Западня

Западня
(из записок Феди Н.)

                Мир непостижим. Мы же хотим, чтоб он был
                понятен, и, гоняясь за смыслами, испытываем
                потребность поместить своё житьё-бытьё
                в рамки неких повествований.
                Гадательная книга

                1

       Свойственно ли это всем людям, не знаю, но о себе скажу, что с тех пор, как я себя помню, у меня была и есть привычка рассказывать воображаемому собеседнику или собеседнице эпизоды своей жизни. Не все, конечно. Кое-что, лежащее на дне сознания, я предпочитаю не тревожить, хотя бывало, что по моей беспечности потаённое вспенивалось, стремясь вырваться наружу. В такие минуты требуются немалые усилия воли, чтоб заглушить недозволенный выплеск и задвинуть его обратно в тень. И теперь, коли уж я взялся что-то записывать, постараюсь следить за собой.
       Начну свои записки с той июльской ночи, когда я долго не мог заснуть и, отчаявшись, уже решил было встать с кровати, чтоб провести ночь на ногах, как незаметно очутился в дебрях тревожного сна.
       Будто бы меня отчисляют из университета, и я до полусмерти испуган. О надвигающейся беде мне поведала добрая Жанна – она у нас сидела в студенческом комитете и по своему статусу знала больше, чем я, беспечный студиозус.
       - В чём мои провинности? - спрашиваю её.
       - Будто ты не знаешь. Прогулы – это раз, задолженность по предмету – два.
       - Какие пустяки! С подобными прегрешениями у нас многие живут припеваючи, а меня почему-то изгоняют.
       - Если ты до обеда спихнёшь с себя треклятый экзамен, то спасение возможно.
       - Что значит «возможно»?
       - А то, что не наверняка! За тобой ещё числится драка в общежитии.
       - Какая несправедливость! – кричу я. – Ты, по крайней мере, это знаешь. Хоть кто подтвердит, что я ни зачинщик, ни участник потасовки. Сгоряча бросился было разнимать смутьянов, но, получив фингал под глаз, тут же отступился.
       - Вот-вот! Фингал этот - теперь улика против тебя!
       Жанна вдруг исчезла, оставив меня наедине с моими проблемами.
       Мне казалось, что инцидент с дракой уже забыт; ведь, насколько я помню, мои объяснения в деканате были с пониманием приняты. Выходит, я ошибался, и теперь моя судьба повисла на волоске.
       Волнуясь, прихожу я на факультет сдавать экзамен и вижу нечто удивительное, что не укладывается в голове. Весь наш курс - в сборе, будто на праздник. Спрашиваю: по какому-такому случаю? На меня смотрят круглыми глазами: «Ты, верно, с луны упал! Сегодня же выдача дипломов!» Вот это номер! Сердце у меня чуть не оборвалось! Бросаюсь к старосте группы: а как же я?
       Аркадий у нас весельчак, каких поискать.
       - Феденька, привет! Как дела?
       Смех смотреть, как он важничает, изображая из себя распорядителя торжества, но мне сейчас не до того. Я умоляюще смотрю на него.
       - Ну ладно, ладно! - обнимает он меня. – Не всё ещё потеряно, ты - в списке.
       - В каком списке?
       - Перестань паясничать, будь хоть минуту серьёзен!
       Этот шут гороховый ещё и умничает! В другой бы раз я поставил его на место, а тут пришлось прикусить язык.
       - Смотри сюда! – тычет он пальцем в какую-то бумагу. – У тебя всё документы в порядке, нет только фотографии при галстуке.
       Что за чушь, думаю я, но, как послушная овца, возвращаюсь в общежитие. Нехватка времени не располагала к выяснению обстоятельств. Как бы то не было, стараюсь привести себя в норму, однако возникают препятствия: то вода из крана не бежит, то бритвой порезался, то пуговицу на вороте не нашёл, - одним словом, всё кувырком.
       Атмосфера общежития явно изменилась. Чувствую, что все предметы, даже стены уже не признают меня своим и едва терпят моё присутствие.
       Нервы на пределе, боюсь опоздать. Не найдя галстука, побежал к девчатам - выручите! Они и рады стараться - в один миг повязали мне на шею цветастую ленту. Полюбуйся, говорят, как оригинально, писк!
       Преодолев уличные заторы, какие бывают разве что в кино, попадаю снова в университет – с фотографией в кармане и с лентой на шее. Навстречу мне словно на крыльях спускаются по лестнице счастливые сокурсники. В руках у них дипломы цвета морской волны, от которых несёт тошнотворным канцелярским амбре. Одни кричат мне – опоздал! Другие, напротив, утверждают, что какие-то дипломы ещё остались. Поторопись!
       Собрав последние силы, я взбегаю на лестницу и, в ужасе выпучив глаза, падаю лицом вперёд, словно ныряю. Парусиновые баретки подвели – шнурки, знаете ли, у них развязались, а я не заметил и теперь в них запутался.

                2

       Лежу в неподвижности. Лежу долго, не вполне доверяя себе. Я ли есть тот, кого робко ощупывают мои руки? Понадобилось время, прежде чем посредством некоторых умственных усилий прихожу к осознанию, что я в кровати, а никак не на лестнице.
       Перевёл дух и сразу же встал, чтоб стряхнуть с себя наваждения ночи. Смотрю в окно - не утро ли снаружи? В белые ночи не очень-то разберёшь, особенно, если там, где быть солнцу, собрались тучи. На часах - пять; будем считать, что утро. Чувствую себя уставшим. Не мешало бы ещё вздремнуть, но знаю, что не получится, да и побаиваюсь, как бы снова не залететь туда, откуда только что вернулся.
       Впереди длинное, скучное воскресенье – даже на работу не идти. И читать не могу - голова не принимает. Так бы я и прозябал весь день, если б не вспомнился мне наш школьный физкультурник. «Бегайте, ребята, не ленитесь, если вам дороги свои мозги!» - таким было его напутствие на выпускном вечере. Мы звали его Марафонцем – чемпион области, как-никак. Ценил он не только бег. Поэзия и дерзость также были у него в почёте, причём дерзость он ставил выше, и нас, школяров, к ней подталкивал. Как-то он там сейчас? Надеюсь, здоров и по-прежнему неутомим.
       И вот, находясь где-то на краю земли, я откликнулся на призыв учителя, и, покинув гостиницу, быстрым шагом двинулся к железнодорожному переезду, за которым давно приметил утоптанную дорожку вдоль рельсовых путей. Удивительно, что я много раз, бесцельно слоняясь по городу, упирался в этот переезд, как в запретную черту, и не переходил его, хотя иногда хотел. Честь и слава Марафонцу - он вдохновил меня одолеть этот Рубикон.
       Оказавшись на дорожке, я окинул взглядом раскинувшееся впереди болото, разрезанное надвое железной дорогой, и пустился бежать, взяв за цель пятый километр. Раньше там была станция; теперь постройки снесены, но ручей и сосны, по заверениям Димки, остались на месте. Я усомнился: остались ли? Туда и понесли меня ноги.
       Несмотря на ранний час, я не был одинок на своём пути. Навстречу мне, озабоченно посматривая на небо, возвращались с ночной рыбалки горожане - поодиночке и группами.
       - Куда бежишь, парень? – кричали мне. – Большой дождь идёт!
       - Не сахарный, не растаю! – был мой ответ
       Один из рыболовов привлёк моё внимание. Согнувшись под огромным рюкзаком, шествовал этот неуклюжий человек, раскачиваясь в такт свой прижимистой поступи, словно имел балансир внутри, - ни дать ни взять шагающий механизм Чебышева.
       Он не отвлекался ни на мальчишек с удочками, время от времени обгонявших его, ни на свистки маневрового тепловоза, появившегося на боковой ветке. Даже пассажирский состав, подошедший в это время к городу и притормозивший ход, не был удостоен его внимания. Он лишь на секунду приподнял голову, чтоб взглянуть на катящиеся мимо вагоны, и продолжал невозмутимо двигаться параллельно им. Его фигура на фоне мелькавших вагонных окон будто плыла в воздухе.
       На нём была выгоревшая парусиновая куртка и затасканная шляпа с широкими полями, наполовину скрывавшими обветренное лицо. Когда я поравнялся с ним, наши взгляды пересеклись. Я увидел настороженные глаза и свисающий над густыми усами мясистый утиный нос. Колоритная внешность, однако!
       Забег до пятого километра мне не удался. По мере того, как я убегал от города, тучи, уплотняясь и сжимая горизонт, нависали всё ниже и на четвёртом километре обкатили меня плотным дождём. Я промок до нитки и, хотя не слишком огорчился, всё же повернул назад, а, когда снова оказался у переезда, то дождь, обогнав меня, ушёл к морю.
       На востоке, откуда он пришёл, будто кто сдёрнул с неба седую завесу облаков. Открылось солнце, и мир разом преобразился. С жадностью вдыхал я воздух, умытый дождём! И не мог надышаться.
       Так, почти случайно, был открыт мой беговой сезон. Событие из ряда вон, если учесть, что я никакой не спортсмен. Вздумалось поощрить себя бутылкой шампанского. Натощак! Интересно, как оно подействует в чистом виде?
       Наконец, я у себя в комнате. Первый стакан пролетел легко и со вкусом. Распластавшись на кровати, я сосредоточился на том, как винный дух расходится по жилам и просачивается в голову. Смотрю - за окном пришли в движение клочья облаков и ветви деревьев. С чего бы это? Был же штиль после дождя.
       Без затруднений прошёл и второй стакан. Облака поплыли так низко, что с балкона можно рукой достать, если, конечно, протянуть руку. Но к чему утруждать себя! Мне и так хорошо. Хорошо уже тем, что сосед по квартире уехал на несколько дней, и у меня есть возможность распорядиться своим временем без помех, как мне вздумается. В торжествующем одиночестве я раскидывал перед собой вдохновляющие замыслы и проекты вкупе с мечтаниями об аскетическом усердии, необходимом для их свершения. Федя, ты Федя! Всегда у тебя так: вместо жизни лишь планы на неё. Пора бы перестать, а?
       Чтобы одолеть бутылку до дна, пришлось заставить себя. Неведомая сила подняла моё тело и вынесла на балкон. Внизу – котлован, полный до краёв, рыбки так и выскакивают. Забрасываю удочку, и сразу же клюёт что-то крупное. Да это же Жанна – она в бикини и верхом на Несси. Зовёт купаться. Нет, нет! Я ни за что не покину свою постель! Это гавань забвения, где останавливается время. Только она способна примирить меня с жизнью. И неважно, где её место - на коробках в грязном подвале или же в уютной спальне.
       Проснулся вечером. В голове ясность и ничем не тронутая пустота, словно из меня кто-то вытряс всё, что до сих пор я носил в себе. Даже Жанна не пришла на ум, а она просила написать, как сложатся мои дела, и разузнать, не найдется ли и для неё, одинокой девушки, здесь приличное местечко.

