Путешествие в деревню

       Тётушка Евпраксия была скупа на нежности, но вся преображалась, когда речь заходила об её отце и моём деде. Глаза её светлели, голос дрожал. А как старательно она подбирала слова! У деда Николая, оказывается, были чёрные волосы и широкая густая рыжая борода. Я не верил в этот разноцвет, но с ней не спорил. А тётушке было мало говорить о замечательной бороде, она показывала руками, как он расчёсывал её на две стороны.
       Родился дед в крестьянском сословии во времена царя Николая Павловича, а умер восьмидесяти двух лет в годы коллективизации, и если бы он дожил до моего рождения, то ему было бы девяносто. Большая разница в годах возникла оттого, что я и мой отец были поздними детьми. Тётушка годилась мне в бабушки (я так её и буду называть по ходу повествования), а её младшая дочь Нина, ставшая моей опекуншей, - в матери.
       Безродным существом, внебрачным ребёнком дед появился на свет. Унижения и нищета по определению ждали его у порога.
       В точности неизвестно, кто был тот человек, ум и стать которого он унаследовал. Существовало неясное предание, что им оказался ссыльный поляк в бегах. И будто бы моя прабабка Мавра - ей было около двадцати - спрятала его от полицейской погони, накрыв коробом, каким укрывают новорожденных телят и ягнят. Ну а беглец как сумел, так и отблагодарил свою спасительницу.
       Крестили деда на зимнего Николу, и он получил имя этого святого, которого почитал всю жизнь как своего небесного покровителя. О крёстной матери бабушка ничего не рассказывала, зато крёстного отца вспоминала не раз – то был дьячок, по имени Флегонт. Вопрос с прозвищем не стоял: Богом дан, значит – Богданов.
       У Мавры были два брата, они назывались Афанасьевы. Братья выделили горемычной сестрице для жизни старую баню. В ней она и обреталась с сыночком без права столоваться в родительском доме. Иными словами, бездомной нищенкой она не считалась и прокорм от щедрот братьев имела, зато и горбатилась на них, не покладая рук, как бессловесная раба, пока сын не встал на твёрдую ногу.
       Не жирным, видать, был тот прокорм, если семилетнего Колю отдали в пестуны к богатому соседу. За кусок хлеба и горшочек молока, а вода и воздух были даром, он нянчился с хозяйскими детьми, помогал по хозяйству и скоро стал маленьким батраком.
       Случай вмешался в его судьбу. В деревню заехал известный в той местности купец, по фамилии Сукин. Он приметил смышлёного паренька и упросил Мавру отдать его на время ему. Сунул ей в руки деньги, фактически купил, и, чтоб никто не срамил мальчишку безотцовщиной, дал ему фамилию Флегонтов - по имени крёстного отца.
       Сукин торговал лесом и хлебом и имел в двух уездах лесопилки и мукомольни. Коля был при нём маленьким слугой. Постепенно он выучился грамоте и счёту. Библия - его чтение.
       Повзрослев, он вошёл в полное доверие к своему патрону, ездил с поручениями по уездам и с риском для жизни перевозил деньги. Мужики на мельницах и лесозаводах с завистью косились на него и, не стесняясь в словах, обзывали сукиным сыном, а нестерпимее того - сыном сучки. Было обидно за себя и за мать.
       Угнетало не только это. Казалось бы, живи себе на всём готовом у хозяина и в ус не дуй. Ан нет! Не живётся ему в мире с самим собой, если где-то за 80 вёрст страдает мать, обездоленная и униженная - без сына, без своего угла, а имущества у неё только и было, говорила бабушка, что хлеб в брюхе да пестрядь на себе.
       По милости хозяина мать и сын виделись два-три раза в году, когда ему случалось проезжать через родную деревню. Она прозябала в той же старой бане, окошко которой смотрело в землю, и всякий раз со слезами умоляла его остаться у неё. Сын отдавал ей гостинцы и жалкие сбережения, но ничем другим помочь не мог. Хозяин не позволял ему привезти её к себе и его не отпускал – зачем же? Где ещё сыщется задаром надёжный слуга? А уйти самовольно и, стало быть, без средств дед не решался. Кем тогда он будет в деревне? Ещё одним батраком?
       Ему двадцать пять лет. Однажды мельники своим злословием задели его за живое. Смеясь над ним, они укорили его тем, что он и не мужик вовсе, коли в своих руках не держал ничего тяжелее ложки с кашей, а буде он хочет доказать обратное, то пусть-ка взойдёт по лестнице к жерновам с мешком зерна на спине и с мельником на плечах в придачу.
