьевной к нам решил заглянуть другой воспитатель – Леонид Иванович Земляков. Он, будучи в прошлом военным, ловко уклонился от тапочки, летевшей в его голову и повёл себя, к нашей радости, совсем не по-военному. Он тоже расплылся в широченной улыбке, напоминая Ваню, и выхватил из потайного кармана пиджака, похожего на мой клетчатый, вырезку из журнала «Советский Воин».
       – Вот! Новая, безумно интересная комбинация! Мат в три хода. В какую только комнату ни заходил, никто решить не может. А вы наверняка справитесь. Вы же тут все шахматисты.
       В нашей комнате на самом деле все играли в шахматы на вполне приличном любительском уровне. Мы тотчас прекратили хохот и напустили на лица серьёзность, насколько это было возможно в данной ситуации. Паша Майшев тотчас вытащил из-под кровати неосторожно сбитую им со стола доску, а все остальные бросились собирать разлетевшиеся по всей комнате шахматы.
       Через пять минут в интернате воцарилась поразительная тишина. Нам было приятно сознавать, что именно мы можем разрешить проблему с матом...
       С того памятного вечера наши немногочисленные хмурые дни закончились вовсе. Ваня регулярно заглядывал кому-нибудь в глаза и, кривляясь и похохатывая, говорил: «Давай, посмеёмся! – и начинал: – Ги-ги-ги!.. Хи-хи-хи!.. Ха-ха-ха!.. Охо-хо!..»
       И когда смех вырывался за пределы нашей комнаты, в ней тут же появлялся Леонид Иванович с пачкой шахматных задачек.

               
   7. Усята

          Классической литературой я в юности увлекался мало – больше приключенческой, как и все мои школьные друзья, и всё никак не мог понять, откуда, вдруг, к тридцати годам появился к ней, да и к литературному творчеству в целом интерес?.. И только теперь, когда мне уже много лет, когда я с самой осени потихонечку пишу, растягивая удовольствие, эту повесть и отчётливо вижу в своём сознании, будто наяву, школьных товарищей и учителей, я увидел человека, заложившего в мою голову литературную мину замедленного действия – Любовь Николаевну Бирюкову.
       В 1972 году Любовь Николаевна, тогда совсем молоденькая учительница, прибыла вместе с мужем в Вяжинскую восьмилетнюю школу и у неё в первый год, пока не осмотрится, не было своего класса. А у её мужа был. Николая Александровича назначили классным руководителем в шестой «Б», и он быстро и искренне полюбил нас. Любовь Николаевна любила мужа и оттого тоже быстро и искренне полюбила шестой «Б».
       В следующем учебном году у Любови Николаевны появился свой класс, и она стала любить их. Но в первый год больше всех симпатизировала шестому «Б», могу смело утверждать, с теперешних взрослых позиций. Она частенько, с удовольствием, проводила с шестым «Б», вместо Николая Александровича, обязательные для классного руководителя собрания и собеседования.  И частенько читала нам во время этих встреч «...с чувством, с толком, с расстановкой», и с прекрасной жестикуляцией, воскликнув: «Вы только представьте такую ситуацию!», рассказы Чехова: «Налим», «Хамелеон», «Лошадиная фамилия», «Злоумышленник», «Унтер Пришибеев», «Письмо к учёному соседу», и чередовала их со своими мини-баечками про одну маленькую девочку, которая жила с ней по соседству. Эта девчушка вставала весьма рано и приставала к нашей учительнице, когда она шла в школу, с различными историями про животных. Историй этих было много. Расскажу только одну, наиболее запавшую в память.
       – Тётенька, а вы знаете сколько у нас усят? – несколько дней подряд докучала девочка одним и тем же вопросом. И когда Любовь Николаевна, наконец, догадалась, о чём картавая девочка говорит, глотая букву «г», и спросила: «Ну и сколько же у вас усят?» – та с серьёзнейшим видом ответила:
       – А сплоси у бабуски!
       Делать нечего, пришлось обратиться к бабушке, как раз выгнавшей со двора два стада гусят – одно побольше, с уже подросшими птенцами, и второе – поменьше, с пушистыми желторотыми комочками.
       Бабушка оказалась не менее забавной, чем внучка. Она сосредоточенно пересчитала, шамкая беззубым ртом, большое стадо, затем маленькое и шепеляво выпалила:
       – Шорок одинадшать!
       Оказывается, она умела считать, но не умела складывать.   
       Мина замедленного литературного действия взорвалась в конце двадцатого века дюжиной «Хуторских и охотничьих баек» из-за которых, я думал, у меня будут проблемы с земляками. Но вышло совсем наоборот. Они восприняли их невероятно положительно и сами стали набрасывать мне материал для будущих начинаний. Не знаю, как с другими произведениями, но семя для юмористических рассказов – уверен, было брошено в почву в 1972 году на внеклассных чтениях.
       Я всё чаще и чаще перечитываю рассказы Чехова, особенно те, что так проникновенно читала Любовь Николаевна. И всё чаще и чаще обнаруживаю в реальной жизни и досужих помощников, и хамелеонов, и забывчивых, и наивных злоумышленников, и начальственных Пришибеевых, и весьма учёных соседей. Посмотрите вокруг, и вы, возможно, увидите то же самое...

