Доподлинная история о том, что привело Бонапарта в

Доподлинная история о том, что привело Бонапарта в Вильно, а затем в Москву

                Несмотря на его величие, план 1812 года не имел успеха,
                так как на самом предприятии лежал отпечаток безумия.
                Анри Бонналь, французский генерал
               
                …и очень лениво, не так, как в прежние свои кампании,
                искал сражения.
                Лев Толстой

       Не все, возможно, знают, что Наполеон Бонапарт опасался воевать с государем нашим Александром Павловичем. Опасаться-то опасался, а войну меж тем готовил.
       - Мои приготовления, - объяснял он, - вызваны вооружением Александра. Негоже ждать, когда он войдёт в Варшаву и возмутит против меня пруссаков.
       Звучало не убедительно.
       - Мало нам Испании, - с иронией говорили в парижских салонах и даже в окружении императора, - будет ещё одно приключение с неясным исходом.
       Складывалось впечатление, что все недовольны. Может, прославленным маршалам нужны были новые победы? Ничуть. Отяжелели эти бравые воины за годы, когда добыча текла к ним рекой, и не видели резона идти куда-то на край земли. И то сказать, ширина России подавляла их воинский дух.
       Да сколько ж можно воевать! Никто уж не помнил зачем. Так что случись война, она была б на руку лишь поставщикам да отчаянным авантюристам.
       С другой стороны, неколебимость России раздражала Бонапарта и бросала тень на его триумфы. Рождённый победителем и многих победив, не мог он ни с того ни с сего остановиться и не искать славы Александра Македонского. Он верил в свою звезду. Не для того его призвали в этот мир, чтоб, довольствуясь малым, он погряз в распрях европейских династий.
       Всех слушать – время терять. Лишь избранным доступен смысл войны. В газетах пишут, что народ не хочет воевать. Да кто будет спрашивать этот народ! Слишком его развелось. Стали много понимать, бунтуют: хлеба, видите ли, им уже  мало - подавай манну небесную. В ненавистной Англии этого народа уже тринадцать миллионов! И как они не задохнутся на своём острове! Не зря, значит, у них объявился Мальтус. Этот умник вычислил, что пора им сокращаться. Правильно! Война не нами придумана – она лучшее из всего, что помогает быстро умереть!
       Значит, война!
       Император знал о слухах, что он не боится смерти. Лестно всё-таки. А как иначе! И не только этим его отметило небо.
       Взять 1806 год. Пруссаки наголову разбиты под Йеной и в тот же день – под Ауэрштедтом. На белом коне и в сиянии славы Бонапарт въезжает в Йену, и в этот исторический момент его видит философ Гегель, стоящий в толпе зевак. Философ ущипнул себя - его осенило: если это не сон, то он удостоен наблюдать закат прежней человеческой истории, этой затянувшейся пьесы абсурда. Отныне будет набирать силу новое время! Близок день, когда уйдут в прошлое нелепые наскоки на Мировой Дух и бесконечная грызня частных интересов, когда всеобщий принцип восторжествует над людским своекорыстием. Так Провидение, действуя через Бонапарта, открыло свой замысел философу.
       После Тильзита душно стало завоевателю в Старом Свете. Тесным казался ему мир; сдавленность ощущал он с моря и с востока. Но просто так он не мог напуститься на Россию. Он же не дикарь, как Чингиз-хан. Когда-то он Руссо и Гёте читал и, когда читал, чуть не плакал - жаль было угнетённую Корсику и страдающего Вертера, но пуще всего было, конечно, жаль самого себя. Да что там – читал! Он и сочинения писал. О суверенных правах народа и о несправедливости угнетения одних наций другими.
       Бог ты мой, где те времена! Бонапарт давно не тот. Для спокойствия Франции, заявляет он, рассуждая о Руссо, было б лучше, если бы этот человек никогда не появлялся на свет. Глубокая мысль! Ему бы заодно приложить её к себе!
       Не избежал переоценки и Александр Павлович. Словно и не было блистательной, обнадёживающей встречи императоров в Эрфурте (1808 год). Тогда Бонапарт как полновластный и щедрый хозяин Европы делал всё возможное, чтоб очаровать своего гостя, расположить к себе. В атмосфере праздника они пришли к согласию о том, как им совместно быть на европейской сцене, не сталкиваясь друг с другом.