       Жёсткий вышел спор - ударили по рукам. И он с двойным грузом начал рискованный подъём вверх. Народ потешался, как только мог – смех, улюлюканье, крики. Сдюжит Никола или нет? Наперекор всем он сдюжил, и уже встал на площадку, как вдруг веселье словно кто оборвал. Мельник в один миг слетел с плеч, а дед так и обмер, глянув вниз. В дверях стоял хозяин.
       - Я для того тебя держу, чтоб ты этих дармоедов на себе таскал? Мало тебя, балбеса, учили, придётся ещё!
       Сдёрнув с него ремень, Сукин на людях принялся охаживать его по спине и по чему придётся и так остервенился, что сам зашёлся и, едва дыша, схватился за бок.
       - Конец! – одна мысль у деда. – Нужно уходить!
       На заре следующего дня, когда дом был во власти сна, он собрал свои пожитки и сел писать записку, чтоб его зря не искали.
       - Что, Никола, сбежать задумал? –слышит он хозяина за спиной. Знать, и ему не спится.
       - Слава Богу – оклемался! – перекрестился дед. – Но драться будет – не дамся!
       - Ты же не вор - зачем тайком? Не бойся, удерживать не буду! – хрипел Сукин, положив на стол деньги.
       - Возьми! Это твоё! Хватит не на один дом. Прощай! И не поминай лихом.
       По доброй воле дед вернулся в деревню, впрягся в крестьянское дышло и потянул лямку, как лошадь. Удачлив был - не надорвался и грыжу не нажил. Через два десятка лет его имя станет на славе, а новая фамилия, которую он себе возьмёт, будет произноситься по деревням хоть и с коверканьем, но с почтением, как некий титул.
       В трёх верстах от родной деревни стояла деревушка Ступино - шесть дворов, один другого беднее. Оттуда он взял себе жену. Построил там дом. На новом месте ничто не наводило его мысли на постылое прошлое. Началась жизнь с чистого листа.
       Молодой семье пришлось нелегко; работали, не щадя себя, и с годами появился достаток. Подрастали дети, верные помощники. Надел земли был слишком мал, чтоб прокормиться. Брали в аренду пашню и покосы, а затем частично и прикупали их, у одного барина, по фамилии Пустошский. Известный был либерал и председатель уездной земской управы. Это он насоветовал деду изменить фамилию.
       Всем на диво был день, когда дед, вернувшись из города навеселе, громогласно заявил, что отныне он не Флегонтов, а Бублин (позднее –Бублинов). По поводу этой фамилии ходила шутка: то ли буб, то ли бубен, то ли бублик, то ли блин! Мало кто выговаривал её с первого раза.
       Бога в семье не забывали. Дед ходил паломником на Соловки, а на другой год отправилась туда и Матрёна, жена. Она была уже в годах, и с трепетом узнала в дороге, что беременна. Ей сразу же запала мысль выучить сына, если родится сын, на священника. Этим ребёнком оказался мой отец.
       Выросли дети: Олимпиада, Федор, Евпраксия, Никита, Пётр. Всем сыновьям дед построил по дому – живите ребята! Но не задалась жизнь потомков. Незаурядность его личности не стала гарантией продолжения рода. Не укоренилось дерево, не произвело ветвистой кроны, а дало лишь одинокий побег. Я единственный носитель его фамилии.
       Дочери оказались живучее сыновей, но назвать их жизнь благополучной язык не повернётся.
       Евпраксию выдали в город за лавочника. Звали его Аким Иванович. Замужество длилось пятнадцать лет, она родила восьмерых детей, в живых остались только три дочки. После революции лавку пришлось закрыть. Жить стало трудно. Аким Иванович затосковал, стал пить, а затем уехал в Вятку на заработки, как он заверял, и пропал без вести. Власть записала семью лавочника в категорию «лишенцев», что аукнулось неприятностями, когда дочери пытались получить образование.
       После войны старшая дочь Аня обосновалась в Питере, средняя Тоня – в Вырице, Нина осталась с матерью.
       Олимпиада (тётя Пия) в молодости считалась красавицей, от сватов не было отбоя. Она же хотела быть монахиней и, в конце концов, в возрасте сорока лет поселилась в монастыре. К сожалению, ненадолго – пришла советская власть и закрыла обитель. Пия вернулась к родителям и посвятила себя им.
       После того, как их не стало, она одиноко жила в деревне, работая в колхозе, потом уже не смогла работать и в последние годы с трудом содержала себя. Прошло двадцать лет. Крыша дома состарилась вместе с ней. Этой крыше давно вышел срок; она не держала дожди, из-за этого пропадал и дом. В своё время дед приготовил тёс для новой крыши, но не успел завершить дело. У Пии же и доски растащили, и вообще её обворовывали не раз. Грабить было удобно, дом стоял на краю деревни, первым от просёлка, так что жила она в постоянном страхе.
