Номерок
«О, люди, люди с номерками!
Вы были люди, не рабы.
Вы были выше и упрямей
Своей трагической судьбы»
Поэт Анатолий Жигулин.
Бывший узник ГУЛага.
1.
Утро было по-особенному, ясным, совсем без облаков, без обещанных больших ветров, с дождями «местами». На выщерблено-бельевом дворе игриво голосили дети, в спорах пытаясь определить правила предстоящей игры. Над шумным местом, чуть поодаль, кружила стайка голубей, осторожно облетая чуткого воздушного змея. На его крылах красовались чёрные священные лики: великого товарища Сталина, и товарища Хрущёва. Нить живо реагирует на тонкую ручонку конопатого мальчонки, на потоки тёплого воздуха, пытаясь поймать его слабые порывы, взмыть магическими «идолами» ещё выше.
У арки — две лёгких урны, это ворота! Пузатый мяч, вот-вот в них голом влетит, да Гошка, — косолапый верзила, пыром бьёт… чёрт! — опять мимо! Мяч летит прямо в тело тоненькой девочке. Она радостно бежала домой, болтая в воздухе авоськой. Там была картошка, а ещё необыкновенно радостная газетка! В ней теплилась надежда! Надежда — избавиться от рабского страха, от разлагающей подозрительности, доносов! Надежда — непременно уже лучше — зажить. Окончательно отойти, — очухаться, в светлое будущее — свободным посмотреть, в кардинальные перемены — вновь поверить!
Школьница в сереньком заношенном пальтишке, в ботиках, удивлённо замирает. Стремительный мяч, падает в сине-голубую лужу, делает отскок в её миленькое личико. Отчего ребята начинают заходиться от радости, выкидывая «смешки-подковырочки-дразнилки». Девочка не заплакала, а только «кисловато» улыбнулась, счастливое лицо вытерла рукавом, и дальше запрыгала светленькой «козочкой» в подъезд, домой. Мальчишки стали затихать, понимая необычное состояние тощенькой внучки «врага народа».
Она знает, в этой команде есть жирненький сынок управдома, он своё не упустит, всегда что-нибудь паскудное, оскорбительное крикнет, под громкий гогот ровесников. И точно, раздалось: «Раменская!.. Что сияешь?.. Может твоего деда, врага народа выпустили?..» Что-то ещё выкрикивал, про великого товарища Сталина, самого праведного человека на свете. Таня, вырвала из сетки газетку, замахала ей, на весть двор, крикнула: «И это, не слухи, уже!.. Конец вашему Сталину! Никакой он не вождь… он только культ! Культ! Культ!..» Двор трусливо затих… как и несчастный мяч в канаве.
Бабушка, испуганно глянула на испорченный динамик радио на стене, отпрянула от открытого окна коммуналки, выкатилась прямо к дверям, к входу. От нетерпения, засосала ноздрями знакомо тревожный воздух, в нервном страхе двигая колёса инвалидной коляске, туда-сюда. С порога, сразу «досталось» внучке, а ту — даже не взяло, ни чуточку не обидело!
Она присела рядом с измученной разволнованной женщиной и раскрыла первую страницу газеты «Правда». Там был: «Понедельник. 2 июля 1956 года. Постановление центрального комитета КПСС «О преодолении культа личности и его последствиях»
«Господи!.. Я знала, что ты ещё скажешь своё! Но, почему же, так поздно, миленький, а?..» — прижимая к груди газетку, зарыдала седая сухонькая Анна Аверьяновна. Промокнула впалые глаза, трясущимися губами родила свободную улыбку, проморгавшись, сказала: — Позвони тёте Маше… Нет… не надо звонить… вдруг переиграют… Сбегай к Марии Владленовне, к верной нашей бабе Зине. Загляни в подвал к старику Аркадию Петровичу, если может, пусть придёт, прохромает. Выпьем за праздник! Пожалел Господь! Не дал умереть… — дождалась! Никому по дороге этой новостью не делись…
— Бабушка!.. Да ты что?.. Я последнюю газету забрала. Все уже знают… на углах обсуждают… сама видела.
— Всё равно! Бережёного — бог бережёт! Здесь жизнь спираль… всё может быть, повториться! За ночь — новостями, властью поменяться! Плохо… твой папка в командировке. Посидим… это хорошо, что «писательница» на смене. Иди! А я пока картошку почищу…
2.