                3

       В этот город я прибыл в апреле – почти три месяца назад - а, кажется, что прошёл год. Так утомило меня здесь жить!
       Ещё недавно всё было мне нипочём, ничего не боялся, когда отравился в северную даль, не имея тут ни родных, ни знакомых. Мне ещё в поезде сказали, что я рисковый парень, если решился отъехать от родных мест так далеко.
       А что такое мои родные места? Моя мать была родом из деревни Недобежкино, и фамилия моя, стало быть, такая же, - там все были Недобежкины! Видать, какой-то бедолага в стародавнее время бежал куда-то, да не добежал, вот и получилась фамилия. Деревне той не суждено было стать местом моего детства – забросили её люди, и потерялась она. А жаль! И отца возле меня не было - в этой компоненте существования мне тоже похвастаться нечем, хотя отец у меня имелся, не в пробирке я был сотворён.
       Человека, который не устоял перед моей матерью и соблазнился, но не пожелал быть привязанным к ней, я видел в детстве на рынке нашего городка. Мне было семь лет, когда на него указала пальцем тётушка Капитолина, не оставлявшая меня своими заботами. При этом она употребила слова, повторять которые нет необходимости, они и так у всех на слуху. Я был слишком мал, чтобы понимать, что она имела в виду, когда проклинала какого-то урода с неугомонным петушком. Мол, как таких молодчиков земля терпит.
       Тремя годами позже на меня что-то нашло, и я осмелился приблизиться к предполагаемому папаше. Он сидел за столиком на веранде у чайной. Я подошёл и уставился на его щетинистую помятую физиономию. Покосившись на меня, он отпил водки из стакана и, взяв в одну руку кружок красной колбасы, а в другую – такого же цвета пряник, сказал:
       - На, возьми!
       Я отшатнулся.
       - Да бери же, если дают, дурень! Не бойся!
       - Не надо! - грубо ответил я, испугавшись, что он схватит меня.
       Чёрные глаза его впились в меня с напряжением неведомой мне боли. Глядеть-то они глядели, но что видели - не знаю. Как бы очнувшись, он прохрипел:
       - Чего тогда пялишься? Кусок из-за тебя, паршивец, в горле застрял! Поди прочь!
       Его приятель засопел: «Кхе-кхе!», а дама, украшавшая их общество, снисходительно осклабилась. С того случая мне не приходилось больше его видеть.
       Учился я без особого рвения. Перебивался с четвёрок на тройки. Об университетах не думал, как не думал вообще ни о чём, и всё свободное время проводил на улице, и не представлял, что покину когда–либо наше захолустье. Чего ради?
       Меня тянуло к машинам, и я постоянно вертелся возле автобазы. Но кем лучше быть - шофёром или механиком - решить не мог. Тётушка, наделённая способностью во всём видеть плохое, высказалась категорично:
       - Если жить хочешь, за баранку не садись!
       Я достаточно знал устройство грузовика и колёсного трактора и даже пробовал ездить на них, не имея на то никаких прав. Но за правами дело не стало бы - какие сомнения!
       Тут случилось то, чего никак нельзя было предвидеть. В предпоследний школьный год на меня положила глаз Ира Л., одноклассница. Её мать была учительницей; ещё повезло, что не в нашей школе. Ире не терпелось так подстроить, чтоб я стал известен её маме. К моему великому удивлению, Аглая Васильевна повела себя со мной уважительно, будто я что-то из себя представлял.
       Дружба с Иринкой расширила, надо признать, мои однобокие представления о мире. Трудно поверить - я взялся за учёбу. Всё было бы замечательно, если бы во мне не проснулся демон, который, вероятно, терзал и моего отца. Мне в Иринке были интересны только её нежные округлости и то, что было выше её прелестных коленок.
       Она не препятствовала моему любопытству, но мне было стыдно, что на её доверчивость я не отвечаю взаимностью. Ей больше всего нравилось целоваться, при этом она выстраивала лодочкой свой упругий язычок и, просунув его между моих зубов, ловила им мой язык, которому и деваться было некуда. Это занятие не казалось мне таким уж увлекательным.
       Мамочка Иры и слышать не хотела, чтоб я ограничил своё образование средней школой, - с моими-то способностями! О том, что они у меня есть, я и понятия не имел. Ирина тоже будет учиться, тут двух мнений не существовало. Она и факультет давно выбрала. Это, разумеется, словесность, а как иначе! У них это потомственная линия, ещё прабабушка, Клавдия Ионична, преподавала французский и немецкий в гимназии, а после революции - в педагогическом институте.
       Аглая Васильевна видела меня педагогом. У меня для этого, оказывается, есть всё задатки, хотя в чём они состояли, она не объяснила, сказала лишь, что со временем я осознаю её правоту. Впрочем, она не возражала, если я пойду по технике.
       Так, вместо того чтобы быть шофёром, я сделался студентом политехнического университета в областном центре и стал проживать в общежитии. Ира, отдавшись филологии, прекрасно устроилась у родственников. Первый год мы регулярно встречались: сначала - ежедневно, затем – через день, а потом – всё реже и реже. Моя подруга расцвела и сделалась, как пышка, но школьницей она мне нравилась больше. Яша, мой дружок по комнате, не спускал с неё глаз, когда видел её вместе со мной. В общем, они нашли друг друга - не без моего содействия, если уж говорить начистоту, о чём Ира, возможно, и не догадывалась.
       Иногда у меня возникали сомнения, а правильно ли я делаю, что учусь на инженера? Не пострадает ли при этом моё эго, так сказать? Не зачахнут ли под влиянием сухой логики мои творческие дарования? Правда, дарования – материя тонкая, это как коврик Серпинского: коврик вроде бы есть, а взяться не за что – одни дырки. Дарования ещё выявить надо, и дай бог, чтоб не всплыло при этом что-либо сомнительное. Рассуждая так, я пришёл к выводу, что любой диплом не будет лишним, пригодится в жизни, как непромокаемый плащ в дороге. А учиться всерьёз не обязательно, и вовсе не требуется много брать в себя. Прошло время ломоносовых и ньютонов - куда нам до них! - много пьём суррогатного пива.
       Студенческие годы закончились быстрее, чем того хотелось бы. Только я вошёл, можно сказать, во вкус, как уже подкатило время защищать дипломную работу, и я стал – не верится даже! - инженером–механиком по специальности «атомные электростанции и установки». Каково? Да о тебе ли это, Федя!
       О том, где и кем придётся работать, я не задумывался и в уме не очень держался за атомную энергетику, хотя это наше будущее, и какие бы гадости про атом не говорили, нам от него никуда не уйти. Если уж нужно было закрывать атомные проекты, то думать об этом следовало раньше, а, когда раньше, никто не знал. Да и думать люди не слишком способны - в этом пункте, как и во многих других, Мартин Хайдеггер, этот нацист в засаде, был, несомненно, прав. Так что теперь поздно метаться.
       Распределение новоиспечённых инженеров сложилось удачно. В этом году в университет пришли заявки от разных предприятий. Требовалась и моя специальность. В прошлом году, сказали в деканате, такого спроса не было, и в позапрошлом году тоже не наблюдалось. В известном смысле, мне повезло.
       Вот как бывает - я ещё и пальцем не шевельнул, а уже кому-то стал нужен, потому что, видите ли, перспективный специалист. Кто был никем, тот станет …кем? Кем же он станет? Забавно всё-таки жизнь устроена!
       Выбор – не лёгкое дело! На какое же приглашение откликнуться? Мне было без разницы, куда ехать, но почему-то заявка с севера привлекла больше всего. Крупный завод – раз, корабли и нефтедобывающие платформы – два, быстрый профессиональный рост, как было обещано в проспекте, – это три.
       Заявки из других мест также представляли интерес, но я решил поехать туда, где о берега бьются морские волны и у причалов теснятся корабли. О да, море и корабли! И то и другое я видел только в телевизоре. Не в последнюю очередь на мой выбор повлияло то, что у нас на факультете обсуждался проект плавучей атомной электростанции, а избранный мною завод планировал построить её головной образец – впервые в мире. А это вам, извините, не веники из соломки вязать!