       Бабушка беспокоилась о сестре - она там погибает в нужде и тоске, а если умрёт, то и похоронить будет некому. В письмах она просила старших дочерей приехать и вывезти тётю в город. Тут для неё и комната приготовлена, чтоб покойно ей было.
       Связь с Пией поддерживалась через Александру Александровну Санину, по прозвищу Саниха, родом из того же Ступина. Там жила одиноко, как и Пия, её мать.
       В то лето мне стукнуло двенадцать лет. В конце июня и в первую декаду июля шли дожди, но затем пришёл суховей. Воздух прогрелся, и наступила жара. Напитавшиеся влагой травы будто шептали: народ, беритесь за косы!
       В Петров день подъехали Аня и Тоня. Наконец все дочери собрались у матери. Бурно выплеснулась радость встречи и, растворившись в атмосфере дома, воссоздала в нём неповторимый уют. Отобедав, все долго пили чай, переговариваясь между собой, и, когда очувствовались, стали думать, как действовать дальше.
       Ситуация не была простой. Путь до деревни по просёлочным дорогам составлял 32 км. Поездка на грузовике реально могла затянуться на часы и представляла опасность для Пии из-за жуткой тряски. На эту сторону дела, впрочем, закрыли бы глаза, потому что другого транспорта, кроме разве что телеги и трактора, не существовало. Народ в те времена по неотложным делам ездил на попутных машинах, и это было в порядке вещей. Но где найти попутку в ту глухую местность, да ещё с условием, чтоб на обратном пути забрать тётю Пию?
       Следующий день сёстры провели в поисках, что называется, счастья. Они обошли всех мало-мальски знакомых шоферов и все городские конторы, имеющие грузовой транспорт, и с пустыми руками вернулись домой. К кому бы они ни обращались, везде им говорили одно и то же: в ближайшее время оказия не предвидится, а, чтобы поймать попутку, нужно наведываться ежедневно и не единожды в день.
       - Ждать у моря погоды! – горячилась опекунша. – Не лучше ли тогда отправиться к тёте на своих двоих и уж там на месте искать машину в город. Может, с того конца повезёт.
       Видимо, эта мысль не у неё одной висела на языке. Взялись обсуждать её.
       Пеших путей было два.
       Первый путь – 20-22 км: до болота - 2 км; по тропам в обход болота, подступавшего к городу с юга, - 12-14 км и по просёлку - 6 км.
       Второй путь – 14-15 км: до болота - 2 км, по болоту – 6-7 км и по просёлку - 6 км.
       - После дождей по болоту не пройти, - поджав губы, вздохнула бабушка.
       - Жара стоит столько дней, должно подсохнуть! - не сдавалась опекунша.
       В молодости тётя Аня не раз ходила через болото к дедушке в гости, но и она в сомнениях:
       - Боюсь, я всё забыла.
       Бабушка подтвердила опасения:
       - Места изменились, всё заросло кустами, недолго и заблудиться.
       - А дорогу в обход мы вообще не знаем, – с сожалением признала тётя Тоня.
       Стало более чем ясно, что без попутчицы не обойтись, а ею могла быть только Саниха.
       Опекунша вызвалась идти на переговоры с ней и взяла меня с собой. И правильно сделала, потому что я очень хотел идти в деревню. Саниха была мне всегда интересна - такая же порывистая, угловатая и серьёзная, как и опекунша. Сходство бросалось в глаза, когда я их видел вместе.
       Саниха не заставила себя упрашивать.
       - Ради Пии я готова идти хоть завтра, - заявила она с подкупающей прямотой.
       Потом, спохватившись, прикусила губу и, подумав, сказала:
       - Для меня, пожалуй, это самый подходящий день, если уж на то пошло. В конце недели я хочу начать сенокос, и тогда уж - извините! – ничем не смогу помочь.
       Я очень боялся, что она не возьмёт меня с собой. Скажет, что я слабоват и не выдержу трудной дороги. И был счастлив, когда она, задержав взгляд на моих ногах (я, как всегда, был босиком), произнесла:
       - Пусть идёт, если хочет! Знаю, он терпеливый!
       Обычно она ходила в деревню через болото, и у неё было заведено так: выйти поутру, чтоб к полдню быть на месте.
       Итак, меня подняли на рассвете. Было 14 июля. За дату ручаюсь – это день взятия Бастилии. Чем-чем, а историческими фактами моя голова была напичкана плотно. В полусне я вдруг испугался: а дойду ли я до деревни? Как бы мне не скопытиться!
       Тётя Аня и тётя Тоня уже в сборе. Опекунша оставалась дома. В заплечных мешках уложены припасы в дорогу и гостинцы Пие. Я протёр пальцами глаза под умывальником и, до конца так и не проснувшись, наскоро поел хлеба с козьим молочком. К тому времени подошла наша вожатая.