— Теперь Коленька, ты знаешь всю истинную правду о своём приёмном отце. Товарищ Гак, недолго ещё пожил… на день повиновения и отошёл. Марку Ароновичу, было, предписано, не селиться в больших городах. Так он жил где-то у дочки, на Воронежских задворках… до последнего работая над своей призмой. Видел бы ты его… одни кости… и кожа, будто усыхающая пергаментная бумага… А в глазах столько света! Всё хотел быть полезным государству… наивный старикашка. Неужели 15 лет впрок пошли…
(Женщина кладёт на стол, исписанный, грубый бумажный клок из-под мешка цемента, вздыхает)
— Запомни этот рисунок-схему! Ей-богу! Была бы ходячая… бог свидетель: всё бы бросила, поехала… колышек тот нашла. Женщина подъезжает на коляске к окну, закуривает, резко открывает створку, на весь размах, впускает много свободного воздуха, взамен выпуская белобрысый лёгкий дым.
Впереди, рёвом прокричал второй гудок. Завод ринулся на обед, на воздух. За домами колонна солдат громыхнула строевую песню, малолетнюю шантрапу увлекая за собой. «Куплю старьё! Куплю старьё! — привычно басил старьёвщик, постукивая ложкой-поварёшкой по деревянному ящику.
3.
Минуло несколько лет. Состав дёрнулся, скрипуче застыл. Николая за ногу дёрнула проводница: «Военный… — подъезжаем! Подъём!» Идёт дальше. Оттуда уже слышно: «Поднимаемся! Поднимается! То не уложишь… то не добудишься!» В ответ что-то бурчат, вновь возбуждая хмурую хозяйку полупустого вагона: «Меньше пить надо было! Лакаете черти, краёв не зная!»
Человек с подножки спрыгнул в ночь, на абсолютно незнакомую землю, в ободряющую прохладу, сразу завертев головой, натягивая фуражку глубже. Со всех сторон на него давили чёрные сопки, чёрное небо, густой сосновый воздух.
Где-то далеко-далеко отсюда, в распадке, ютилась не обустроенная ещё специальная часть. Офицер, полез за куревом, продолжая восхищаться природными дикими картинками, ароматами воздуха, особой тишиной.
Подъехал «бобик», вывалились двое, чётко отдали честь, представились.
— Здравствуйте товарищи офицеры. Подполковник Раменский Николай Осипович. Спасибо, что встретили (протягивает встречающим свои пропускные документы, удостоверение)
Рассматривают вдвоём, фонариком освещая каждую строчку, чёткость печатей, лица — совпадающие линии.
— Давайте по дороге обо всём поговорим. Сколько нам ещё пилить-катиться-прыгать?
— Часов шесть, а может и боле.
— Ну-у… наговоримся ещё! Хочется так скорей умыться… дорога сложной была, столько пересадок. Истинно, стоите у чёрта на задворках…
— А когда товарищ Щербатый с комиссией приедет?
— Они на вертолёте должны прилететь в среду, если с погодой повезёт. У вас здесь говорят брусники очень много. Я заядлый грибник… и ягодник, ух! С детства люблю бродить по лесам! — слукавил военный, нисколечко не тушуясь. — Раз выпал такой случай… грех не походить, не понагибаться, с собой пару вёдер домой взять.
— Да есть… но чтобы, совсем «ах» я честно не видел… а ты, Василий?
— Да говорят, до «стриженной» сопкой вроде встречается. Мы ж только стали… нам не до неё… нам до морозов определиться с бараками надо. Здесь морозы в «крещенские» за 60-т говорят, бывают. Металл трещит, ломается…
Николай нахмурился, с разрешения закурил, освобождая удушливый ворот, как можно спокойно, спросил:
— Скажите мужики! А как же при таких градусах выживали те… ну, вы понимаете, меня? И ещё нормы кайлом, лопатой давали… для меня это честно, что-то из области невероятного… мёрли наверное как мухи…
Гость, нашёл в себе силы легко улыбнуться, повернувшись довольным обличьем к двум хмурым военным, болтающимися на заднем месте, чувствуя «жп», ужасную неровность таёжной колеи.
— Эти, кого хочешь, заставят… наконец-то расформировали…
— Кроме барельефа… ему памятники были?
— Аж, два! Большой, из местного гранита — перед бараком администрации стоял.
— Куда дели?
— В речку кусками стянули… с обрыва бросили. Другой, — из бетона, где он с Лениным в Горках, — небольшой в жилом городке.
— А этот?
— Командир принял решение — Ильича оставить. Два умельца, зубилами месяц отсекали, чтобы не поранить тело великого вождя революции. Теперь перекрасили. Как новенький стал. Там рядом лавочки, качели поставили, дети наши любят играть.
Николай, задумался. Вспомнил кудряво-сутулый образ отчима-отца. Очень близкого человека, в мастерской которого, пролетело всё детство. Где учился — понимать свободу, краски, глину, камень, главное — людей. Куда любили приходить знаменитые люди, мастера, дабы много говорить о любимом деле, своих перспективах, страны, выпить отцовской наливки.
Проплыл слёзный образ матери-инвалида, в скрипучей коляске, сухонькие ноги, — укрытые шерстяным пледом. Вспомнились: ей — свои обещания, её остаточные просьбы. Свои — терпеливо трудные и сложные ходы «по» и «в» службе: вынужденное перемещение по работе, потом смена отдела, дабы как-то ближе стать к своей цели, покойной уже матушки – предсмертной воли.