                4

       Списавшись с отделом кадров, я получил подтверждение, что заявка остаётся в силе и что моему приезду будут рады. С тем и поехал. Дорога, конечно, длинная, несколько пересадок. По прибытию на место меня направили в гостиницу, чему я немного удивился, но возникшие вопросы оставил при себе. Новое здание, кругом чистота, хорошая мебель, газовая плита блестит – это впечатлило после задрипанного студенческого общежития.
       Елена Павловна, администраторша, этакая округлая тётя поперёк себя шире, но с суровостью во взоре, привела меня в квартиру из двух комнат. В комнате, назову её большой, проживала молодая семейная пара (Олег и Сонечка), а в другой, что поменьше, предстояло поселиться мне. Кухня и туалет с ванной были общими.
       Милая парочка, проработавшая на заводе более двух лет, через два месяца уехала. Их не устраивала зарплата, а Сонечку сверх того угнетала строгость заводского режима - как в лагере!
       - Интересно-то как! – удивился я.– Два года работали - ни денег, ни чинов. А насколько же меня здесь хватит?
       Нежная душа была у юной леди. Она любила шоколад и красивые вещи. И чтоб туфельки были в тон платьев, и чтоб свежие цветы каждый день. Олег ни в чём не отказывал ненаглядной Сонечке. Мне, выросшему в спартанских условиях и, можно сказать, на самовыпасе, столь изысканный стиль отношений был в диковину.
      - Так, так! – проскрипел начальник отдела кадров, высохший до костей субъект с окаменевшим лицом. - Молодой специалист прибыл! Отлично!
       Я не хотел подходить к его столу, заваленному бумагами, но он подозвал.
       - Где же тут ваши документы? Ага, вот! Федор Иванович Недобежкин, родился в Т… в 19… году, всё правильно. Да у вас, я смотрю, прекрасная характеристика… Звание Героя сразу же и дадим. Как?
       Я слабо улыбнулся и пожал плечами. Мне нетрудно было догадаться, чьих это рук творчество. Это Жанна так возвышенно аттестовала меня.
       - Ну ладно, шутки в сторону, - изменил тон начальник, - вам, конечно, объяснили, какие формальности необходимо будет пройти. Мы решили определить вас в конструкторское бюро (КБ). Согласны? Заверяю вас - не самое плохое место; можно сказать, мозги завода.
       Я не возражал. Присмотреться ко всему надо, почему бы и не начать с мозгов. В расчётной группе, куда меня направил начальник КБ, было одиннадцать человек, а по штатному расписанию полагалось двенадцать. Вот я и стал двенадцатым.
       Группа встретила меня доброжелательно, особенно женщины. Снабдили кружкой, тарелочкой и ложкой, угостили пирогом, чтоб я не чувствовал себя обделённым при чаепитии. Шеф группы выдал сразу же солидную стопку брошюр в ледериновых переплётах – то были различные инструкции, описания, правила и руководства. Их следовало изучить.
       Рабочая обстановка в группе показалась мне несколько странной. Шеф пропадал часами на всевозможных совещаниях или уж не знаю где, а, появившись, был так занят, что к нему и не подступиться. Непрерывно звенели его телефоны, он хватался то за один, то за другой. Сотрудники и сотрудницы, что характерно, никуда не спешили и будто ждали чего-то: то ли манны небесной, то ли конца света. Сонное царство какое-то! Меня так и подмывало кого-нибудь спросить: на чём ваша контора держится?
       - Разве ты не догадался? – рассмеялся Димка. - На трёх слонах держится. Слоны сидят на черепахе, а та блуждает в океане конструкторских мыслей.
       - Что это за слоны, если не секрет?
       - Секрет, конечно! У нас тут сплошь секреты, а я ещё мал, чтоб знать их.
       Забавный парень этот Димка, такой же барчук, как Аркадий в университете, с той лишь разницей, что тот задавался, а Димка вежлив и уважителен. Он из местных и в КБ попал по блату прямо со школьной скамьи. По вечерам он ходит в филиал питерского университета, учится там на инженера. Сошлись мы на почве математики и физики. В этих предметах он слабоват, и я блистал перед ним своей учёностью.
       Тихо и неприметно начались мои будни - серые, заскорузлые от холода и безделья. Будто бы я был чем-то занят, а по сути - ничем. Благодушие, царившее в группе на фоне болтовни и чаепитий, мне совсем не нравилось. Я хотел чего-то другого и не прочь был что-то изменить в своём положении, но, боясь быть неправильно понятым, не осмеливался пока говорить об этом.
       Глядя на Димку, я иногда спрашивал себя: а что мешает мне безмятежно, как он, смотреть на мир? Что я ищу, чем недоволен? Город - компактный, не растянут в пространстве и потому, вероятно, довольно чистый. И как будто спокойный – во всяком случае, без бандитизма. Во всём есть определённый порядок. Жизнь организована, как в солдатской роте, – утром побудка, и народ идёт рядами в одну сторону, вечером – гудок, течение в обратном направлении. Может, я чего-то не понимаю. Подумаешь - беда, что для меня нет в данный момент интересной работы! Ничего не попишешь - мёртвый сезон, а через полгода, обещал шеф, будет, как у людей, – только успевай поворачиваться!

                5

       В моей квартире вместо уехавших молодых супругов появился некий Григорий Негодяев. Известная личность в определённых кругах, как позднее удалось выяснить. Мне его и сравнить не с кем. Ждал я перемен и, кажется, дождался.
       - Что это у тебя за фамилия странная! Сменил бы! – вздумалось мне пошутить при знакомстве.
       - Это ты брось! Ты не первый, кому чешется опорочить мою фамилию, а она не хуже твоей.
       - Ну, уж не знаю!
       - Темнота ты, потому и не знаешь. И чему вас только, инженеров, учат? Фамилия моя совсем не от того слова, что ты подумал, а от «не годя», не мешкая, значит. Уловил разницу?
       И не давая мне опомниться, Григорий предложил выпить за знакомство. Я не стал отказываться, но скоро пожалел об этом и больше с ним вместе за стол не садился. Слишком уж он руками размахивал, постоянно поучал и всегда был нетрезв.
       - Не воображай, - сказал он, проглотив первую порцию, - что, если ты приехал издалека, то будешь здесь самый умный. Вас тут столько умников развелось, что проходу не стало. Куда ни сунешься, кто-нибудь да сидит на дороге.
       Находиться рядом с человеком, чуждым рефлексии относительно своих слов и действий, было и непривычно, и даже мучительно. Григорий оказался далеко не таким безобидным, каким иногда рисовался передо мной, он был вреден для меня. В его присутствии мне стало тесно и душно в квартире.
       - Тебя приземлить нужно, - рассуждал он, всерьёз, видимо, намереваясь взяться за моё перевоспитание, - и немного обмять, чтоб ты не витал в облаках, а усвоил, как на деле устроена жизнь.
       Я пошёл к Елене Павловне узнать, откуда на мою голову свалился такой беспардонный ментор. Она хотела было отмахнуться от меня, но увидев, что я не уйду без ответа, снизошла кое-что сообщить.
       - У этого Гришки дядя адмирал, оттого он и ведёт себя, как князь. А не будь дяди, не видать бы ему здесь комнаты, как своих ушей. Держись от него подальше и лишнего не болтай - продаст.
       - Как вы интересно говорите! – пустился я в дипломатию, надеясь услышать что-нибудь ещё. - Что значит «держись подальше», если у нас общая территория?
       Вопрос не понравился мадам; сморщив брови, она изрекла генеральским тоном, как отрезала:
       - Это уж ты как знаешь; моё дело – предупредить.
       Стараниями Григория квартира быстро превратилась в некую забегаловку. Через день или два приходила сюда вечером, как на дежурство, разудалая молодёжь и развлекалась напропалую, не стесняясь в словах, - песни, шум, гам, дым коромыслом! И оставляла после себя бутылки, окурки, мусор и грязь. Приятелей и подружек у Григория было не перечесть, он верховенствовал среди них. В комнате им было тесно, они располагались на кухне и в коридоре - везде, где можно было к чему-либо прислониться или же устроиться на полу. Врывались с объятиями ко мне, пробовали найти общий язык, пытались напоить, сделать меня своим человеком.
       Спасаясь от этой братии, я уходил из гостиницы и бродил, как бездомный, по улицам, убивая время в кафе и в кинотеатрах. Лишь в заполночь, по окончании последнего сеанса, я мог прийти к себе, не рискуя встретить непрошеных гостей. К этому времени Григорий либо уползал на ночлег к своей очередной фаворитке, либо же, сморённый чугунным сном, валялся, где упал, и безбожно храпел.
       Однажды я пришёл - и что увидел? На кухне всё перевёрнуто, стулья сломаны, туалет не функционирует, бутылки побиты, кругом рвота, кровь. Не слишком ли! Елена Павловна составила акт о повреждении имущества и пригрозила Григорию выселением, но перевести меня в другую комнату отказалась – нет мест.
       Этот эпизод мало что изменил в поведении соседа - ему как с гуся вода. Сборища продолжались; правда, круг его сотрапезников сузился.
       Может, и стыдно бы говорить об этом, но вынужден признать, что мне стало невмоготу быть рядом с Григорием. Не такой уж я отчаянный стоик, как Кьеркегор, чтоб осознанно вести жизнь, лишённую всякого смысла. А если невмоготу, то что?
       Переехать в общежитие? Пожалуйста! Внешних препятствий никаких. Препятствия сидели внутри меня. Мне претило, что этот мой шаг будет Григорию только на руку, а подыгрывать ему я не был намерен, да и с какой стати мне было ему уступать. К тому же, меня одолевали сомнения: не окажется ли ситуация в общежитии такой же несносной, как и в гостинице.
       Я спросил Димку, как быть.
       - Может, тебе лучше снять комнату в городе? – неуверенно предложил он.
       - Кому как, конечно, но только не мне. Идея совершенно дикая, да и не по карману.
       Меньше всего мне хотелось уволиться с завода и уехать. Уехать-то куда? Всё равно, что в никуда! Тем не менее, эта тяжёлая мысль угнездилась в уме. Стало казаться, что меня в этом городе уже ничто не устроит. Зря я сюда приехал. И климат здесь не сахар – всегда холодно и ветер. Солнца не бывает неделями. Лист на деревьях пошёл лишь в конце мая, и тогда же для разнообразия выпал снег. Нет, это не жизнь!
       Будь что будет – уеду! «Хлебнёшь ты шилом патоки!» - говаривала мне тётушка. Вот и поеду хлебать. Встречусь на худой конец с Жанной, что-нибудь на двоих придумаем, она оптимистка по натуре - этого у неё не отнять.
       Заявление об увольнении написано и лежит в ящике стола. Вылёживается. Время от времени я выдвигаю ящик и смотрю – не ушло ли оно своим ходом по назначению, то бишь в администрацию. Не ушло. Значит, надо мне самому ходить. Показываю его Димке.
       - Может, всё-таки передумаешь? – робко говорит он и пробует шутить. – Кто будет мне математику решать?
       - Кто-кто! Интернет-то  на что.
       Я подхожу к шефу. Тот долго читает мою писанину, смотрит на меня, снова читает, потом встаёт.
       - Идёмте к начальнику отдела, у него поговорим!
       И вот мы, что называется, разговариваем. Меня спрашивают: почему, как, что случилось? Я и сказать не знаю что. Начинаю с того, что в гостинице много пьют. Так много, что на работу не в состоянии выйти. Как вообще эти люди могут что-либо строить?
       - Ничего не понимаю, - морщится начальник. - О каких людях вы говорите, кто они вам? Какое у вас с ними дело? У вас же отдельная комната.
       - Фишка в том, - отвечаю я, - что комната, конечно, отдельная, а условий для отдыха никаких.
       - Почему? – следует вопрос.
       Я вынужден рассказать о Григории и его собутыльниках.
       Сначала мне не верят, но, узнав фамилию моего соседа, переглядываются между собой и мне сочувствуют. И с ещё большей напористостью продолжают убеждать, что увольнение – это совсем не то, что я должен делать.
       - Жизнь с каждым днём становится сложнее, - начальник с укоризной смотрит на меня, - а вы вздумали увольняться. Это последнее дело в вашем положении. Где ж вы потом найдёте работу, когда в промышленности застой, а государству нет дела до инженеров. С чего вы взяли, что в других городах дела будут обстоять лучше, чем у нас, и что вы не столкнётесь с такими типами, как ваш сосед? Да они вездесущи. Что касается общежития, то вот вам совет: наобум в одиночку туда не переселяйтесь, найдите сначала подходящего напарника и действуйте вдвоём. И у вас будут все шансы получить двухместную комнату. Молодые специалисты так и поступают.
       - Есть и другой вариант, - оживился шеф, - девушка с квартирой! Могу предложить кандидатуру.
       Я оторопело поднял на него глаза и не успел открыть рот, как резкий стук заставил всех вздрогнуть. Это с грохотом откинулась оконная фрамуга – так силён был порыв ветра - и из-за вздувшейся, как парус, шторы вместе с холодным воздухом в комнату влетел воробей.
       Щемящее душу зрелище! Бедный птенчик, не помня себя от страха, метался в поисках спасения, тыкаясь куда придётся, но найти выход на волю не мог. Его пугало всё: фрамуга, шторы, стены, потолок, но больше всего мы, люди.
       Мы же, дружно засуетившись, закрыли фрамугу, подвязали штору, чтоб не парусила, и, открыв одну створку окна (вторая не открылась из-за придвинутого к окну шкафа), стали размахивать попавшимися под руку брошюрами и производить хлопки, стремясь направить воробушка к открытой створке. Запуганный до смерти, он не сразу понял наш замысел.
       Всё моё внимание сосредоточилось на этом крошечном, трепещущемся комочке жизни, вся симпатия была отдана ему, вечно суетливому жалкому созданию, не ведающему своей судьбы! Сопереживая его мучительным метаниям, я увидел в нём самого себя. Сердце освободилось от бесплодных тревог и распахнулось навстречу вестнику иной жизни.
       И, когда птенчик исчез за окном, мы с улыбкой посмотрели друг на друга. Иная атмосфера возникла в кабинете, совсем не та, что господствовала здесь в обыденности, и никто не спешил неосторожным словом нарушить её.
       Я молча поднял с пола своё заявление, символ несостоявшегося протеста, и тихо вышел из кабинета.