       - С Богом! – перекрестила нас бабушка.
       Из города мы вышли на восток. Огромное оранжевое солнце лежало на горизонте. Миновали кузницу, машинно-тракторную станцию и повернули на дорожку, ведущую на юг, к заброшенному хутору в два дома. Здесь я полностью расстался со сном и ощутил радость движения.
       Оставив хутор в стороне, мы спустились в болото. Знакомые места! Летом я ходил сюда за берёзовыми вениками для коз, осенью – за клюквой и брусникой, а под новый год – за ёлкой, которую, кувыркаясь по пояс в снегу, привозил отсюда домой на санках.
       Слева за низкими деревьями всходило солнце. Нас обдало прохладой, под ногами зачавкала грязь. Прошли с полкилометра и – что же? Насколько было видно, тропа впереди залита водой.
       - Вот они где, июньские дождички! - нахмурилась Саниха и недоверчиво посмотрела на мои ноги.
       В эту минуту она, наверное, пожалела, что связалась со мной. Сердце моё сжалось – неужели она отправит меня домой? Вполне бы могла, но вместо этого она заворчала на себя:
       - Эх, тётка, где твой ум! Называется - привела! Придётся идти верхами, в обход!
       Все задумались: трудное решение! Тётя Аня предложила поискать боковую тропу; помнится, раньше она где-то была здесь.
       - Да вы что! – Саниха замахала руками. - Прыгать по кочкам, как зайцы? Не надо! Дальше с водой будет ещё хуже!
       Я был уверен, что не будь меня, она бы, не вздрогнув, вошла в воду, и очень переживал, что пришлось изменить маршрут. Позднее выяснилось, что не только во мне было дело. Она не могла допустить, чтоб приезжие городские гостьи ходили по воде выше колен.
       В обход, так в обход, что делать! Молча переживая неудачу, мы повернули назад и, выйдя из низины, двинулись навстречу солнцу по едва приметной тропинке среди кустов. Теперь наш путь стал длиннее на 6-7 км, с горечью думал я.
      Солнце между тем набирало высоту. Интересно бы знать, сколько времени мы уже идём? Неожиданно Саниха заявляет, что потеряла тропу. Да и было ли что терять? Её почти и не было. Час от часу не легче, морщусь я! А ей смешно:
       - Не дело мы затеяли - блуждать в кустах! Пусть леший в них скачет! Подадимся напрямую к Горке - вон она видна.
       Тут я не смог промолчать:
       - Так это же будет в сторону! Лишних три километра!
       Она усмехнулась:
       - Умный какой! Откуда знаешь, что три?
       До Горки шли долго, а, казалось, она близко. Солнце заметно поднялось, а мы всё ещё бродили возле города. Его отсюда было хорошо видно.
       На взъезде крайнего дома появилась древняя старуха. Она узнала нашу вожатую и спросила, куда мы направились. Та объяснила в двух словах. Старухе закивала головой: «Бог по пути!»
       Мы повернули на юг и отошли уже далеко от Горки, а старуха всё ещё стояла и смотрела нам вслед, будто провожала уходящие вместе с нами свои лучшие годы, когда ей ничего не стоило пробежать два десятка вёрст с куском хлеба в узелке.
       Наш путь извивался змейкой вдоль полей, а затем – вдоль лугов. Справа же был лес, полого спускавшийся к болоту.
       - Раньше тут и была верховая тропа, - говорит Саниха, - а теперь, где её найдёшь? Заросла.
       Шли гуськом, женщины перекидывались словами. Чтоб я не вымотался раньше времени, меня поставили первым. Но вот беда: путаясь ногами в траве, я сбивался в стороны и чувствовал, что устаю.
       - Береги силы! Куда тебя заносит, вот наказание! – сердилась Саниха.
       Недовольный собой, я уступил ей место, но захотел быть последним - мне нравилось оборачиваться и смотреть на пройденный путь. Эта моя прихоть доставила женщинам неудобство. Чтобы видеть меня, они должны были постоянно оглядываться назад, что сбивало ритм движения.
       Шагать по натоптанному следу оказалось намного легче. У меня появилась уверенность, что в таком темпе я способен идти до вечера.
       Поначалу мне было всё интересно: небо, цветы, бабочки, птички. Особенно птички. Ветки шевелились, как живые, - так много птиц! Спустя некоторое время, ноги начали тяжелеть, хотя мы делали короткие остановки для отдыха. Я двигался, уже не чувствуя пространства и времени. Где мы находимся? Который теперь час? И когда кончатся эти луга? Не зря, значит, бабушка опасалась за меня. Неужели я до конца не выдержу и сяду? Только не это!
        Ведущая, угадав моё настроение, сделала большую остановку. Видимо, желая ободрить нас, она сказала, что к обеду (только никто не знал, когда у неё обед) мы должны выйти на просёлочную дорогу.