               
 8. После школы

       После школы судьба близко сводила меня только с некоторыми однокашниками.
       С Николаем Колузоновым мы снова сошлись всего лишь через месяц. Николай мечтал стать лётчиком. Он часто принимал позу ласточки и начинал тренировать координацию с помощью всевозможных наклонов и покачиваний корпусом. Затем отчаянно крутил головой то по часовой, то против часовой стрелки, объясняя нам, что главное выдержать испытание на центрифуге*. А мы не верили, курьёзно шутили и озорно хохотали над его словами. Как оказалось, напрасно – именно на центрифуге ему не хватило при поступлении каких-то незначительных долей, возможно, из-за наших постоянных насмешек, сбивавших его с темпа. Домой Николай вернулся расстроенный. Я успокаивал его как, мог, и умудрился уговорить всего за один вечер поступать вместе со мной в техникум – на электромеханика. На следующее утро мы поехали в город Миллерово и, к нашему удивлению, выдержали все экзамены. К ним мы совершенно не готовились, только и знали, что ходили в кино да читали художественную литературу. Николаю после неудачи с лётным училищем было всё равно, он поехал только потому что дал мне слово. А я поехал, потому что дал слово своим родителям, но что поступлю, не обещал – у меня на этот счёт были свои планы. По одиночке мы, конечно, засыпались бы и даже были бы этому рады. А вдвоём, морально поддерживая друг друга, поступили. И раз поступили, пришлось учиться. Жили мы всю осень на квартире у одного поразительно скупого дедушки. У него посреди двора стояло высоченное грушевое дерево, на котором росли большие-пребольшие груши-дули. Дедушка каждое утро скрупулёзно пересчитывал их и очень огорчался, когда какая-нибудь дуля срывалась с макушки и вдребезги разбивалась о зачем-то заасфальтированную во всём дворе землю. Жалея дедушку, мы предложили ему свою услугу – каждый вечер приставляли к дереву лестницу и собирали поспевшие плоды. За эту инициативу дедушка разрешил нам забирать по одной груше, но когда заметил, что мы слопали по две, спрятал лестницу и опять стал с огорчением пересчитывать по утрам утраты. А их с каждым днём становилось всё больше и больше, мы-то с Николаем прошли необыкновенно «крутую» подготовку, в необыкновенно находчивом коллективе. И как нас учил великий кормчий школьного юмора Ваня Качкин, унывать не стали. Поздно вечером, когда дедушка ложился спать, Николай накрепко, с наклоном, упирался руками и лбом в дерево, а я разбегался, заскакивал ему на спину и повисал, в прыжке, на нижней ветке. А дальше дело пустяковое...
       Мы не хамили. Срывали только две дули – они же всё равно разбились бы вдребезги. Я через пару минут выкидывал в мусорное ведро стебелёк от своей груши, хватал книгу и падал на подушку – мы начали взрослеть и читали уже не приключенческие произведения, а Тургенева: «Асю», «Первую любовь», «Вешние воды»... Николай неодобрительно косился на меня и всегда говорил одно и то же:   
       – Сэр, ну ты и чудак! Разве можно сразу пожирать такую вкуснятину? Её же надо смаковать весь вечер. 
       С тех пор, глядя как Николай смакует дулю, я не то чтобы не люблю груши... Так себе, малость недолюбливаю.
       Вскоре я возмечтал о морских путешествиях и ушёл служить в армию* – там быстрее можно было заработать характеристику на загранфлот*.