       Миновало полтора года - и вот те раз! Наш государь обвинён в коварстве. И не без оснований. Мало сказать, что Бонапарт недоволен; он разочарован, почти оскорблён. Оказалось, что с Александром ни в чём нельзя сладить. И сестру свою ему в жёны не отдал, и вид такой делает, будто не знает, кто в их партнёрстве старший. А должен бы понимать, что не всё, дозволенное Юпитеру, позволительно Быку. Что ему неймётся совать нос в дела других государств, нарушая договоренности, положенные в основание здания новой Европы? Против кого он вооружается и вступает в тайный сговор с Пруссией? Для чего размещает свои армии у польской границы?
       Жаль, что после Фридланда не удалось добить его. Пришло время разобраться с ним без церемоний. Россия была б хороша как послушный союзник, но при этом хитроватом и упрямом царе она так и будет стоять на дороге, мешать. И кому, как не ему, Наполеону Бонапарту, указать ей её место.
       Идея всеединства овладела завоевателем. Ум его распалился, стал неудержим и, словно избавившись от земного притяжения, вознёсся над миром. Он, величайший из великих, избран Провидением держать судьбу человечества в своей руке. И Европа должна быть благодарна ему. Он, и только он, оградит её от ползучей русской экспансии! От экспансии, угрожающей затоптать цивилизацию. России не быть Европой, она с дикой стороны планеты. Пусть русские ездят за модами в Париж, но не более того! Пусть штудируют, если хотят, французский язык, коли их варварское наречие не вписывается в европейскую культуру, пусть подражают Франции и плетутся за ней в обозе!
       Грандиозны его планы. Сначала – отрезать русских от моря, отодвинув их границу к Смоленску, а затем – с помощью усмирённой Москвы придушить Англию.
       Но какими средствами прогнуть царя, если за ним стоит пол-Азии с рабски покорным населением?
       Обширен ум Бонапарта, но незатейливы порой мысли. Малыми силами Россию не взять. Нужна огромная, невиданная до того времени армия. Он соберёт её в послушной Европе и, войдя в российские пределы, так запугает Александра, наведёт такой страх, что тот навсегда забудет свою имперскую спесь.
       - Армию собрать можно, - возразил адъютант Бертран (тот самый, кто добровольно отправится в ссылку с императором на остров Святой Елены), - но для России никакая армия не будет большой. Переходить границу опасно - русские не уступчивы. Россия – это нам не Пруссия. Неизбежна затяжная война. Страна эта загадочнее сфинкса, правители там – немцы, а жители - татары, назвавшие себя славянами. Ещё фельдмаршал Миних – ему ли было не знать! - говорил, что Россия управляется Богом. По-другому он не мог объяснить существование этого государства.
       - Чему тут удивляться! – ответствовал Наполеон. - У немцев всегда не хватало фантазии, а Миних был не только немец, но и плохой генерал.
       - Куда там воевать, - стоял на своём адъютант, - если наша любимая Франция почти разорена, люди развращены золотом, и мало осталось мужчин, способных ходить в атаки. Народы Европы (поляки не в счёт, они обижены Москвой) никогда не поймут, зачем им маршировать под императорскими орлами в далёкую Россию, куда их никто не звал. Плохие из них солдаты, одни дезертиры да мародёры.
       Бертран знал, что говорил: императору была неприятна мысль о длительной войне.
Однажды Наполеон признался, что не хотел бы кончить свою судьбу в русских пустынях, и что тот, кто освободил бы его от похода туда, оказал бы ему большую услугу.
       В эту минуту Бертрану подумалось, что император разговаривает не с ним, а с кем-то невидимым, с кем он привык вести постоянный диалог.
       Однажды Бертран сказал:
       - В штабе маршала Бертье служит шевалье Ла Морльер, известный скандалист. С ним боятся связываться – он виртуозно владеет шпагой, и в этом искусстве ему нет равных.
       - И что? – откликнулся Наполеон.
       Адъютант продолжал:
       - Позвольте, сир, напомнить вам забавную идею русского царя Павла. В своё время этот государь направил европейским дворам новацию о том, что, начиная с нынешнего века, в Европе следует прекратить войны, а споры между монархами надлежит решать в личных поединках. Или в поединках доверенных лиц.
       - Да, я слышал об этом!.. Бедный Павел! Последний рыцарь на троне … и какая горькая участь!.. Впрочем, благодарю за подсказку!
       Слова Бертрана пустили росток в уме императора. В них он увидел возможность преподнести лукавому Александру мысль преданного им отца и этим унизить преступного венценосца.
       Для начала Наполеон пожелал удостовериться в Ла Морльере. На показательном турнире в присутствии авторитетов шевалье убедительно взял верх над искушёнными соперниками. Его увёртливость и ловкость произвели впечатление. Он непобедим, сказали генералы.
       - Мастер! – восхитился император и дал понять виртуозу, что его шпага особым образом послужит Франции.