       Отдых вернул мне силы, снова появился интерес к миру. Наше шествие продолжалось. Луга то слегка опускались, то поднимались, и всюду - рядом и далеко – трава, трава, трава, да ещё перелески. А справа - неизменный лес. Солнце повисло над головой и не двигалось. Птички примолкли. Воздух звенел от зноя, всё цвело и благоухало, земля полнилась жизнью.
       Ведущая замедлила ход и показала рукой на очередной луг:
       - От Горки это самый дальний покос. Впереди есть ещё два луга, но их уже забросили. Много тут пропадает травы, а не взять!
       Идём ещё - не знаю сколько. Прошли этот луг, потом ещё такой же, и, вот перед нами последний. Как привольно он раскинулся!
       Саниха объявляет:
       - Дальше пойдём лесом, там будет не жарко, а сейчас - привал!
       Я смотрю себе под ноги. Вот место на земле, где никто не ездит и не ходит, и здесь долго не будет ничьих следов, кроме наших, а то, что тут когда-то люди косили траву, накрепко забыто.
       - Красота-то какая! – восклицает тётя Тоня.
       Я с удивлением смотрю на неё – не смешны ли такие слова при Санихе?
       Однако, тётя Аня вторит сестре:
        - Действительно - столько света! Не верится даже!
      Саниха будто не слышит этих возгласов, она невозмутима, как окружающая природа, и, наверное, думает: «Ох, уж эти мне горожанки!»
       Я ложусь в траву и замираю от изнеможения. Здесь бы остаться и никуда больше не идти!
       Развязав котомки, усаживаемся в кружок, чтоб перекусить. Тут же налетели со всего света оводы и слепни. Хлопки, шлепки, возгласы: ах! больно! какой волдырь! кровопийцы! Закрывшись платками и отмахиваясь ветками, мы сидим в траве.
       Нет, это летающее зверьё не даст спокойно вздохнуть! Саниха же восседает, как королева, небрежно потряхивая веточками. Её, костистую, и оводы не берут!
       - Однако, делу время! – так она даёт понять, что пора снова в путь.
       Ей что! – она легка на подъём, а остальные встают через силу, и в первую очередь это относится ко мне.
       Прощайте, луга! Сейчас тропа нырнёт в лес. Я напоследок осматриваюсь. Смотрю и не всё понимаю: весь луг лежит передо мной, как на ладони, и такое впечатление, что он понижается к тому краю, откуда мы пришли. Я побежал назад, чтоб убедиться, так ли это на самом деле, и увидел другой луг, который мы миновали раньше, а за ним и все остальные луга стали мне видны! Но как это возможно?
       Словно кто-то поставил меня на возвышенность и сказал: смотри, вот она, твоя земля! Будто карта развернулась передо мной! Вон и деревня Горка! От неё спускаются поля к тракту! Узкой полоской он мелькает среди зелени, а дальше за ним - прямой, как линейка, канал. Слева канал уходит в город, а справа – в дальний лес. На канале - пароход, за каналом – дамба, за дамбой - озеро, как бескрайнее зеркало. На озере - ни лодки, ни баржи. Вода сверкает и неразличима от неба. Всё залито светом.
       Слышу за спиной голоса:
       - Эй-эй! Володя! Что там увидел? Мы тебя ждем?
       Женщины машут руками, подзывая к себе. Я бросился к ним с мыслью пригласить их к зрелищу, каким был очарован, но, боясь потерять его, обернулся. Озеро уже исчезло. Назад, на старое место! Вот здесь я стоял, нет, не тут, может быть, вот здесь, но и это не то. Когда я успел запутаться? Куда всё пропало?
      Не понимая моего поведения, женщины возвращаются ко мне:
       - Что ты ищешь, за кем бегаешь взад-вперед?
       Я что-то смущённо бормочу, не зная, что сказать. Мне же надо всё обдумать.
       - Ну ладно, пойдём! Нам ещё идти да идти! Не бегай зря, сил не хватит!
       Мы вошли в нетронутую тишину леса и начали постепенно спускаться куда-то вниз. Лес плотно охватывает нас, сжимая тропу до её исчезновения. Становилось страшно – мы потерялись! - но вот тропинка снова возрождается чуть в стороне, и веселей на душе. Интересно, что бы мы делали без Санихи? Я стараюсь не отставать от неё. Куда там! Еле ноги волочу. И чувствую, что всех торможу и уже не стыжусь своего бессилия. Вялые мысли крутятся вокруг того, что я увидел на последнем лугу. Когда-нибудь я снова побываю там! Даю себе слово, что не я буду, если этого не сделаю.