                * * *
       С другим Николаем судьба свела меня чуть позже, после армии – в Ростове-на-Дону. Николай Ковалёв учился в институте, а я проходил курсы рулевых-мотористов в мореходном училище.
       Николай был чрезвычайно серьёзным студентом. Только в цирке, куда мы ходили каждое воскресенье, он превращался в необыкновенного весельчака. Он обожал игру клоунов и всегда заразительно смеялся с них.
       – Эх, Ваню Качкина сюда бы! – временами восклицал он.
       Я тоже заражался клоунадой, и мы вдвоём быстро заражали всех рядом сидящих зрителей. Они, конечно, смеялись и без нас. Но как?.. Это же была пародия на смех! А с нами они смеялись взахлёб, до слёз. Я стирал с глаз ладонями мокроту и всё думал:
      «А что было бы, если бы Ваня и взаправду оказался здесь? Да они вовсе умерли бы со смеху!»    
      Ваня мог заразить бациллой смеха любого, даже самого тоскливого, отдельно взятого меланхолика, не говоря о зале, где всегда найдётся несколько до невозможности смешливых холериков.
      В цирке мне с Ваней быть не довелось, но советские комедии шестидесятых-семидесятых годов прошлого столетия я пересмотрел вместе с ним практически все. И если верить учёным, что одна минута смеха заменяет сколько-то там часов, а то и дней жизни, то я проживу, безусловно, очень долго – я и поныне продолжаю смотреть, по несколько раз в год, неувядающую киноклассику: «Кавказскую пленницу», «Джентльмены удачи», «Иван Васильевич меняет профессию», «Операция «Ы» и другие приключения Шурика»... И, как когда-то в юности, хохочу, хохочу, хохочу... чуть ли не до слёз.
       На клоунов у нас – студентов, деньжонок иной раз не хватало, и мы решили стать мелкими бизнесменами*. Я в то время уже был на практике на речном флоте и нелегально накупил с рыболовецкого сейнера в Цимлянском водохранилище на сорок рублей, одолженных у второго штурмана, около двухсот небольших рыбёшек под названием сеньга*. Рыбок я завялил прямо на пароходе, по примеру умудрённых опытом коллег, и когда мы пришвартовались ранним воскресным утром к Ростовской набережной, отпросился у старпома на целые сутки, поменявшись вахтами с друзьями, и побежал на квартиру к Николаю. Мы пересыпали рыбок из большого целлофанового мешка, который я припёр чуть ли на плече, в два модных по тем временам кожаных портфеля и пошли на базар.
       Мы примостились на самом краю рынка, нахлобучили на глаза ондатровые шапки и безрезультатно, зато безмятежно простояли около получаса. Мы жутко стеснялись и то и дело порывались уйти домой. Но новичкам, как известно, частенько везёт в новом для них деле. Повезло и нам. Мы случайно, но очень удачно расположились – мы стояли на тропе, по которой то и дело сновали любители ячменного напитка. Один из них машинально задержал на нас взгляд и увидел рыбу в слегка приоткрытых портфелях.
        – Ты погляди! – азартно почесал он затылок. – Свеженькая!
       Он кинул в портфель два рубля, взял две рыбёшки и мгновенно затерялся в толпе. А мы остались торчать на том же месте – по-прежнему робко и безрезультатно. Тем не менее у нас появился положительный момент – теперь мы знали цену одной рыбёшке.
       – Эй, люди!.. – вдруг разноголосо и требовательно закричали из толпы мужики. – Кто видел пацанов с рыбой?
       Мы тотчас закрыли портфели и отвернулись, на всякий случай, в другую сторону. Но мужичок, благодаря которому мы узнали цену на рыбу, всё равно опознал нас.
       В течение следующего часа к нам тянулась бесперебойная вереница непосед, хитростью улизнувших из дома от нудной бытовухи и докучливых жён. Они решительно выковыривали из заначек когда-то золотистые, а теперь истрёпанные, засаленные, и порой даже надорванные рублики, с радостью обменивали их на рыбу и убегали обратно в пивнушку.
       Когда мы возвратились к Николаю на квартиру и стали высыпать из карманов на стол клубочками скомканные рублики, образовалась весьма объёмная денежная горка. Человеку, не знавшему сколько там на самом деле*, могла показаться целая тысяча! Первой так подумала жена Николая.
       Надежда едва не уронила сковородку с жареной картошкой на пол, когда увидела, как мы горстями сыпем на стол «тысячу денег».
       На её возглас прибежали необыкновенно душевные соседи, у которых Николай с Надеждой снимали комнату, полюбовались горкой пусть и рваных, засаленных и скомканных рубликов, и привели, сердешные, гостивших у них друзей. Все были убеждены – денег не менее тысячи, и стали восхищаться нашим предпринимательским талантом. Но мы-то, добропорядочные студенты, дети своего времени, знали – это не талант, это спекуляция*, и чувствовали себя из-за этого весь день как-то неловко.
       Цирк! Клоуны! Код
       Только клоуны в цирке избавили нас от необоснованной тревоги. Вот оно, величайшее из всех лекарств! Смех! Смейтесь, люди, на здоровье и живите долго и счастливо!