       Дело встало за малым - переправить Великую армию через Неман, а это - граница. Как задумано, так и свершилось - решительно и быстро!
       Через четыре дня после Немана Наполеон вошёл в Вильно. И остановился там, будто достиг цели. А куда ему было спешить! В леса и болота? Они ему не нужны. И Москва не очень нужна, а Петербург тем более. С позиции силы он принудят царя к миру, а если тот проявит безрассудство, то без промедления сделает ему второй Аустерлиц.
       В те яркие июньские дни, а июнь всегда приносил ему удачу, он был уверен, что Александр в ужасе от нашествия невиданных сил запросит мир и как плату за него отдаст западные провинции и направит флот к берегам Англии. Он знал, что в Петербурге есть влиятельные люди, которые считают невозможной войну при сложившемся соотношении сил. Сходного мнения, по слухам, придерживался и генерал Кутузов, этот одноглазый старый сатир, по выражению Александра.
       Так что всё шло к одному. И ждать не пришлось – в Вильно прискакал граф Балашов с посланием царя.
       - Государь, брат мой! – писал Александр Павлович. - Вчера я узнал, что, несмотря на добросовестность, с какой я выполнял свои обязательства по отношению к Вашему Величеству, ваши войска перешли границы … Разумно ли из-за ничтожного недоразумения, каких, увы, никогда не избежать, справедливо ли будет нарушить мир в Европе и обречь её народы на бедствия войны?… Я не считал и не считаю исчерпанными возможности мирных договорённостей …
        Последние слова прозвучали, как музыка. Наполеон ждал их. Ясно, что Александр готов к уступкам. Ещё нажать, и он сломается. Главное сейчас – не допустить соединения армий Барклая и Багратиона. За маршала Даву можно не беспокоиться, тот действует умело, а вот братец Жером, король Вестфальский, - дьявол его побери! – неповоротлив. Как бы он не испортил всю кампанию!
       - Французы – неунывающая и открытая нация, мы свободны от греха и покаяния, - ораторствовал Наполеон за завтраком перед Балашовым. - Русские же угрюмы и чопорны, вам везде мерещится нечистая сила. Разумеется, это не повод для ссоры между нами, и я надеюсь договориться с братом моим Александром о всеобщем мире на справедливых основаниях. И пусть он не думает, что у меня триста тысяч - это заблуждение. Нас вдвое больше! Мы без боя заняли его самую богатую провинцию, и это мне нравится. Я останусь здесь - и никто другой! Впрочем, это же польские земли, и я подумаю о передаче их прежним владельцам! А кстати, где ваши доблестные армии, ведь вы так усердно готовились к войне? Если они отступили по воле Александра, то я приветствую его благоразумие и надеюсь на его дальновидность и впредь.
       - Мой государь, - уклончиво ответил Балашов, - готов пойти на многое ради мира, если Ваше Величество соблаговолит вернуть свою армию за Неман.
       - Это мы увидим, на что он готов, - усмехнулся Наполеон.
       На том аудиенция закончилась.
       - Вы получите наш ответ, не беспокойтесь, – дежурный генерал, словно сострадая Балашову, подхватил его под руку. - Всё будет в ажуре!
       Прочитав эпистолу императора, Бертран покачал головой:
       - Не следовало бы, сир, словами раздражать неприятеля, это может повредить нам. Русская знать обидчива и заносчива.
       - А также ленива, труслива и бездарна, – перебил его император, - интриган Балашов тому пример. Был у них один приличный человек – Сперанский, так его убрали, обвинив в том, что он наш шпион.
       - А ведь Сперанский, - улыбнулся Бертран, - если уж вы, сир, упомянули его, под кличкой «путешественник» посредничал в тайной переписке Александра со своим осведомителем в Париже. В этих письмах царь назывался Луизой, а вас, сир, именовали Терентием Петровичем.
       - Ох, уж эта мне плешивая Луиза! Не в меру хитра, упряма и самолюбива, но Терентий Петрович сумеет обуздать её.
       Отпуская Балашова, Наполеон придал лицу сугубую строгость.
       - Полагаю, - заговорил он, вслушиваясь в свой голос, - что вторая польская кампания, которую мы начали, счастливо для нас подходит к концу. Только от Александра зависит, будет ли у неё гибельное для него продолжение, осмелятся ли русские армии дать сражение, где их ждёт неминуемый разгром. Первая кампания закончилась в Тильзите. Там Александр поклялся быть в союзе с нами и вести торговую войну с Англией. Но он нарушил свои клятвы и даже требовал, чтоб французские орлы возвратились за Рейн и тем бы предали наших союзников во власть его. Он, видимо, забыл Аустерлиц. Необдуманные его действия поставили нас на грань между бесчестием и войной. Как он мог сомневаться в нашем выборе! И вот мы здесь и не уйдём отсюда. Если Александр намерен сражаться, то я предостерегаю – это погубит его. И если так случится, то Россия обречена, судьба её исполнится! Война прославит французское оружие, и мир, который мы заключим, будет, как никогда, прочен и положит конец губительному влиянию русских в Европе.