       Бесконечно долог день, если измерять его шагами! Мои бедные ноги! В полной мере я ощутил, как разбиты мои ступни, когда после мягкой и прохладной лесной подстилки вступил на жёсткий, с зернистым песочком просёлок. На этом последнем отрезке пути я с трудом ковылял враскорячку.
       В лучшие времена в деревне насчитывалось пятнадцать домов, теперь стояло десять, и только в трёх теплилась жизнь. В одном доме жила тётя Пия, в другом – мать Санихи, а в третьем – какой-то неопрятный бобыль, похожий на лесовика.
       С замиранием сердца я всматривался в дедушкин дом. Тётя Аня и тётя Тоня также не сводили с него глаз, они-то его помнили в лучшем виде. Дом словно насупился, ни дать ни взять - старый гриб. На крыше торчали клочья травы, и я бы не удивился, если б дом и корни в землю пустил. За домом сохранился сеновал. Гумно давно лишилось крыши, а одна стена разобрана на дрова. Такая же участь ожидала и каретник.
       Стояла полнейшая тишина, ни ветерка. Под этим ясным небом остановилось время. Хотелось упасть в густую траву и зарыться в неё лицом. Вот она, земля, по которой ходили мой дед и моя бабка и ребёнком шлёпал ножками мой отец! Здесь же мимоходом пробегала и девушка, ставшая моей матерью!
       Саниха заколотила со всей силы кулаком в дверь.
       - Пия плохо слышит, - ответила она на мой немой вопрос, повисший в воздухе.
       Производимый ею грохот настолько был несообразен с окружающим безмолвием, что я не выдержал:
       - Может, в окно постучать?
       - Попробуй, если получится!
       Вытянувшись на цыпочках, я ударил, боясь разбить стекла, несколько раз кулачком в раму. Получилось тихо. Подождал немного и забарабанил громче. Снова прислушался – ни звука!
       - Да жива ли тётя Пия? – испугалась тётя Аня.
       Тут до ушей донёсся скрип внутренней двери, и послышалось невнятное бормотание.
       - Пиюшка, открывай! Это Александра пришла! Гостей привела!
       - Саша, голубушка! Спаси и помилуй тя, Пресвятая Богородица!
       Слышно было, как упал засов. Затем с натугой открылась наружная дверь. Тётя Пия узнала племянниц, они со слезами обнялись.
       - Анечка! Тонечка! Дорогие! Помилуй и спаси вас, Матерь Божья!
       При виде её скрюченной фигуры я испытал настоящее потрясение - она была ниже меня ростом - и в растерянности не решался переступить порог.
       Покуда я переминался с ноги на ногу, ожидая своей очереди поздороваться, а тётя неуклюже разворачивалась, приглашая гостей заходить в дом, обо мне забыли.
       Вдруг она вздрогнула, заметив меня или, возможно, мою тень:
       - А это кто?
       От её испуга мне тоже стало страшно.
       Ей стали объяснять, кто я. Она, видимо, не поняла, забормотала что-то своё, кивая головой, и снова стала поворачиваться, как бы пересчитывая всех. На это ушло время. Я решил, что уже имею право войти в сени, и сделал шаг, как она опять вскрикнула, схватившись за косяк:
       - Иисусе боже! Кого вы привели? Да кто с вами?
       Я остолбенел. Видно было, что она боится и вся дрожит. Кто ей мерещился? Племянницы наперебой кричали ей в уши, что это сын Пети, племянник. Она недоверчиво слушала. Солнце, светившее в дверь за моей спиной, мешало ей видеть мое лицо. Наконец, тётя Аня повернула меня на свет. Приглядевшись, старушка обмякла:
       - Петенькин мальчик, Вовочка! Царица небесная, сохрани и помилуй!
       И долго ещё потом, когда все сидели за столом, она с удивлением взглядывала на меня:
       - Петин сынок пришёл! Дождалась!
       И слезы одна за другой стекали по её скуластому лицу.
       Добравшись до кровати в горнице, я с блаженством протянул израненные ноги и отдался усталости, недосягаемый теперь ни для солнца, ни для злостных насекомых. Лежал неподвижно в состоянии невесомости - без чувств, желаний и мыслей. И незаметно уснул.
       А взрослые в это время думали о завтрашнем дне. По совету Санихи сёстры решили с утра идти в село. Это - три километра. Там правление колхоза, и может подвернуться оказия. Если же будет неудача, то придётся идти в другое село, где сельсовет. Это уже в другую сторону и пять километров.
       Я спал недолго, меня будто кто разбудил. Вышел в кухню. Тётя Аня и тётя Тоня, переговариваясь, сидели за столом. Саниха ушла к себе. Тётя Пия лежала на лавке и дремала.
       - Хочу погулять, - сказал я.
       - Тоня, пойдёмте все вместе, - предложила тётя Аня. – Посмотрим, что от родной сторонушки осталось.