                * * *
       С Витей Хомченко я вижусь каждое лето. Он живёт в том же хуторе, что и моя тётя.
       Когда я уезжаю после отпуска из отчего дома, я всегда еду через хутор Крутой, чтобы проведать любимую тётю, и всегда встречаю Витю. Он в эту минуту обязательно идёт навстречу мне либо едет на каком-нибудь стареньком, несносно тарахтящем транспорте. Он как будто чувствует, когда я появлюсь в их краях.
       Мы радостно и громко приветствуем друг друга и через несколько минут весь хутор знает: «Сэр приехал!» По-другому меня там никто не признаёт – ведь многие из них учились со мной в одной школе и жили в одном интернате.
       Однажды я задержался, из-за поломки автомобиля, в родном, бесконечно любимом хуторе дольше обычного и спешно уезжал в ночь, чтобы не просрочить визовый режим на прибалтийской границе. 
       Я ехал по ночной степи, по знакомым с детства извилистым и ухабистым дорогам, то и дело сходившимся и расходившимся в разные стороны, и ничуть не сомневался в себе. Но степь!.. Ночная степь!.. Это что-то особенное! Здесь очень даже легко съехать ненароком со своей дороги, а возвратиться назад, второпях, утверждаю, исходя из личного опыта, очень и очень затруднительно. Я в юности колесил на мотоцикле по этим дорогам десятки, а то и сотни раз – и днём, и ночью. И всё равно умудрился заблудиться. О том, как я блуждал, – рассекая по одному и тому же месту вперёд-назад, думая, что всё-таки куда-то еду, – напишу в другой раз. Кстати, когда я рассказал о своих степных приключениях друзьям, после некоторых колебаний, мне столько интересного поведали в ответ, что я сразу успокоился и решил затеять новый цикл: «Дорожные истории».
       Возле хутора Крутого я оказался под самое утро, когда только-только забрезжил рассвет, и в сам хутор заезжать не собирался.
       «В этом году не проведаю ни тётю, ни Витю, – с тоской думал я. – Нарушится традиция...»
       И тут произошло неожиданное – я увидел на степной дороге Витю Хомченко.
       – Нет, Сэр! – погрозил он пальцем, когда я остановился. – Ни за что не проскочишь мимо меня!
       Удивительно! Что он делал в такое раннее время в степи?         
       Я выскочил из автомобиля и, в порыве чувств, забыл спросить об этом. Я спросил его тогда о другом:
       – Витёк, ты помнишь, как меня зовут?
      Он часто заморгал, на мгновение призадумался и в недоумении ответил:
       – Серёга! А что?
       Это было чуть ли не в первый раз в жизни, когда он назвал меня по имени. Мог ли он ошибиться? Нет. Но призадумался. Я для него Сэр, и только Сэр.
       С Витей нас, видимо, разлучит только естественное для каждого человека в конце жизни событие.
       С другими однокашниками я вижусь гораздо реже, а с некоторыми и вовсе судьба не сводила до встречи, посвящённой тридцатилетию окончания школы. Это событие особенное. Оно подтолкнуло нас к мысли, что надо встречаться чаще – просто так, хоть на минутку. Иначе будет поздно. Ведь некоторые (Володя и Вера), к великой нашей грусти, уже убыли туда, куда не поедешь, не позвонишь и не напишешь. А там мы соберёмся ещё не скоро, и не все сразу.
       С Ваней мы видимся совсем редко – вечно не совпадает отпуск. Я безмерно соскучился и следующим летом обязательно его разыщу, где бы он ни был – и, глядишь, снова случится какое-нибудь необыкновенно интересное событие.