       - Это – чудовище, оставленное Богом, настоящий антихрист! – страдал Александр Павлович, читая и перечитывая письмо корсиканца.
       Он силился представить себе лицо врага, но ему виделась непроницаемая маска. Бонапарт был для него существом какого-то другого вида в человеческом облике, жутким набором слухов и побед, не поддающихся объяснению.
       Царь чувствовал себя несчастнейшим из людей. Он грешник, в минуту малодушия - о, лучше бы ему было умереть! – предал своего отца и должен этим мучиться до конца своих дней. Его крест – молиться, безропотно надеясь на милосердие Божие.
       Тоска терзала государя – а что, если, в самом деле, пришёл час ужасной расплаты? Неужто Бонапарт – бич Божий, занесённый над ним? Боже сохрани! Да, он недостойный сын и заслуживает кары, но разум его противился признать, что за его грех будет повержено православное отечество. Господь милосерден и не попустит этого!
       Неисповедим промысел Божий! Отчизне нашей послано испытание. И нам нужно выстоять! Мы обязаны защитить веру, царство и престол! Нас можно победить в сражениях и раз и два, но покорить нельзя! На нас Господь возлагает миссию сокрушить злодея. Истинно так!
       Не оставь нас, Свидетель и Защитник правды, Всемогущий Творец! Помоги остановить коварного честолюбца и спасти мир от безумств его! Не мы начали войну; не нас, а его влечёт к гибели неотвратимая судьба!
       Письмо врага резало глаза. Снисходительный тон, смесь упрёков, поучений, угроз и заверений в вечной дружбе – и всё на грани оскорблений. Будто бы Александр окружил себя дурными советниками – они или глупцы, или недруги Франции – и это несовместимо с достоинством императора французов. Рассуждения о бездарности Бенигсена с намёками на события в Михайловском замке стояли рядом с клеветой на Петра Великого – тот якобы завещал потомкам поработить Европу. И ещё многое в том же роде.
       Вместе с тем Наполеон утверждал, что он союзник и что у России есть только один враг - Англия. Британский лев всему виной, от него идёт порча по всему миру. От начала веков англичане - закоренелые преступники, мошенники, контрабандисты, лицемеры и суют всюду нос. Возомнили, что если обзавелись прялкой Дженни и паровой машиной, то стали умнее всех и всё им сойдёт с рук. Пришла пора обрубить им пальцы, иначе они добьются того, что весь мир окажется у них в услужении. Они готовы пойти на всё, чтобы поссорить нас, чтобы мы, поддавшись на их интриги, истощали себя, воюя друг с другом.
       Но ему, создателю объединённой Европы, чужды бессмысленные жертвы. Он не видит причин воевать с российскими воинами, для него они - будущие союзники в завоевании Индии.
       Мы, заклинал Наполеон, не должны бояться друг друга и отравлять себе жизнь предчувствиями ужасных кровопролитий. В том же духе мыслил и благородный царь Павел. Этот поистине великий государь имел намерение возродить обычай рыцарства, когда неразрешимые споры отдавались на Божий суд.
       История не простит нам, продолжал он, если мы не исполним замысел приснопамятного Павла и вместо войны не учиним поединок на шпагах между достойными нашими офицерами. Сей поединок открыл бы дверь вечному миру, этой заветной мечте философов.
       Если в поединке победит француз, то Александр, повинуясь воле Провидения, откажется от литовских, финских и остзейских земель, которые таким образом получат желанную свободу и вольются в просвещённую семью европейских народов. Ну, а если фортуна улыбнётся русскому, то Великая армия без промедления уйдёт за Неман и ничто не помешает нам составить такой договор о мире, который ни при каких обстоятельствах не станет поводом для новой войны.
       Александр Павлович не знал, что и думать. Так издеваться над его честью, так унизить гордых своими победами славян! Поединок – это вздор! Немыслимо вслепую испытывать судьбу отечества. Нет, он никогда не подпишет договор на позорных условиях! Никаких сношений с узурпатором, пока тот на русской земле! Он не станет перед ним лебезить ни за что на свете!