       Вышли на улицу, и, как по команде, посмотрели вдаль, на просёлок. По нему в нашу сторону ехала машина, и уже слышалось тарахтение мотора. Грузовичок! Не веря своим глазам, мы, переглянувшись, побежали к развилке, махая руками. На счастье - иначе не скажешь – машина повернула нам навстречу.
       Это был колхозный грузовик. Шофёр выпрыгнул из кабины, поздоровался и первым делом спросил: не к Пиюшке ли мы пришли? Получалось так, как будто нас здесь ждали.
       Дальше – больше. Приглядевшись к тёте Ане, он вдруг назвал её по имени, а потом назвал и себя - Леонид. Тётя Аня стояла, вытаращив глаза, а он, смеясь, стал рассказывать ей, как она девушкой была у них в селе на гулянье и танцевала с ним кадриль. Тётя Аня раскраснелась и, кажется, его вспомнила. Как у них засверкали глаза! И как легко потекли добрые слова!
       Вопрос о перевозке тёти Пии решился настолько удачно, что лучше не придумать. Через два дня, сообщил Леонид, он поедет в город за бензином; в кузове у него будут пустые бочки, но для старушки и всех нас место найдётся. Пию он посадит рядом с собой в кабину и пристегнёт её ремнём, а остальные со скарбом разместятся рядом с бочками.
       - Дёшево и сердито! – смеялся он. - А другого ничего предложить не могу. Приготовьте мешки с травой, чтоб сидеть мягче было.
       Весёлый человек был этот Леонид!
       Для сестёр начались суматошные сборы, в которых я почти не принимал участия. Осмотрев деревню и все предметы в доме, которые были мне интересны, я не знал, чем заняться и заскучал.
       На тётю Пию было тяжело смотреть! Её спина, согнутая под прямым углом, уже давно не разгибалась. Ей, бедной, и ходьба была в тягость! Как же надо было работать всю жизнь - а она, подозреваю, ещё и изнуряла себя - чтобы так изуродоваться!
       В силу внутреннего сродства, открывшегося ей, она прилепилась сердцем ко мне.
       - Почему ты печальный? Не болеешь?
       - Да нет! Всё хорошо.
       - Береги себя и не думай о том, о чём Бог не велел.
       Моя мечтательность ввела её в заблуждение. Она увидела во мне милого ребёнка, чуть ли не ангела, каким я и близко не мог быть. Сердиться на неё было невозможно. Узнав к своему ужасу, что я не крещёный, она не могла в это поверить. Без Бога нельзя жить, страдала она, надо креститься! Племянницы, чтоб успокоить её, обещали это устроить, но как это сделать, избежав огласки, ещё не придумали. Если факт крещения откроется, то неприятностей не избежать ни опекунше (она - учительница), ни мне (я - пионер).
       На другой день я увидел у колодца бобыля. Он смутился сильнее, чем я, и заспешил скрыться в своей избушке. Я спросил у Санихи, кто этот человек. Она небрежно отмахнулась:
       - Да так, бздюль один бескопытный.
       -Почему бескопытный? – допытывался я.
       - Потому что скотины у него никакой нету.
       И ещё она сказала, что завтра уходит в город. Вернувшись к себе, я стал проситься идти вместе с ней. Моя затея не понравилась тёте Ане.
       - Тебе же не дойти! И её будешь задерживать.
       Надувшись, я молчал. Тогда она сказала:
       - Я не буду за тебя её об этом просить. Если хочешь, иди сам к ней и договаривайся!
       Меня поставили перед выбором: проявить характер или притихнуть. Отступать было стыдно, а преодолеть застенчивость трудно. Я долго не мог решиться, но, в конце концов, всё же пошёл к Санихе.
       - Какой ты беспокойный! – выслушав меня, сказала она. - А сможешь ли дойти, подумай?
       Я стоял, опустив голову, и не уходил.
       Она взлохматила рукой мои волосы, голос её дрогнул:
       - Весь ты в папеньку – не очень-то беседливый! Я его хорошо помню, одно время мы дружили, но мать сказала: зачем тебе старик? А и всего-то было десять лет разницы! Он скромный такой был, но ей не нравился, а я ещё глупая была. Так у нас и не сложилось.
       По мне пробежала дрожь, я чуть не заплакал.
       Перед тем, как отправиться в путь, она примотала на мои ноги лапти с портянками.
       - Тебе, я вижу, не нравится такая обувь, но иначе нельзя - пропадёшь.
       - Спасибо, Саша! – сказал я, тронутый её лаской.
       Она провела рукой по моей щеке:
       - Ладно уж! Спасибо потом скажешь!
       Тётя Аня и тётя Тоня заулыбались во весь рот, увидев меня в старинном снаряжении.