               
  ПОСЛЕСЛОВИЕ:

                Жизнь – это сон,
И я не хочу,
чтобы кончился он.
 (Олег Газманов).

       Судьба, к сожалению, разбросала нас в разные стороны, как и любой другой класс. Я оказался дальше всех – сначала в Прибалтике, а потом транзитом через Париж и Амстердам в Лондоне. А друзья заграничные зовут ещё дальше – в Ирландию и Шотландию, на Мальту и Кипр, в Норвегию и Канаду, и даже в Индию и на Филиппины!.. Я не отказываюсь – поеду, ради интереса. Но хочу по-настоящему только в Россию, к своим школьным товарищам и всё вспоминаю наше беззаботное житьё-бытьё, описывать которое более не стану, чтобы не утомить читателей. Я и так целый учебный год пишу, с различными уточнениями и дополнениями, одну и ту же повесть. Надеюсь, друзья не осудят меня. Я её иногда перечитываю и хохочу – я же всё, что пишу, вижу, как наяву.
       Но иной раз всё-таки грущу – от мысли, что годы детства и юности всё отдаляются и отдаляются и никогда уже не вернутся. А так хотелось бы, чтобы они вернулись ещё раз. А потом, может быть, ещё раз... При этой мысли я опять начинаю уточнять, дополнять и всё мечтаю: «Вот вернулось бы то весёленькое и беззаботное времечко!.. Какой бы я был послушный мальчик! Как бы я хорошо учился в школе! И как бы у меня из-за этого ладно и складно шла жизнь!..» Я сейчас в это искренне верю и стараюсь внушить эту истину своим ученикам – а ученики, в свою очередь, рассказывают об этом своим папам и мамам. И заинтригованные родители приходят взглянуть на нового учителя, потому как многие из них тоже думают, что смогли бы начать всё сначала лучше, чем прежде.
      А как вы, дорогие читатели? Не спешите с ответом. Подумайте.
      Мой ответ такой: смог бы, но не хотел бы. Хотелось бы другого – пусть эта жизнь будет как можно длиннее, и пусть в ней рядом с нами всегда будут люди, которых мы любим!
------------------------------------