       Усилием воли государь отринул от себя приступ бессильного гнева и вернулся к тревожной реальности. Её неопределённость вызывала особое беспокойство. Никто не знал, куда и с какими силами двинется Наполеон - Москву или Петербург изберёт он целью своего похода или же ограничится действиями в Литве. Советники государя - в основном иностранцы - делали на этот счёт различные предположения, но уверенности ни у кого не было. Их споры о том, как противостоять врагу, заканчивались ничем. Иначе, пожалуй, и быть не могло. Ведь многие из них всерьёз полагали, что для Наполеона нет ничего невозможного, и, стало быть, никакой план обороны против него не сработает. А если не сработает, то нужно ли идти на бессмысленные жертвы?
       И вот, не имея в  своей голове ничего, кроме неясных и дурных предчувствий, государь решился, переломив себя, сделать полупоклон в сторону врага и начать переговоры об устроении навязываемого ему поединка. Вступив на этот скользкий путь, он надеялся лишь выиграть время, отнюдь не считая себя обязанным следовать этим путём до конца.
       Балашов был снова отправлен в Вильно. Поединок возможен, стояло в письме Александра Павловича, но при условии, что ему будет предшествовать пробное испытание фехтовальщиков. Дабы оценить шансы сторон.
       Наполеон подивился неуклюжести  попытки Александра отсрочить капитуляцию, но возражать не стал. Знал бы он, чем закончится затеянная им игра, то, наверное, избрал бы другую линию поведения.
       Обговорённая проба сил состоялась. Каждая сторона выставила трёх бойцов. В первой паре был Ла Морльер. Победив без больших усилий, он вышел и во вторую пару – это допускалось регламентом - и снова имел успех. Третий наш герой, видя мастерство соперника, отказался выходить. Ла Морльер принимал поздравления, горделиво посматривая на русских.
       Неожиданно из свиты Балашова выскочил его племянник, молоденький корнет, и просил, чтоб его поставили вместо третьего.
       - Мне не стыдно и проиграть! - горячился он.
       - Куда тебе! – рассердился Балашов. - Что за дерзость, мальчишка? Не умеешь себя держать – уволю из армии!
       От обиды на глазах корнета выступили слёзы. Французов развеселила эта сцена, но никто не ожидал, что Ла Морльер вдруг скажет:
       - Похвально рвение мальчика! Пусть попробует!
       Корнет встал в позицию, как ему было указано.
       - Защищайтесь! - дал команду шевалье, и они сошлись.
       Зазвенели клинки, раз–два, и шпага юноши полетела на землю.
       - Мосье, вы совсем не владеете отбоем! - рассмеялся Ла Морльер.
       - А как это?! - в запальчивости выкрикнул корнет.
       Выходка корнета вызвала смех у французов, но старший генерал нахмурился. Уместно ли превращать серьёзное дело в забаву? Между тем Ла Морльер настолько оживился и вошёл в ажитацию, что загорелся мыслью преподать русским открытый урок.
       - Хорошо, будьте готовы! Приёмы отбоя - это азы фехтования! - заговорил он. – Внимание! Никаких выпадов и уколов! Вот первое упражнение: после моего удара по вашей шпаге - сверху или снизу, справа или слева, без разницы как, - вы должны как можно быстрее возвратить шпагу в исходное положение.
       Француз начал показывать, и корнет немного освоился.
       - Вы способный ученик! - ободрил его Ла Морльер и в очередной раз - намеренно или случайно, никогда уж не узнать! – сильнее, чем до того, ударил сверху вниз по шпаге корнета.
       Корнет потом объяснял, что он почувствовал боль в кисти руки – так был силён удар – и рука против его воли дёрнулась вверх. И тут он с ужасом ощутил, что, кажется, задел лицо француза, и от испуга, что нарушил запрет, уронил шпагу. Но и Ла Морльер, схватившись за нос, к удивлению всех тоже отбросил клинок.
       Что такое? Француз в недоумении всматривался в бледное дрожащее лицо русского мальчишки, будто видел его впервые, и, наконец, произнёс сквозь зубы:
       - Фу, дьявол! Как вы неосторожны, мосье!
       Под носом шевалье появилась кровь
       - Вы ранены, сударь? – в отчаянии закричал корнет, бросившись к шевалье.
       Французы окружили Ла Морльера, но он отстранил их:
       - Не беспокойтесь, господа! Ничего серьёзного, пустяки! Досадное недоразумение!
       И, обращаясь к корнету, холодно сказал:
       - Нехорошо, мосье, так благодарить за науку! Урок окончен, и мне не следовало бы его начинать.