       - Ты теперь как пастушок с картины Венецианова, - сказала тётя Тоня.
       В это время в деревне нежданно появилась некая Анисья, скотница из села. Она шла по своим делам в город и очень обрадовалась, что нашла попутчицу, потому что плохо знала дорогу. Моя вожатая, казалось, тоже была довольна.
       Мне же эта горластая и бесцеремонная незнакомка была совсем не по душе, она стесняла меня. Я мечтал выйти на тот заброшенный верховой луг, который, как клин, засел в моей голове, и теперь чувствовал, что Анисья нарушит мой план.
       Но что бы я не думал о негаданной спутнице, а пошли мы втроём. Проселочная дорога показалась мне на этот раз длиннее, чем была двумя днями раньше, и я понял, что мне придётся нелегко – даже в лаптях.
       Перед болотом присели отдохнуть. У меня и сомнения не было, что дальше мы пойдём верхами, в обход болота, но, когда Саша об этом сказала Анисье, та заартачилась:
       - Зачем же зря ноги мозолить? Прямиком ближе!
       - Зато лугами идти легче, а в болоте – вода, - пытался возразить я.
       Анисья зычно рассмеялась:
       - Эка невидаль - вода! Поднимем юбки – и все дела! Водяника что ли боишься? Если шевелить ногами, он не затянет.
       Со слабой надеждой я посмотрел на Сашу.
       - Ты же еле плетёшься – разве не так? – уклончиво сказала она и, улыбнувшись, добавила:
       - Даст Бог, не утонем! Вода-то убывает. Не замечаешь разве?
       - Ладно! - буркнул я.
       Пререкаться с ней я не мог, да и бодрость моя была на исходе.
       Болотная тропа была трудна, но по-своему интересна. Наши болота – это великое разнообразие всего того, что есть на севере. Берёзовые, осиновые и ольховые рощи, ивняк, ельники, сосновые боры, заповедные грибные и ягодные плантации в борах и на пушистых мхах, топи - всё вперемешку.
       Я держался возле Саши, и там, где вода была мне до коленок - таких мест было четыре - она брала меня за руку. Но хуже воды оказались комары. Они заели совсем
       На выходе из низины я воспрянул духом и нашёл в себе силы выбежать вперёд - и опять сбился с пути.
       - Э, остановись-ка! Куда полетел?
       - Как куда – в город!
       - А где он, твой город?
       - Вон там! – я показал рукой впереди себя, а передо мной была лишь стена тонкоствольных берёз, в которых пряталась узкая грязная тропинка.
       - Вернись-ка к нам да возьми глаза в зубы!
       И верно, с той разбитой тропы, где они стояли, между вершин деревьев можно было видеть висящие в дальнем небе, как облачка, главки Успенского собора.
       Шесть лет спустя я уже студент. В летние каникулы мой друг Ваня, тоже студент, предложил мне пойти с ним в деревню Дор к его бабушке. Туда 14 км и обратно столько же. Я с радостью согласился. До Горки мы примчались на одном дыхании.
       - Тпру-у! Остановка! - весело крикнул Ваня. - Надо осмотреться! Видишь вон ту дорожку на юго-восток, что слева. Она - наша.
       - Дорожка замечательная, - огорчил я друга - но у меня есть желание идти на юг по верховым лугам вплоть до леса, а там уж повернуть в сторону Дора.
       Ваня не соглашался – этим путём он давно не ходил. Не заблудиться бы!
       - Давай не будем заранее дрейфить! – сказал я. - Авось не пропадём - по солнцу всяко выйдем!
       Ваня сдался, и очень скоро, миновав луга, один другого роскошнее, мы оказались в лесу. Вскоре выяснилось, что мой вожатый в самом деле плохо помнит лесные тропы, вернее сказать, совсем забыл. Между тем тучи заволокли половину неба, ту самую, где находилось солнце! Славно же мы наплутались тогда, прежде чем, умаявшись, к вечеру выбрались к Дору.
       - Да чтоб я ещё раз послушал тебя – и не мечтай! – ворчал Ваня, когда мы жадно поглощали простоквашу из крынок, сидя за столом у его бабушки.
       Хороший у меня был друг. Не будь его, я бы так и не побывал на том раздольном лугу, где когда-то моим глазам открылся чудный ландшафт. Загадка мне на всю жизнь: как я мог оттуда увидеть город и озеро, если их оттуда нельзя было увидеть? Но увидел же!
        А вот от Горки всё видно без вопросов, и вид впечатляющий! Живописно распластался город, издали похожий на заросшую тенистыми деревьями огромную мирную усадьбу. Как тиха и благостна должна бы быть там жизнь! Как бы да не так! Пейзаж – это одно, а жизнь в пейзаже – совсем другое.