*В зиму с 1974 на 1975 год – старожилы говорили, что такого нашествия мышей не случалось не только на их памяти, но и на памяти их предков. Впоследствии тоже ничего подобного в тех краях не было – автор специально интересовался. А всё дело в том, что тот год был как никогда урожайным, отчего грызунов развелось на полях и на фермах неимоверно много. А когда ударили первые заморозки, они, подгоняемые холодом и голодом, табунами ринулись в хозяйственные и жилые постройки людей.

*В субботу вечером – в ту пору была шестидневная учебная неделя. 

*...в этом году – имеется ввиду 2006 год.

*Десюнчик – так в ту пору в шутку называли десять копеек.

*...мелкими бизнесменами – см. строку Спекуляция

*Пиджак – В похожих пиджаках несколькими годами ранее щеголяли стиляги.

*Пряники в ту пору стоили от 80 копеек до 1 рубля за килограмм.

*Сеньга – это помесь (подвид) леща и рыбца, как утверждают донские рыбаки. Никогда и нигде больше автор не видел таких необыкновенно вкусных вяленых рыбок и даже не встречал человека (кроме как на Дону), что-либо знающего о них.

*...сколько там на самом деле – по секрету – сто восемьдесят семь рублей. Две тогдашних получки простого работяги!

*...служить в армии и заработать характеристику на загранфлот – об этом повествуют рассказы «Письмо», «Морской волк Сеня», «Курить – здоровью вредить».

*Спекуляция – популярная и поощряемая теперь коммерция в советские времена называлась спекуляцией и была уголовно наказуемым преступлением. Но многие тем не менее тайно приторговывали или покупали из-под полы (что тоже каралось законом), так как в стране был дефицит буквально на все хорошие товары и на продукты.

*...утвердился в своём мнении – тогда многие увлекались рассказами о Шерлоке Холмсе и докторе Ватсоне и кое-что знали об Англии, в том числе, что там туманы, зонтики, клетчатые пиджаки и кепки.

*Центрифуга – устройство, использующее центробежную силу. Основной частью центрифуги является ротор (барабан), вращающийся вокруг своей оси с частотой несколько тысяч оборотов в минуту. Испытание на центрифуге используется для физической подготовки людей, которым предстоит столкнуться с необходимостью испытывать значительные перегрузки в процессе выполнения работы. Например, при подготовке боевых лётчиков и космонавтов.   


               
БИБЛИОГРАФИЯ:

КЛЕТЧАТЫЙ ПИДЖАК
Октябрь 2006 – июнь 2007, Лондон.

1. Газета «Слава Труду»
   (с продолжением)
   №,№ - 94,96,97,99;
   9-21 августа 2007,
   Кашары, Ростовская обл.

2. Газета «Лицейские будни»
      (с продолжением)
   № 3 - ноябрь 2008 г.,
   № 5 - январь 2009 г.,
   № 6 - февраль 2009 г.,
   № 8 - апрель 2009 г.,
   Волгоград.

3. С. Хоршев-Ольховский.
  «Клетчатый Пиджак».
   Рассказы.
   Лондон, 2010.   
 ISBN 978-9984-30-177-8

4. Журнал «Ступени»
   № 7, 2013 г.,
   Днепропетровск.

5. С. Хоршев-Ольховский.
  «Избранное».
   Повести и рассказы.
   Москва, 2019. 
  ISBN 978-5-00153-068-8

6. Газета "Наш край"
   (с продолжением)
   №, № - 12,14,15,16,17,19,20,22,23;
   28.03.2026 - 06.06.2026 г.
   Миллерово, Ростовская обл.