       Было заметно, что он обескуражен и не способен полностью ориентироваться в пространстве. На лице его не осталось и следа от наглой улыбки. Ощупывая нос, он присел отдохнуть. Лекарь осмотрел его, но не нашел ничего, вызывающего опасения. Кровь из носа не текла, её и было две капли.
       Но к вечеру состояние Ла Морльера ухудшилось. Послали за врачом Наполеона, но когда того привезли, Ла Морльер уже был не в состоянии сидеть. Его уложили в постель и сделали примочки, но ничто не помогло. Ночью он скончался.
       Врач пришёл к заключению, что Ла Морльер непостижимым образом получил проникающее ранение в череп через тонкую костную перегородку носа.
      Французы бурно обсуждали случившееся - как это могло произойти? Одни говорили, что русскими была задумана подлая хитрость, что корнет притворился, будто не владеет шпагой, и намеренно погубил Ла Морльера. Но от этой мысли отказались, ибо несчастный мальчик, не уместив в своём сознании последствия им содеянного, в отчаянии пустил себе пулю в висок.
       В итоге признали, что произошла фатальная ошибка. Ла Морльер, показывая приёмы, не принял во внимание, что корнет - новичок, находящийся в сильном возбуждении. Если бы соперником шевалье был более подготовленный человек, он бы движением руки вниз ослабил силу удара – в этом и состоит искусство отбоя - и лишь затем вернул шпагу в исходное положение. Корнет же держал шпагу с излишним напряжением, и после удара Ла Морльера конец её непроизвольно подскочил вверх. Случилось нечто вроде пружинящего отскока, а поскольку Ла Морльер, нанося удар, сделал наклон вперёд, то и наткнулся на шпагу корнета.
       Надо ли говорить, как был раздосадован Наполеон. Проклятье! С этими русскими всегда что-нибудь да не так! Более двух недель он потерял в Вильно из-за неумной идеи разыграть историческую дуэль, и всё обернулось фарсом, а в это время нерасторопный Жером умудрился упустить Багратиона. «Насилу выпутался из ада, дураки меня выпустили», - писал Багратион Ермолову.
       Наполеон задыхался от гнева. Иметь в руках верный случай, какой только может представиться на войне, чтобы закончить её победой, и так бездарно его потерять! О, если бы он сам действовал против Багратиона, а не барствовал в Вильно, наслаждаясь роскошью своего двора и лестью польской знати! Теперь вот кусай локти!
       Гибель Ла Морльера стала ещё одним недобрым знаком с начала кампании. Первый такой знак был дан ему у Немана при переправе армии. Тогда лошадь под ним неожиданно взметнулась в сторону, и он вылетел из седла. Виновником происшествия оказался заяц, со страху запутавшийся в траве и выскочивший из-под копыт.
       - Плохое предвестие! Юлий Цезарь не решился бы переходить Рубикон! - сказал один из генералов свиты.
       Нехороший сон видел император и перед въездом в Вильно! Будто бы он едет впереди  гвардии по русской равнине. У развилки дорог его встречает статная женщина в простом уборе. Она берёт его коня под уздцы и ведёт на восток. Вдоль дороги стоит рядами народ со всей земли, разные короли, дворяне и простолюдины, тут же и его маршалы, но никто не кричит «виват!» Верный Бертран прорывается сквозь толпу и протягивает шпагу: «Убей её!» Но у него словно связаны руки. Он не понимает, почему молчат пушки? Их стрельба всегда сопровождала его. Дорога стала подниматься, засверкали главки и кресты храмов, сорок сороков. Ослепительно белый город открылся его глазам. Не успел он осмотреться, как всё вокруг задымилось. «Это Растопчин поджёг, чтоб оставить нас ни с чем!» - промелькнуло в его голове. И тут же послышался голос матери: «Набулио, мой мальчик! Ты где? Иди домой!»
       Стоянка в Вильно подрывала престиж завоевателя. Недруги могли подумать (а они и подумали), что мысль его поизносилась и не так быстра, как прежде. Напрасны ожидания трусов! Форсированным маршем он идёт на Витебск и заставит Барклая принять сражение.
       Между тем русские армии отступали, упорствуя в арьергардных боях, и, кажется, были готовы пятиться до Камчатки. Великая армия таяла на глазах, люди гибли в сражениях, а ещё больше от болезней. Кампания затягивалась, успех её вызывал сомнения.
       Когда Наполеон прибыл под Витебск, Барклай был ещё там, ожидая со дня на день Багратиона. Отлично! Французы изготовились к завершающему удару. Несмотря на значительный перевес сил противника, Барклай не мог уклониться от сражения и уйти. В этом случае под удар попал бы Багратион, армия которого была вдвое меньше, чем у Барклая.