                6

       Другое направление получили мои мысли. С энтузиазмом неофита я занялся бегом. Бегал при любой возможности до пятого километра и обратно. Там, как и говорил Димка, нашлись и сосны, и ручей. Местечко приглянулось мне. Я слушал шум ветра в соснах, вдыхал ароматы цветущего болота и подолгу смотрел на дальний лес. Иногда мне казалось, что если, не оглядываясь и без остановок, побежать в ту даль, то можно невзначай выбежать из времени и раствориться в ландшафте.
       Прав Марафонец: когда ноги в ходу, то в уме происходят положительные процессы. Никогда раньше я не думал, что буду часами сидеть в читальном зале, а теперь стал там завсегдатаем. Вошёл в доверие к библиотекарше, милой женщине, позволившей мне, в порядке исключения, рыться в книжном фонде.
       В моих руках трактат Канта «Ответ на вопрос: что есть просвещение?» Вот уж никак не ожидал, что это будет интересное чтение, а оно оказалось захватывающим. Сам бы я ни за что не догадался, что просвещение есть не что иное, как желание и умение пользоваться своим разумом. Простая и ужасная мысль. Вдумавшись, я испугался и за себя, и за людей. Интересно, а понимал ли философ то, что написал.
       Кант крепко встряхнул меня. Во мне пробудилось осознание собственной дремучей неразвитости и ущербности полученного образования. Стало обидно за школьные и университетские годы и стыдно за нынешнее времяпрепровождение.
       Вести рассеянную жизнь при несобранном состоянии ума я больше не хотел и свою задачу увидел в том, чтоб не пускать время на самотёк, а заняться самообразованием. Решил срочно поумнеть, сделав ставку на физику, английский язык и философию.
       А между тем на заводе подготовили для местного начальства увеселительную акцию - двухдневный круиз на колёсном пароходе по дельте с ночёвкой на одном из островов. Ночёвка с размахом. В программе – отменная кухня на пароходе, рыбалка с лодок, уха, костёр, пикник, самодеятельный концерт, танцы и песни под гармошку, ну а студёное море и белая ночь прилагались. Я бы и знать не знал об этом мероприятии, если б не Димка. Через своего отца он имел два билета: один – себе, другой - мне.
       Лето подошло к зениту, а тепла по-настоящему ещё не было. Долгие, продуваемые ветрами дни, длящиеся сверх меры, пропахли сыростью от постоянных дождей. Но тот день был вне сравнений – сияющее солнце, бездонное чистое небо и недвижный воздух.
       Чудом стал для меня и колёсный пароход. У меня нет слов достойно описать его. Пароход нужно было видеть! После ремонта он сверкал, как новенький, поражая мой неискушённый глаз ошеломляющей отделкой кают и салонов. Глядя на эту роскошь, трудно было представить, что пароходу сто лет, а его паровая машина и гребные колёса работают исправно без замены.
       Пассажиры, а их около пятидесяти, большей частью находились в каютах у раскрытых окон, лишь немногие, включая меня с Димкой, стояли на палубе в носовой части. Шлёп-шлёп мягко хлопали колёса, слегка морщиня зеркало вод, медленно проплывали мимо низкие, сочно-зеленые берега нелюдимых островов, каких было немало на пути следования, а наверху слегка посвистывала струйка пара. Клапан гудка, вероятно, подтекал.
       И вот сверху, где лишь капитанская рубка и дымящая труба с гудком, лёгкой играющей походкой театрального бога по трапу спустился человек. Все его знают – объятия, рукопожатия, поздравления с открытием навигации! У публики приподнятое настроение. Тоскующими глазами я следил, как герой дня непринуждённо шествовал по палубе вдоль кают. Смотрю, Димка тоже не отводит с него глаз. Шепчет на ухо:
       - Это Алексей Юрьевич, наш сосед. Не последний человек на заводе. Ремонт парохода и наш круиз – его заслуга.
       Алексей Юрьевич приблизился к нам и, поздоровавшись за руку с Димкой, испытующе заглянул мне в глаза. Будто рентгеном просветил. А Димка сам не свой спешит представить меня:
       - Федя - мой друг! Я о нём вам рассказывал.
       Такое титулование покоробило и насторожило. Признаюсь, я не называл Димку другом, хотя нас часто видели вместе. Слишком болтлив.
       Последовало рукопожатие. Прозвучали дежурные фразы. Я был уверен, что этим наше общение закончится, но случилось по-другому. Алексей Юрьевич стал расспрашивать, откуда я приехал, какой факультет окончил, где живу, чем занят в КБ. Вопросы вырастали из моих ответов, им не было конца. Его дотошность заставила меня нервничать. Поначалу я отвечал сдержанно, но он сумел разговорить меня, и тут меня прорвало - я высказал то, что накипело в душе. И вышло нехорошо, почти с надрывом, будто Алексей Юрьевич был виновен в моих неудачах. Наступила неловкая пауза. Сжав зубы, я ждал отповеди.
       - Что верно, то верно - мир несправедлив! – заговорил Алексей Юрьевич. - Но всё же не надо так себя вести. Что касается гостиницы, то этот вопрос можно утрясти. Я переговорю c Еленой Павловной, она разумная женщина. А вообще мне кажется, что тебе в КБ не место. Зачем себя портить? Ты хочешь уволиться – твоё, конечно, право - но не спеши множить свои ошибки. Такого уникального производства, как у нас, ты нигде не найдёшь, разве что в Южной Корее. Не увольняться надо, а искать работу по своим наклонностям.
       Прозвучало как упрёк. Краска бросилась мне в лицо:
       - Как искать, если я никого здесь не знаю?
       - Это заметно. И это плохо. Плохо на самом деле, потому что ты теряешь время.
       Я чувствовал себя уничтоженным, мне стало жарко. Да и солнце жгло, словно вознамерилось испепелить меня. Озлобившись, я бросил вызов:
       - Вы же, например, не возьмёте меня в свой отдел!
       - А ты знаешь, что это за отдел?
       - Вы - строители.
       - И как ты это понимаешь? Да никак, я думаю. Мы берём людей с опытом работы. Исключения бывают редко. Шансы могут быть и у тебя, если я рискну оказать тебе содействие.
       Я остолбенел – может, мне это послышалось. Алексей Юрьевич продолжал:
       - Постройка корабля – это не только логический процесс (технология, планирование и тому подобное), но и реальный тоже. Это, прежде всего, люди, а они все разные. У нас живая работа и чёткие перспективы. Всё очень конкретно. Сначала тебе предстоит основательное изучение материальной части корабельной энергетики, затем будет работа в испытательных партиях, далее - стажировка на объекте и как финал - экзамен на оператора паропроизводящих установок. Вся пропедевтика займёт два-три года, и успех её будет зависеть только от тебя. В итоге ты почувствуешь себя другим человеком. И запомни одну вещь: не прикладывай логику ко всему, что увидишь в КБ и на заводе. Границы логики размыты, и в каждом случае по-особому.
       Слова этого человека легли мне на сердце. Я словно свежего воздуха глотнул. Он прав, КБ не для меня. В новом заявлении я так и написал: хочу работать строителем! Начальник КБ поморщился, прочитав мою бумагу. Хорошо ли я подумал, спросил он. Вопрос, конечно, справедливый, но слишком неопределённый. Что значит хорошо подумать, если в КБ мои дни проходят впустую.
       - Быть летуном - дурная практика, - вещал начальник в пространство своего кабинета. - Приходи через месяц, а лучше через два, если не передумаешь. Держать не буду! А пока не будем горячку пороть.
       Для него, конечно, всё просто и логично. На его месте я, возможно, рассуждал бы в том же духе, но мне от этого было не легче. Я позвонил Алексею Юрьевичу, чтоб посоветоваться, как быть дальше, и неожиданно узнал, что он отбыл в отпуск и вернётся аж через четыре месяца. У меня и челюсть отвисла.
       - Почему через четыре?
       - Потому что у него отпуск за два года.
       В это не верилось. Новость была подобна удару ниже пояса. Я так надеялся, так рассчитывал на Алексея Юрьевича, а он взял и уехал, не предупредив, хотя мой телефон записал и дал мне свой. Интересно, как он думал (если, конечно, думал) мне содействовать, когда мыслями был уже в других местах. Не уверен, имел ли я право обижаться на него, но мне было по-настоящему обидно. Во мне что-то надломилось, и я погрузился в апатию.

