Как я не стал аксакалом

Первую бороду я отрастил в двадцать пять лет. Поначалу она была черной, потом, на глазах изумленной публики, сменила цвет на рыжий. В научной среде тех лет борода считалась признаком ученой зрелости. За пределами же научных стен у непосвященных обывателей она слыла архаизмом — сродни локонам пушкинских барышень. Кто-то, правда, мог вспомнить поздних «битлов» или вудстокскую нечесаную тусовку, но это была слабая защита.

Средств ухода тогда не было. Как не было и культуры правильной стрижки: она покоилась в советских парикмахерских вместе с тремя-шестью утвержденными типами: «ежик», «бобрик», «бокс», «полубокс», «полька» и, на особо опасных территориях, «молодежная». Количество вариантов напрямую зависело от размеров населенного пункта. В дедушкином поселке парикмахер знал один тип — уставной полубокс. В республиканской столице их было уже три-четыре. Клиентам с особыми запросами либо отказывали, либо шепотом советовали: «Сходите к Иванычу. Он под настроение может не только ежика, но и площадку под “депеш мод”».

Настоящее искусство обитало у «мариков». Эти люди умели по договоренности воспроизвести стрижку с нелегально завезенных фотографий из Rolling Stones или Billboard. В старшем классе меня по знакомству вывели на Женю Факторовича. Увлеченный ремеслом, победитель конкурса парикмахеров соцлагеря в Венгрии, он в середине восьмидесятых уже работал на себя. Договаривались с ним строго по времени, без опозданий. От одной прически он грамотно отсоветует, другую грамотно порекомендует. Сам Женя тогда отпустил бороду — черную-пречерную, как смоль. Я впервые увидел, как выглядит правильно ухоженная борода. Но сам я в те годы брился раз-два в месяц, больше для практики, и своя борода даже не рассматривалась.

Начало девяностых стало временем массового отъезда «мариков». Не избежал этой участи и Женя Факторович. Его планы на Сан-Франциско рухнули: обжившийся там кузен не смог получить гарантий от местной общины. Формальная причина — «не настоящий рабинович, а суржик». Но, как шептались знающие люди, еще один конкурент-парикмахер был родне не нужен. Помыкавшись на Земле Обетованной, где парикмахеры, к всеобщему удивлению, тоже оказались не у дел, Женя устроился беженцем в Германию и больше уже не работал — подорванное здоровье сказалось. Так и пропал талант. Повремени он с отъездом пару лет, имел бы именитую цирюльню в столице независимого государства. Но судьба, как известно, не терпит сослагательного наклонения.

В ту пору, когда я все же решился на свою первую бороду, все как один говорили, что она мне не идет. Тогда у нас было принято говорить честно, в лицо, все неприятное, что думаешь о внешности собеседника. Книга Дейла Карнеги только появилась в продаже, и те, кто пытался следовать ее советам, выглядели неуклюже на фоне привычной тотальной критики.

Первую бороду я сбрил через полгода.

На вторую решился два десятка лет спустя, когда всего стало в достатке — от брадобрейных, названных иностранным словом «барбершоп», до всевозможных скрабов и восков. При первом же посещении мне торжественно предложили сделать «камуфляж». От кого камуфляж, я сразу не понял. Мне пояснили: слишком много седых волос, надо бы их того, покрасить в черный. Для пробы я согласился.

О сделанном пожалел почти мгновенно. Один из коллег полдня ходил по офису, время от времени в упор разглядывая меня и задавая один и тот же вопрос: «Почему у тебя такая сильно черная борода?» К вечеру его осенило. Он громко, на весь отдел, объявил: «Ах, да ты ее красишь!»

Я решил больше свою бороду в качестве объекта для служебных расследований не выставлять. К тому же возни с ней и так хватает. А седая борода, надо заметить, до сих пор у нас уважением пользуется — культ аксакала в обществе еще жив.

Так я и хожу с седой бородой, которую никто не предлагает красить. Потому что теперь я — аксакал. А аксакалу красить бороду так же странно, как кандидату наук — красить диплом. Или победителю конкурса парикмахеров в Венгрии — перекрашиваться под «суржика» на чужбине. Женя Факторович, думаю, меня бы понял.