       В этот критический момент от Багратиона пришло известие, что он не смог пробиться через Могилёв к Витебску и вынужден идти на Смоленск. Барклай сразу же решил отступить, выставив для прикрытия арьергард Палена. Утром следующего дня Наполеон обнаружил, что лагерь русской армии пуст.
       Император надолго помрачнел. Больше месяца его корпуса, испытывая недостаток в снабжении, теряя солдат и лошадей, гонялись по лесам и бездорожью за русскими армиями, а ощутимого результата как не было, так и нет. Зачем, в таком случае было препятствовать соединению Барклая и Багратиона? Пусть бы они шли, куда хотели. В конечном счёте, это бы не освободило их от генерального сражения, сколько бы они этого не хотели.
       При въезде в Витебск Наполеон был торжественно встречен местной шляхтой, что его не слишком утешило. После осмотра города и окрестностей, он заявил:
       - Я останавливаюсь здесь! Хочу собрать армию и дать ей отдых. Хочу организовать Польшу. Кампания 1812 года кончена! Кампания 1813 года сделает всё остальное.
       «Хорошо, если бы так!» – вздохнули с облегчением те, кто верил ему на слово, а скептики лишь переглянулись. «Поживём – увидим!» - читалось на их лицах.
       Прошло 16 дней, и Наполеон снова был на марше. Он шёл к Смоленску, где стояла объединённая русская армия, настроенная сражаться. Отступать ей было некуда - за спиной Москва.
       Французы не сомневались, что предстоящее сражение даст им победу в войне. На их стороне - превосходство в людях и грозное имя полководца. Задача русских была труднее - остановить врага. И никто не знал, хватит ли на это сил?
       Три дня шла упорная защита города с большими потерями для обеих сторон. Ожесточение боя его участники называли «невыразимым». Город горел, напоминая собой, по словам французов, пылающий ад.
       - Дикари, потерявшие разум! - злился Наполеон. - Кто им внушил, что я отберу у них земли, убью их царя и дам свободу их рабам?
       На исходе второго дня он понял, что русские снова уйдут от разгрома. И не ошибся. Барклай, боясь потерять армию, вопреки настояниям Багратиона не осмелился долее удерживать город.
       В разговоре с пленным генералом Павлом Тучковым Наполеон не удержался, чтоб не излить свою желчь на Барклая:
       - Если он хотел защищать город, то почему не стоял до конца и зачем отступил? Вы могли бы удерживать крепость сколь угодно долго. А если он не был намерен сражаться, то зачем было здесь останавливаться и устраивать побоище? Разве чтоб разрушить прекрасный город, который для меня лучше всей Польши. Отступая с кровопролитиями, вы опустошаете свою землю! Варвары так не делали.
       Тучков молча проглотил эту тираду. Пристально взглянув на него, Наполеон смягчился:
       - Ваши раны показывают, что вы отважный воин. Вам вернут шпагу, и вы получите лечение во Франции.
       Затем он сказал:
       - Это вы, господа, хотели войны, а не я. Вы меня к ней принудили. Мне известен ваш тайный сговор с Пруссией. Против кого, как не против меня? Неужели я должен был ждать, чтоб вы перешли Вислу и дошли до Одера! Разве не ваши армии были нацелены на Варшаву? Меня спасло то, что Александр не вошёл в Польшу в прошлом году, когда имел преимущество более, чем в два раза. Но этим летом я застал его врасплох. У него, как оказалось, не было плана обороны, если не считать таковым противоречивые мнения немцев, которые ходят у него в советниках. Это ли не доказательство того, что он хотел начать войну первым! И как вам нравится, что я здесь и скоро буду в Москве? Надеюсь, я отбил у Александра охоту запускать руку в Европу. Впрочем, войну, можно и закончить. Достаточно уже сгорело пороха. Я тотчас сложу оружие, если Александр сделает то же. Вы показали себя достойными иметь кофе и сахар, и вы будете их иметь! Дружба с Францией предоставит вам не только это.
       И чтобы дать своей мысли ход, он предложил пленнику написать об их разговоре письмо брату Николаю Тучкову, командиру 3-го корпуса, рассчитывая, что письмо, в конечном счёте, попадёт к царю. Письмо дошло до Александра Павловича, но никакого действия на него не возымело.
       Шесть дней в Смоленске провёл Наполеон в раздумьях о том, как быть дальше. Армия устала; число больных и раненых росло с каждым днем; не хватало лошадей, продовольствия и фуража. Дальнейшее продвижение вглубь территории предвещало одни опасности. Он же видел, в каком состоянии ему оставляют города.
       Перед ним было три пути.