                7

       На рынке по выходным дням большая торговля. В боковой стене здания - дверь в пристройку, где социальный магазин; в нём ниже цены. На этот раз туда завезли дешёвую рыбу. Много рыбы. Скопился народ. Из любопытства я примкнул к очереди, а потом подумал, что мне тут незачем толкаться, у меня же нет ни кастрюли, ни сковородки, и вернулся к рыночным рядам.
       Сколько тут на прилавках разложено удовольствий для желудка, и очень аппетитных! Цены, однако, кусаются. Продавцы, а их больше, чем покупателей, со всех сторон зазывают, чуть ли не дёргают за рукав.
       С левого края торгует девочка, на вид почти школьница, у неё ведро с творогом. Волосы аккуратно убраны под платок. Большой блестящей ложкой она трогает верхний слой белой массы, трогает и трогает, будто играет. На её лице глубокая меланхолия. К ней мало подходят, а ей и дела нет. Я немного приблизился - не купить ли мне творожку? Вдруг на её удачу окажусь счастливым покупателем - после меня и торговля пойдёт!
       Но заговорить с девочкой не успел – отвлёк какой-то мальчишка. Он и в магазине крутился рядом, а теперь совсем обнаглел. Клянчит денег. Когда я показал ему кулак, он отбежал к девочке. Было слышно, как он визгливо крикнул ей:
       - Хочешь пись-пись? Так сбегай, не терпи, я постою за тебя!
       Она отмахнулась ложкой. Он засмеялся:
       - Ладно, сучка, не зазнавайся! Как прижмёт, так позови, я - рядом!
       И опять переключился на меня, дразнится.
       Почему я не ухожу? Зачем-то пытаюсь поймать его. Куда там! Он проворнее ящерицы. И всё же мне удаётся схватить его. В душе так накипело, что я не выдержал и ударил его вскользь по руке.
       Откуда-то возник полицейский. Что такое? На каком основании здесь избивают ребёнка?
       Кажется, я попал в глупую историю. Страж порядка требует мои документы и что-то пишет в своём карманном компьютере – эта штука в специальном футляре пристёгнута к мундиру. Теперь я взят на учёт, и мне предстоит заплатить штраф. А добрый дядя в мундире ещё и успокаивает: я, оказывается, легко отделался, потому что он смягчил в протоколе обвинительную формулировку – будто бы я лишь замахнулся. А на детей и замахнуться нельзя - у них душа нежная! «А о моей душе вы что скажете?» - едва не спросил я, но вовремя прикусил язык.
       Мальчишка подскакивает к девочке и пытается сунуть руку ей под юбку. Она бьёт его крышкой ведра по голове. Крышка падает и гремит, а он корчит рожу:
       - Что у тебя там, покажи!
       Ему нравится, что она колотит его. Их возня заканчивается тем, что, изловчившись, он запустил пальцы в ведро и сунул комок творога в рот.
       В отвратительном настроении я пошёл к выходу. Сорванец хватается сзади за пиджак. Я не реагирую - полицейский поблизости. Чувствую себя полным идиотом. Руки так и чешутся избить гадёныша. Никогда бы не подумал, что смогу кого-либо возненавидеть до бешенства.
       Как только полицейский скрылся в магазине, я потащил мальчишку на улицу.
       - Сейчас ты у меня получишь!
       - Лучше сразу убей! – ликует он.
       Мне становится противно, я отталкиваю его.
       -Да слабо тебе! Я уж сам!
       В его руке сверкнул нож. Он ткнул им себе в живот и в корчах стал опускаться на бетон.
       Собирается толпа. С криком бежит полна миловидная девушка, она бросается к лежащему телу, поднимает его голову.
       - Игорёк, ты жив?
       Тело открывает глаза:
       - Скорее да, чем нет! Ида, ты спасла меня!
       Она называет его милым мальчиком, говорит, что даст ему шоколадку. Он в свою очередь ластится к ней, хватает её за пышную грудь, она отводит его грязную петушиную лапу, он снова тянется, она снова отводит, картина довольно омерзительная, не знаешь, куда глаза девать.
       - Где же шоколадка? – требует гнусный паяц. - И чтобы большая была! Ты обещала, курва!
       Девушка умоляюще смотрит на меня: вот этот молодой человек сейчас купит.
       - Пожалуйста, я вас очень прошу! – обращается она ко мне, на глазах у неё слезы. - Выручите, меня только что обокрали!
       - Неужели всё дело в шоколадке? – спрашиваю я. - Он что – больной? Псих?
       Она устало улыбается:
       - У него нет мобильного телефона, а у других есть, и от этого он страдает. Несчастный ребёнок!
       Меньше всего я ожидал услышать подобное объяснение и стоял в недоумении, когда она с моими деньгами повела утешать страдальца в магазин.
       Кто-то рядом смеётся:
       - Сними-ка пиджак, посмотри, что там у тебя сзади!
       И верно: на спине мелом нарисован холмик с крестом. Мне объясняют, что этот мальчишка - отпетый хулиган, детдомовец. Опять, видно, сбежал, а барышня - их воспитательница, она одна имеет к нему подход.