       Первый - закрепиться в Смоленске и отложить до следующего лета завершение кампании. Он отверг этот план. Остановку, если уж говорить о ней, нужно было делать в Витебске, как он и хотел раньше, но никак не здесь, на выжженной земле и на прямой дороге к Москве.
       Второй путь представлял собой не что иное, как возвращение с пустыми руками в тот же Витебск или в Вильно, что недвусмысленно означало бы признание своего поражения. Вот когда встрепенутся все его враги в Европе! Но такую радость он им не предоставит.
       Третий путь вёл в Москву.
       Маршалы возроптали, они не хотели идти дальше. Даже лихой Мюрат высказался в том смысле, что лучше бы повернуть назад. Но Наполеон не был бы Наполеоном, если б поступил иначе.
       - Стоять у ворот победы и не открыть их? – взывал он. – Мы прижмём противника к столице и заставим вступить в сражение, которого он боится. Победа в ваших руках! Падение Москвы поразит Россию в самое сердце. Москва - богатый город, там вы найдёте мир, изобилие и тёплые квартиры. Оттуда вы с честью вернётесь домой.
       Через 10 дней после Смоленска в русскую армию прибыл Кутузов, назначенный командующим вместо Барклая. Ещё через неделю отступление прекратилось. Местом битвы было выбрано обширное поле у села Бородино. До Москвы - 120 км. В те отчаянные дни никто не помышлял сдавать её врагу.
       Решающее, как тогда все думали, сражение состоялось 7 сентября. Французы непрерывно атаковали весь день, начиная с рассвета, и к вечеру вытеснили русских с их позиций, но обратить в бегство не смогли. Потери сторон были огромны. Для полной победы Наполеону требовался ещё день.
       Кутузов решил иначе: это наша победа! И ночью отвёл свою истерзанную армию в сторону Москвы. А затем оставил столицу без боя. Город покидали и жители. Начались пожары. Шесть дней Москва стояла в огне!
       В зловещем облике предстал Наполеону его триумф. Всё смешалось в круге его представлений и шло наперекор порядку, заведённому, как он привык думать, благосклонным к нему Провидением. На русской равнине выстроилась другая иерархия ценностей, угрожающая ему катастрофой.
       Но как бы там не было, он в Москве - он победитель! - и вправе на законном, так сказать, основании ждать переговорщиков с белым флагом. И где они? Неудача миссии Лористона к Кутузову лишь подтвердила, что мира не будет.
       Французы застряли в Москве на 36 дней. И этот просчёт сделал не кто-то там, а великий стратег войны. Москва превратилась для него в западню. По мнению Стендаля, свидетеля тех дней, нельзя было в ней задерживаться более недели. И не один Стендаль так думал. Только Наполеон не в силах был признать, что война проиграна и давно пора уносить ноги.
       Финал похода «двунадесяти языков» хорошо известен. Подробности этой эпопеи – в анналах истории. Война велась с неслыханными жертвами, предвещавшими будущие бойни на взаимное истребление. От Великой армии уцелела лишь ничтожная её часть.
       И как наш кумир? Для него - это только холодный душ, взбодривший его. Он потому и Наполеон, что всегда оставался верен себе. Он по-прежнему считал, что нет такого тумана, из которого бы он не нашёл выход. Но судьба уже смеялась над ним - против него восстала Европа. Он одержал ещё ряд побед, но поражение в битве под Лейпцигом было много чувствительнее. Нежелание этого человека расстаться с узурпированной им властью обошлось Европе в полмиллиона человек убитыми и искалеченными. Но сколько бы верёвочка не вилась, а при Ватерлоо конец её нашёлся. Там ему сказали: «Освободите сцену! Пора и честь знать!»
       Так уж заведено в нашем мире, что завоеватели тесно повязаны со славой. Поклонники Наполеона возносят его до небес, он «украшение всемирной истории». О нём написано и сказано так много, что всего не назвать и не пересчитать. Забыто его позорное бегство из Египта, и не менее постыдное бегство из России тоже не идёт в счёт. Для русских поэтов он вполне романтический герой.

               Победно шли его полки,
               Знамёна весело шумели,
               На солнце искрились штыки,
               Мосты под пушками гремели -
               И с высоты, как некий бог,
               Казалось, он парил над ними
               И двигал всем и всё стерёг
               Очами чудными своими…

       Красноречив сей дифирамб, что и говорить. Ну не путаники ли есть эти стихотворцы божьей милостью, заложники созвучий, ритмов и рифм!
       Когда-то Гегель увидел в феномене Наполеона начало нового времени. И в чём-то он прав: наступило время наполеонов разных мастей.