                8

       Бессмысленность происшедшего привела меня в такое отчаяние, что вечером я крепко напился вместе с Григорием. Такую неслыханную цену заплатил, чтоб выдавить из себя сцену на рынке. А как он был доволен, как великодушен! Разговаривал мудро и с сочувствием, будто отец родной. Ещё бы! Наконец-то, он приручил меня, строптивца.
       - Напиться вдрызг иногда полезно, - разводил он свою философию. - Стоит тебе повернуться к миру, как мир тут же откликнется – будь уверен. Мы, люди, если взять нас по отдельности довольно глупые и непереносимые существа, но когда мы в группе, то появляется осмысленность и тепло отношений. Попутного тебе ветра в нашу сторону!
       Я почти не слушал его - думал своё. О, если б можно было завтра же уехать отсюда! Так ведь не получится - связан формальностями. Ну, как-нибудь перемучаюсь, наберусь терпения. Напишу заявление - и точка! И буду непреклонен в своём решении. Эх, о чём это я? Да никто на этот раз и не будет меня удерживать, кроме разве что Димки. Надоел я всем и себе тоже.
       Утром - тяжёлое похмелье. Самочувствие отвратительное: муть в голове, расслабленность в теле и чувство никчёмности в душе. В таком состоянии отправился на работу. О том, чтобы писать заявление, уже не думал. Мне же двух слов не связать, если что-то придётся объяснить. А как без объяснений? Впрочем, со мной и разговаривать не будут, скажут, чтоб шёл домой и проспался. И прогул вдогонку поставят, а цена прогула известна - выговор и лишение премии. Ну и пусть! Что мне теперь эти мелочи!
       Придя в КБ, первым делом отправился в туалет, где было большое зеркало, чтоб поглядеть на себя убогого. Отвратительно выглядел мой двойник в зазеркалье. Как с такой физиономией предстать перед людьми?
       Ни на кого не глядя, вошёл в комнату и, бегло поздоровавшись, мешком опустился на свой стул. И сразу же уткнул нос в подвернувшуюся инструкцию. Но какое к чёрту чтение! Так и сидел, не поднимая головы, дабы ненароком не поймать на себе осудительные и насмешливые взгляды.
       Считается, что нет худа без добра. Если это так, то и похмелье вкупе с предшествующим запоем в чём-то полезны. Для борьбы с пустотой в душе, например. Да, я сделал себе худо и теперь страдаю, но коли страдаю, то, значит, не просто существую, как амёба, а сосредоточен на самом себе, стараясь изжить страдание. Жизнь наполняется каким-то содержанием, происходит подвижка, пусть ничтожно малая, в сторону внутреннего преображения. А как закрепить достигнутый результат? Снова напиться, что ли? Ну, уж нет!
       Я ещё не знал, что начинающийся день станет для меня особенным, и ничегошеньки-то не подозревал, что спасение уже состоялось.
       Начальство, словно прозрев недрёманным своим оком моё плачевное самочувствие, избавило меня от необходимости мучиться в согбенной позе за столом под взглядами коллег. Не прошло и десяти минут от звонка, призвавшего всех к работе, как меня с Димкой отправили в подвал к завхозу на хозяйственные работы.
       Велико же было моё удивление, когда я увидел завхоза. Им оказался человек с трясущимся носом, тот самый рыболов с огромным рюкзаком и балансиром внутри.
       Семён Матвеевич подал руку Димке как старому знакомому, а когда тот не замедлил представить меня, то подал руку и мне - с подчёркнутой вежливостью и серьёзностью. Заметив, что я не в себе, добродушно улыбнулся:
       - Не грусти, паренёк, три к носу – пройдёт и это!
       С ним всё было проще, и не надо было прятать глаза. Хозяйство у него огромное - весь подвал, и сколько там комнат и кладовок, которые он важно именовал помещениями, было ведомо только ему. К нему постоянно приходили люди, он всем был нужен. Он не словоохотлив, говорил только по делу, но с обескураживающей простотой и добросердечием. Обиженным от него никто не уходил.
       В общении с ним я понемногу стал терять свою решимость порвать с заводом. Мысли мои спутались, а распутывать их не было ни сил, ни желания. Даже сказать Димке, что я решил уволиться, вдруг стало трудно. Так ведь и не сказал. Хотелось забыть вчерашний день, вычеркнуть его из моей памяти и жить, не выдумывая ничего во вред себе. Жить простой и правильной жизнью, как живёт этот завхоз. Но возможно ли такое для меня?
       Семён Матвеевич любезно освободил нас от своих работ за час до звонка. К этому времени моё самочувствие улучшилось. Вернувшись на своё рабочее место, я уже по-другому, словно снабжённый подвальной оптикой, посматривал на своих коллег, обессиленных однообразием дня, и чувствовал себя едва ли не героем, заполнившим свой день физической и нужной работой.
       Вспомнил о Жанне, и даже написал ей письмо. Сбросил один камень с души. Ей незачем сюда приезжать, я сам тут, возможно, не задержусь.
       Прогремел звонок. Все, кроме шефа, дружно встали и, оживлённо переговариваясь, стали покидать помещение, чтобы оставшуюся часть суток прожить, если получится, по своим личным ориентирам.
       На выходе из проходной удивил Димка. Ни с того ни с сего вдруг спросил, свободен ли я вечером.
       - А что такое?
       - Пойдём со мной, я познакомился с двумя девчонками, ты будешь кстати.
       - Лучше бы не сегодня - голова не в порядке.
       - Вот и развеешься! – не отступался он. - Я обещал кого-нибудь привести – выручи, пожалуйста!
       Идти неизвестно куда мне совсем не хотелось, но отказать Димке я тоже не мог. Странный день: то похмелье, то завхоз, а теперь - неизвестные девчонки.
       Димка повёл меня в район, называемый посёлком. Ухабистые улицы, непременные воробьи, домики за заборами, а за домиками и огородами - котлован с чайками. Отдельной группой стояли три коммунальных дома. У того дома, что был ближе, росли берёзы. Под берёзами врыты в землю стол и скамейки. На одной из них сидели две девочки и смотрели вдоль улицы, ведущей к заводу. Димка же, хитрец, сделал крюк и зашёл сбоку.
       - Вон они, поджидают, - показал он рукой. - Справа - Леночка, а другая - Зоя.
       Натуральные школьницы! Я взглянул на Димку - чем он думал с ними заниматься? Да и смешные они, совсем мне не понравились. Возможно, от того, что не мой был выбор, да и настроения по-прежнему не было.
       Мы подошли ближе. Димка, шумно приветствуя их, познакомил меня с ними. Леночка, поглядывая на меня, сразу же принялась кокетничать с Димкой, а Зоя, завесив лицо волосами, смотрела в сторону и выглядела букой. Им бы обеим за уроками сидеть, а они, шальные, ищут приключений. Неужели дурочки не понимают, чем их забавы могут кончиться? Или они этого хотят?
       Димка дал мне понять, чтоб я действовал самостоятельно, и скрылся с Леной за углом дома. Я остался у стола. Хотел сказать новоявленной подружке, чтоб шла она домой, а она, вызывающе подняв голову и откинув волосы назад, с усмешкой взглянула на меня. Я глазам не поверил – передо мной была девочка, торговавшая творогом на рынке.
       - Вы, я вижу, не узнали меня. Мне было так неудобно, не знала, как себя вести.
       Теперь неудобно стало мне - из-за своих рыночных злоключений. Она заметила моё замешательство:
       - Я не собираюсь навязываться. Спасибо за знакомство! До свидания!

                9

       На крыльцо в шлёпанцах на босу ногу вышел Семён Матвеевич. Ха, завхоз собственной персоной – давно не виделись!
       - Зойка! – крикнул он. - Завтра экзамен, учебник хоть в руки возьми!
       Солнце светило ему в глаза. Заметив, что дочь не одна, он немного смутился и, прищурившись, долго всматривался, а когда узнал меня, то не менее, чем я, подивился нашей встрече.
       - Вы знакомы с моей дочерью? Очень приятно! Раз уж такой случай, то сделайте милость, подождите минутку, потолкуем! – сказал он и исчез в дверях, и нам ничего не оставалось, как ждать его. У меня рот словно чем-то связало, я молчал. Молчала и Зойка.
       Семён Матвеевич вынес трёхлитровый бидончик пива, стаканы и два бумажных пакета, в одном - сушёная рыбёшка, в другом - соевые конфеты.
       - Люблю конфеты с пивом, такая уж моя вредная привычка! Угощайтесь, молодой человек! Извините, что не запомнил вашего имени.
       - Ничего страшного, - сказал я и назвал себя.
       Зойка, сделав неопределённое движение рукой в мою сторону, скрылась в доме.
       - Дочка на меня дуется, я перед ней кругом виноват. Так-то она добрая, но всё хорохорится, претензии выставляет. Не обращайте внимания!
       И он стал участливо расспрашивать меня. Те же вопросы, та же дотошность, что у Алексея Юрьевича, но всё звучало мягко, доброжелательно. Слушал он с заинтересованностью, мне непонятной, кивал головой и поддакивал. Его самого тянуло выговориться.
       - Когда-то я, как и вы, приехал сюда, и всё мне здесь было противно, - Семён Матвеевич по-домашнему глубоко вздохнул, как бы приглашая меня к доверительности. - С первого дня думал, что не буду жить в этом городе, что уеду отсюда, что я тут временно, а вот уже двадцать лет как тому. Можно сказать, прошла жизнь.
       - Сейчас он будет рассказывать о моих перспективах на ближайшее пятилетие, – подумалось мне.
       Семёна Матвеевича было, похоже, уже не остановить:
       - Не думайте, что я всем вешаюсь на шею с жалобами. Совсем наоборот - я редко заговариваю первым и стараюсь быть незаметным, так что люди, которые меня знают, даже не берут в расчёт моё присутствие и ведут себя так, будто меня и нет вовсе.
       Завхозом я стал недавно и в подвале нашёл себя. В КБ мне прямо говорят, что если сравнивать, то я и прежний завхоз, ворчливый старик, - день и ночь. Хоть я и маленький человек, но и от меня кое-что зависит, быть может, не так уж и много, но насколько в моих силах я всем стараюсь помочь.
       Перед тем, как быть завхозом, я десять лет служил в отделе инноваций. Имею даже один патент. Этот патент и стал причиной того, что меня отстранили от работы с изобретателями и посадили в группу учёта и контроля. Моя провинность состояла в том, что я отказал своему начальнику в его домогательстве стать соавтором моего изобретения.
       Быть канцеляристом не слишком весело. Беспокойств, правда, никаких, но и смысла в работе мало. Порой невозможно было понять, из каких соображений делается то или иное. Часто мне казалось, что если бы мы сидели за своими столами, как куклы, не шевелясь и не производя никаких бумаг, то ничего бы вокруг не изменилось.
       Но я нелепый человек и любую работу выполнял как можно лучше, хотя давалось это с усилием, - угнетала рутина, спутник всякого труда, канцелярского в особенности. У меня не было трений с начальством, я следовал инструкциям и был недоволен только собой.
       И, знаете, в любой ситуации можно найти развлечение. Моя забава состояла в том, что я записывал разные слова, которые слышал вокруг, на бумажки - ими были набиты мои карманы. И чем старше я становился, тем чаще всплывали слова из детства и из студенческих лет, от встреч с ними теплело на душе. Бумажки складывались в папку, ценности в них никакой, но это мои слова, они мне дороги, они приметы моего пребывания на земле. Можете посмеяться надо мной!
       Мне часто не верили, считали, что я прикидываюсь. Это его такое свойство - вводить людей в заблуждение, говорили обо мне. Его нельзя понять, шутит он или говорит всерьёз: то кипятится и несёт околесицу по ничтожному поводу, а то упрямо молчит, когда обсуждается что-то серьёзное.
       Были и такие доброхоты, которые думали, что я нуждаюсь в помощи, и предлагали свои услуги, но я, как мог, отказывался. Брал страх, что это приведёт к недоразумениям и испортит отношения, а ничего хорошего мне не даст, да и не только мне, уж я это знал. Зависеть от кого-либо в мелочах для меня непереносимо. Я не привязывался ни к кому и избегал разговоров по душам.
       Запросы у меня скромные, лично мне нужно совсем немного, так мало, что когда я говорил об этом, то одни, как я уже сказал, не верили, а другие даже пугались. Правда, иногда и мне хотелось изменить условия работы и жизни, которые были порой неестественны, но я не выходил из привычной колеи и не протискивался туда, где, возможно, было бы лучше. Быть успешным - а это всегда за чужой счёт - по-моему, не совсем честно.
       Некоторые мысли занимали и занимают меня, но мне не дано их додумать до конца, и я могу быть спокойным за себя. Бывают тяжёлые мысли, которые я запрещаю себе, чтобы не сойти с ума, и как ни тоскливо на сердце при таких отказах, другого выхода я не вижу. Это правильно, что нашему уму положен предел, значит, Бог не оставляет нас.
       Поначалу женитьба оказала на меня благотворное действие, я даже решил, что жизнь заслуживает того, чтобы к ней относиться всерьёз, но со временем разочаровался. Да и тесть с его резким характером морально подавлял меня.
       Возникла отчуждённость между мной и супругой, её недовольство нарастало, она обижалась на меня. Я надеялся на развод и даже один раз намекнул ей об этом, но тут же устыдился. А у неё и мысли не было порвать со мной. Бывают мужья и похуже – так она считает.
       Одно время она требовала, чтобы я ездил на дачу тестя. Славный домик, между прочим, но для меня он стал местом неволи. Поездки туда были мне неприятны, я бесцельно слонялся по участку и ни к чему не мог приложить руки. Положение изменилось, когда я обнаружил запущенную тропинку, которая через час ходьбы по топкому болоту приводила меня к прелестному озерку. На его берегу я чувствовал себя свободным, никто там не проходил и не сотрясал воздух пустословием.
       Жена и не подозревала, что у меня есть убежище, где я отсиживался, набрав с собой немного провианта. На склоне холма я соорудил небольшое укрытие от дождя. Над ним сплелись ветви берёз, от аромата листвы порой кружилась голова. Местечко с трёх сторон было окружено ручьём, и меня радовало, что не всякий человек сможет перейти его вброд.
       Тесть Василий Васильевич не скрывал своего презрения ко мне:
       - Сморчок ты, Сеня! Удивляюсь, как можно так прозябать!
       На его выпады я отмалчивался, но однажды не выдержал:
       - А я вам удивляюсь, как вы бессмысленно расходуете себя, и знаю, почему так поступаете!
       - Что ты можешь знать! - отмахнулся он.
       - Вы себя боитесь!» - выкрикнул я.
       - Вона куда метнул, мыслитель! Помолчи уж лучше!
       Кстати сказать, Зойка вся в него - и лицом, и характером.
       Он был начальником цеха и имел большой вес на заводе. Если бы вы видели его в расцвете сил! Орёл! И что? Где теперь он и где его слава? А ему бы ещё жить да жить! После многих трудов и забот он оставил всё и ни на один день не смог продлить жизнь, как ни хотел.
       Были у него и женщины, и если бы он не проводил с ними время, то наделал бы ещё больше неразберихи из лучших побуждений, как это и бывает. И пил он, не зная меры. От такой жизни его рано скрутила болезнь.
       В последние свои годы он уже оставил женщин, незадолго перед тем пережив сильную страсть, близкую к помешательству, и после этой катастрофы дал жене слово больше не огорчать её. Так бы и следовало всем поступать, но в наше время порядочность в таких делах приравнена к глупости. Его супруга была на редкость доброй женщиной, она одна понимала меня.
       Где бы он не находился, ум его продолжал работать, у него были дела в разных местах и с разными людьми, и он всё держал в голове. Он вникал в подробности производства, без чего спокойно мог бы обойтись, и часто попадал из-за этого в неловкое положение. Про него говорили, что он гонит перед собой волну. Увлёкшись чем-либо, он втягивался в трудные проблемы и прилагал огромные усилия, чтобы их решить, и очень нервничал, и торопился. Проблемы угнетали его, и ничего больше он не желал, как освободиться от них, прорваться, как он выражался, и зарекался в случае неудачи впредь пускаться в сомнительные проекты, но когда достигал желаемого или от усталости, бросив начатое, впадал в прострацию, то начинал тосковать. Это был государственный человек. Теперь их нет - вымерли, как мамонты. Остались временщики.
       Имел ли он минуты радости и покоя? Да, он получал расслабление, когда, напившись, валился без сил после сильного напряжения или после крепкой бани. И это всё – при его-то живом уме!
       Если рассуждать просто, как и следует делать нам, невеждам, не читающим ничего, кроме квитанций на оплату коммунальных услуг, но с годами получившим свою порцию жизненного опыта, то не лучше ли избегать крайностей, не жадничать и не обижать ближних. Ведь для каждого человека наступит день, когда ему станет стыдно за свои слова и дела.
       Семён Матвеевич обмяк, опустил голову и задремал. Пиво закончилось, рыбка и конфеты тоже. Зойка увела отца в дом, а я продолжал сидеть в оцепенении, не имея желания двигаться. Не пройдёт и десяти лет, как я стану таким же рыболовом.

                10

       Зойка вышла снова и присела к столу напротив меня, но смотрела куда-то мимо. От её тонкой, призрачной в полусвете фигурки исходило напряжение.
       - Папаня сегодня раскис, наболтал лишнего. Такое с ним редко бывает.
       Она могла бы и не выходить, но коли уж явилась, то явно не для того, чтобы ещё раз сказать «до свидания». И если несколько часов назад она хотела от меня избавиться, то теперь зависла у стола. Её, как и отца, что-то переполняло, искало, как выплеснуться.
       - Папаня вас расстроил? Не берите к сердцу! Он иной раз такое скажет, просто на удивление. Только для чего быть умным, если жить, как он?
       Я взглянул на часы.
       - Вы торопитесь?
       - Нет, не тороплюсь, но всё-таки уже ночь.
       - Встретимся ли мы ещё?
       - Если хочешь, то и встретимся, - как-то уж очень легко выскочило у меня.
       Она недоверчиво усмехнулась и, спрятав глаза, прошептала:
       - Я просто не знаю, как мне быть!..
       - Случилось что?
       Она вздрогнула, хотя и ждала этого вопроса.
       - Да ничего особенного не случилось, кроме того, что я …
       Она умолкла, не решаясь продолжать.
       Уж не втягивают ли меня в какую-то семейную историю, подумал я, но тем не менее сказал:
       - Продолжай, если начала!
       - Для вас, - она перевела дыхание, - нет ничего интересного в том, что я существую, а для меня это – западня. И как быть? Да, я существую! – вдруг взвилась она. – И проживаю в этом старом доме - второй этаж, комната 4. И мне обидно, что это так, а не как-то иначе. Всё равно обидно, что вы мне бы не сказали!
       - Пока мне нечего сказать, но, кажется, я начинаю понимать тебя.
       - Учусь я неплохо, - она чуть успокоилась, - в шаге от серебряной медали. У меня есть способности, учителя, по крайней мере, так говорят. Мне нравится математика и химия. Я хотела бы этому учиться. Моя мечта – пойти в науку! Тогда бы я уехала в Новую Зеландию. Там растут большие деревья, не то, что наши болотные сосны. По телевизору показывали. Или вы думаете, это были рисованные картинки?
       - Я не смотрю телевизор.
       Она недоверчиво посмотрела на меня.
       - Дело не в телевизоре, а в том, что для учёбы в столице у нас нет средств. Отец, конечно, работает, но не зарабатывает, а у матери зарплата вообще смешная. Они едва сводят концы с концами. Я тоже должна буду через месяц-другой где-то работать. Папаня, скорее всего, устроит меня чертёжницей в КБ, он мне об этом уже заикнулся. Учиться, считает он, можно и по вечерам в здешнем филиале, пристёгнутом к заводу. Иными словами, он предлагает мне всю жизнь ходить за гроши туда же, куда ходит сам. Меня бросает в дрожь, когда я думаю об этом. А ведь я должна быть благодарна папе и маме - они дали мне жизнь, ласкали, кормили, одевали. Но кому нужна жизнь без будущего, даже если это будущее лишь иллюзия! Лучше вовсе не быть, чем прозябать в нищете! Мы же все вокруг нищие! Или вы этого не видите?
       Я молчал.
       - А возьмите Лену - вы её видели - она вот поедет за образованием в Москву. И чему она там научится, если у неё голова к этому не приспособлена? Ей бы и школу не окончить, если бы не я. По конкурсу не пройдёт – не беда, родители заплатят. Они ей и квартирку уже купили, да и машину купят, чтоб упаковать её на сто процентов, как полагается глянцевой девице. Она спит и видит, как будет красоваться на столичных тусовках. Мне тяжело её слушать.
       А я? Что я? Я не красавица, и не могу рассчитывать на богатого жениха. И работать женщиной – тоже не по мне. А что у нас, скажите, можно приобрести честным трудом?
А отцу и дела нет, для него рыбалка важнее. Мне стыдно за этот дом, который давно просится на слом, стыдно за свою одежду, за то, что у меня никогда не было денег, даже в копилке. Вместо полезных подарков мне всегда совали глупые сувениры. Бедность унизительна. Единственное, что я попытаюсь сделать в жизни, – это не рожать детей, чтоб они, как я, не мучились. Плевать я хотела, что русские вымирают. Да пусть оно провалится, это государство, в котором всё лучшее достаётся не тем, кто этого заслуживает. Ну что вы молчите? Скажите, что я не права, скажите хоть что-нибудь!
       Она зарыдала, рванулась из-за стола к дому. Я догнал её на крыльце, обнял за плечи. Меня трясло от боли за бедное одинокое существо. Не плачь, сказал я, стараясь не прижимать её к себе, всё уладится, говорил я, встретимся завтра, поговорим по-доброму, хорошо! А сейчас иди спать, уже поздно. Я тоже пойду, надо всё обдумать.
       И я ушёл в свою гостиницу, унося в сердце занозу. Что мог я сделать для Зойки, если и для себя ещё не сделал ничего? Да и обязан ли я ей чем-нибудь, кто она мне? Шапочное знакомство! А как красиво я сказал: надо всё обдумать! Умею, оказывается, пузыри пускать. Она, чего доброго, и поверит в мои способности.

                11

       Следующий день тянулся мучительно долго. Свою обязанность встретиться с Зойкой я не подвергал критике. Но что утешительного я мог сказать ей, такой отчаянной! Те жалкие слова, которые крутились в голове, ничего не значили, как бы я их не переставлял местами. Не лучше ли мне признаться в своей беспомощности и оставить её в покое? Нет, это исключено, это не разговор! Но что же тогда остаётся?
       Бесплодные раздумья измотали меня. Поддавшись малодушию, я был уже готов вовсе не приходить на свидание. Что, в самом деле, со мной происходит? Какая-то девчонка всплакнула на плече, и я, забыв обо всём, уже готов ради неё из кожи вылезти. Подумай-ка, Федя, на кого ты тратишь себя!
       С тяжёлым сердцем я вышел из проходной завода. До встречи с Зойкой было ещё достаточно времени, и самое лучшее, что я мог предложить себе, это побродить по улицам. О, если бы вдруг сработала неведомая земная или небесная аномалия, учинив хаос в расположении улиц и домов города! Тогда бы я не смог найти дорогу к ней, и тем бы оправдался.
      Певучий женский голос прервал мои пресные измышления. Прозвучало моё имя. Повернувшись на зов, я увидел Иду. Она стояла возле газетного киоска и, без сомнения, поджидала меня. И теперь, радостно взмахнув руками, заспешила ко мне. С удивлением я смотрел, как на меня надвигается её роскошная фигура и сияющее лицо.
       Ида обняла меня, чего уж никак нельзя было ожидать, но от поцелуя в последний момент воздержалась, заметив, что я не в себе.
       - Ты плохо выглядишь! Заболел?
       - Извини, не выспался! - сказал я, пряча глаза и удивляясь тому, как она без церемоний перешла на «ты».
       - У тебя неприятности?
       - Да, очень устал!
       Ида восприняла это признание как сигнал к моему спасению и предложила зайти в кафе. Она умоляла уделить ей хотя бы полчаса.
       Вечерами в кафе всегда столпотворение. Пришлось ждать, пока освободится столик. Ида, не теряя времени, пристроилась к кому-то в очередь у буфета. Мне было безразлично, что она закажет. Когда столик освободился, я занял места и помог принести ей бутерброды, кофе и портвейн.
       - Тебе нужно расслабиться! Поговори со мной - будет легче!
       Вино сильно ударило мне в голову, но я всё время помнил о Зойке.
       Моя спутница непрерывно о чём-то говорила. Пригнув свою голову ко мне, она извинялась за подонка Игоря и пыталась отдать деньги за шоколадку. Воркующий голос красавицы отделился от её цветущей телесности и застрял в моих ушах. Меня развезло, я почти засыпал.
       - В таком состоянии тебя нельзя оставить! - решительно заявила она и повела меня к себе.
       - Что же я делаю! - застучало в моей голове. - Тоже мне спаситель отечества! Зойка будет ждать, а ты позволяешь себя подобрать. Идёшь, как на поводке. А если девчонка что-нибудь сделает с собой? Сможешь ты тогда жить?
       Ситуация была не такой уж безобидной, как могло бы показаться со стороны. Передо мной открылась пропасть. Если с Зойкой что-то случится, я же изведу себя!
       - Стоп, стоп, Ида! – собрав остатки мужества, заговорил я у перекрёстка. - Извини, пожалуйста! Прости! Дальше я пойду один – к себе в гостиницу! Мне надо отлежаться, побыть одному.
       Ида ничего не понимала, красные пятна покрыли её лицо – казалось, ещё немного, и она лопнет. Не в силах видеть её страдания, я отвернулся и пошёл прочь. Что могло быть отвратительнее этого! Мою спину жгло от её взгляда.

                12

       Добравшись до своей комнаты, я упал на кровать и сразу же отключился, провалившись в бездонный мрак, а, придя в себя, обнаружил, что начисто проспал встречу с Зойкой. Эх, Федя, Федя! И это всё, на что ты способен?
       Город спал в прозрачном воздухе белой ночи. Её небесный свет в другой бы раз взволновал меня, но не в этот час, когда, не замечая ничего вокруг, я помчался к Циркульной площади, где было назначено свидание, и дальше - к её дому.
       Зойкин дом словно насторожился – кто идёт? - и пугал темнотой слепых окон. Робея, как нашкодивший мальчишка, я поднялся по шаткой лестнице на второй этаж. И встал перед дверью с номером 4, не решаясь постучать. Меня же примут за сумасшедшего. В чуткой тишине даже скрип половиц резал уши. В растерянности я осторожно спустился вниз и присел на скамейку у столика. Если она увидит меня, то, может быть, выйдет. Или Семён Матвеевич выйдет.
       Но что-то подсказывало мне, что Зойки нет дома. Где же она в таком случае пропадает? Я старался убедить себя, что ничего с ней не может случиться, но, чем больше пытался успокоить себя, тем тревожнее становилось на душе.
       По сути дела, я не знал, что и думать о взбалмошной девчонке. С чего она взяла, что ей в жизни должен выпасть счастливый билет? Откуда такие амбиции? Должна бы она понимать, что у неё нет оснований высоко поднимать планку запросов. Плохо её папаша воспитывал, не приучил к разумной скромности! И школа ничему, как видно, не научила!
       Откуда она взялась такая строгая? Работать женщиной она, видите ли, не может. Она-то, похоже, и сможет, если сочтёт необходимым. Какой, однако, характер! Хватит не на одного! Везёт же мне на полоумных девиц! Что одна, то и другая!
       Она мне никто! И на этом бы надо поставить точку. Вот только бы увидеть её живой и сказать несколько слов. Да и слова не нужны. Достаточно увидеть, что она увидела меня.
       Повеяло ночной сыростью. От холода и напряжения меня пробирала дрожь. Положив руки на стол, я опустил на них голову и закрыл глаза. Забыть бы эту Зойку и освободиться! И преподобную Иду забыть! Не знать бы их обеих!
       Шевельнулся воздух, послышались лёгкие шаги. Озноб пробежал по моей спине. Это, наверное, она! Я поднял голову – действительно, не привидение, а живая Зоя Семёновна. И при полном параде, принаряженная!
       Надо заговорить с ней, но как это сделать, если свело челюсти.
       - Что с вами? - удивляется она.
       - З-з-замёрз! – единственное слово, которое я сумел из себя вытолкнуть.
       А затем началось чихание. Раз, другой, третий, четвёртый – меня просто разрывало. Зато вернулась речь.
       - Прости, что опоздал на Циркульную! Задержали на работе, так сложилось.
       Она мило улыбнулась:
       - Я видела вас в кафе!
       - Вот как! Ты следила за мной?
       - Нет, что вы! Просто Лена пригласила меня и ещё одну девочку отметить сдачу экзаменов. И когда я вас увидела там с красивой девушкой, то подумала, что нам не нужно встречаться. Да мы и незнакомы по-настоящему.
       – Ты так считаешь?
       - Да! Так будет лучше.
       - Ну как тебе сказать!
       - А за меня не надо переживать, со мной всё в порядке. Буду работать, как все, и по вечерам постараюсь учиться. Каждому своё! Спасибо вам за сочувствие!
       От меня по-детски отказывались, как от игрушки, недоступной по цене. Мне давали понять, что во мне не нуждаются. Это было уже ни на что не похоже. И тут из чувства упрямства, может быть, во мне вспыхнула мысль, что я должен немедленно сделать что-то решительное, и эта мысль, наполнила меня той дерзостью, о которой говорил мой учитель. И я произнёс то, чему удивляюсь до сих пор:
       - Странная ты девушка, Зоя! Давай лучше поженимся!..
       То ли от испуга, то ли от растерянности у неё неправдоподобно расширились глаза, но видеть их было невозможно, так они были прекрасны. Не чувствуя под собой земли, на одном дыхании я закончил свой экспромт:
       - И уедем в Москву! Тебе здесь нечего терять, да и у меня, чтоб ты знала, на заводе не складывается.
       Эти слова были равносильны сальто-мортале. Обязан ли я был их произносить - не знаю. Наступила напряжённая пауза. В эту минуту мне стало безразлично, как поступит Зойка, что скажет, да и скажет ли что-нибудь. Время для меня остановилось, а для неё, - уверен, - помчалось с бешеной скоростью. Было слышно, как она выкручивала себе пальцы, но вряд ли это чувствовала - настолько ушла в себя. И какое на редкость умное, сосредоточенное лицо было у неё! Неужели она согласится, - мелькнула мысль, - и тогда может статься, что я окажусь несчастьем её жизни!
       Вот она вернулась ко мне. Это было видно по тому, как шевельнулись её губы. Она что-то прошептала, если это мне не показалось, провела рукой по лбу и, проникновенно взглянув на меня, от чего мне стало не по себе, тихо произнесла:
       - Хорошо!
       Было ощущение (возможно, ошибочное), что она жертвовала собой! О, Боже! Зачем? Но теперь уже ничего нельзя было поправить.
       Я протянул ей руку. Её ладонь была маленькая и холодная. Моя рука дрожала – на сей раз, думаю, не от холода, а что-то нервное. Я сжал её пальцы, пытаясь скрыть предательскую вибрацию. Взвинченные своим безумием, мы смотрели друг на друга, не веря тому, что между нами произошло. И ничуть бы не удивились, если б вдруг раздался откуда-то, да хоть бы и с неба, сигнал, который бы подтвердил, что мы не во сне.
       И звуки извне пришли. Сначала потрескивание, а затем шорох, похожий на шум осыпающегося откоса. На наших глазах лицевая сторона дома начала проседать и, опустившись примерно на полбревна, замерла, словно раздумывая, проседать дальше или уже достаточно. Дом будто сделал поклон в нашу сторону. Что ж, привет тебе, старина!
       Мы стояли точно оглушённые. Между тем в доме началось движение, послышались голоса, заскрипели открывающиеся окна. Прямо над нами возникла встрёпанная голова Семёна Матвеевича.
       - Зоя, что там стряслось?
       - Дом поехал! – напрягая голос, чтоб всем было слышно, прокричал я, но получилось не так уж и громко.