Очередную, подкуривая, вроде без интереса, так… спросил:
— Много оставили «всякого», когда уходили последние?..
— Перед нами хорошо специальные людишки поработали, всё замели, сравняли. Так… хозяйственные бумаги кое-какие валялись, да и так, по мелочи, и сейчас по кушерям валяется… шурфы все взрывчаткой завалили...
От проверяющего, через зеркало заднего вида, не улизнул момент, как крупный майор, мягко ткнул локтём в бок тощему капитану: мол: «языком меньше болтай!» А тот, уже был в образе, не умолкал:
— Если бы не этот любопытный солдат. Так бы может и не узнали. Такую бучу закружил салажонок… что тошно теперь всем! Вот и думай и гадай! Зачем сюда летят таким составом? Что хотят увидеть… посмотреть… не пойму?
— А что вы хотели товарищи… мать его… прямо на имя министра обороны письмо настрочила! Вот ком в обратную сторону и покатился… так всегда было, увы, — всегда будет!
4.
— Ничего, что определяем в этом домике? — спросил кряжистый, с короткой шеей, скуластый зампоснаб, подводя гостя к аккуратненькому, уютному с виду домику. — Под гостиницу определил командир.
— Приличный для этих мест… — а что?
— Здесь раньше жила охрана лагеря.
— О-о, как?.. Наоборот!.. Мне это интересно… Может, поковыряюсь, тоже что-нибудь интересное найду… — наигранно засмеялся гость в лицо ночи, нутру уже натопленного пристанища, с лёгким запахом отсыревшей гнили.
Оглядевшись, добавил:
— А смотрите-ка, какая печь мощная!
— Голландка! С такой в любой мороз без одеяла можно спать! Вы загляните, какая там топка… а колосники… Ребята на века делали!
— Сдаётся, мечтали ещё века её усердно топить! — Николай Осипович похлопал по округлому боку синюшно-серой печки. — Да не случилось!.. Не случилось ребятки-ястребки!.. Хватит… наваляли невинных душ с горками, — вздыхая, бурчал себе под нос приезжий, заглядывая в тёмные углы необычной избы, — с такими горками, что никому их во век не разгрести...
— Что, что вы сказали, товарищ подполковник?
— Да я говорю, добротно жили охраннички-стрелки… смотрю какие кровати, пол… а вот чёткие тени на побелке…
— А это от портретов… долго висели здесь… — располагайтесь!
— А вы случаем — не ягодник, грибник?
— Нам сейчас не до этого… а так можно!
— Да мне бы лукошко, ведёрко какое, я бы сам походил.
— Организуем!
5.
Военный сидел босиком на крыльце, дышал незнакомым ночным воздухом, курил, глядел на любопытные разноцветные звёзды, на чёрные хребты спящих сопок, таинственного перевала — угрюмый прогиб. Совсем ещё недавно, где-то там, в снег и дождь, трескучий мороз и жару, люди-человечки, иные, словно трупы, завёрнутые в лохмотья, из земли кайлом, ломом и лопатой, «выковыривали» тоннами золото, проклятую «дьявольскую кровь». Вперемешку с «уголовниками», «бытовиками», «политические», — «закабаленные» по 58, самой бесправной статье, «тянули» срок. Это, их, «врагов народа», как и его отца, независимо от параграфа и пункта, обзывала охрана и урки: — то «фашистами», то «рогатиками», то «чертями». Выжимая из них последние соки, как того требовал режим, и золотой металл, самый кровавый на планете.
Николай ежился от наступающего густого холода, продолжая невольно вспоминать слова матери, образно представлять сгорбившегося костлявого отца в холодных вонючих бараках, где печь жутко чадит, где духота, вонища, где крик, ругань, очередные разборки, выяснения. В тёмном углу, жующего днище грубого мешка из-под муки, коркой засохшего, где застыла «самородком» ржаная, нечаянно намокшая мука. Смеющегося, от цинги, уже полупустым мертвецким ртом, в лицо другу Гаку, нахваливая сытный продукт, вспоминая пончики любимой своей Аннушки.
Изливался бывший узник Гак, изрядно пьяным, плачущим — уже понимая: не много самому осталось. Выговаривался матери, так и не решившись открыться своим родным и близким. Как-то сказал ему отец, вдвоём ковыряющейся в помойке за бараками, в поиске застывших капустных листов: «…Знаете… а ведь бывало, бранился милейший Марк Аронович на свою хозяюшку, на свою тоненькую Анечку. Бывало, работаю, ваяю, думаю… а она тихонько дверочку откроет, и мило, так тихонько спросит: «Вот тебе Жилька… пончиков с вареньем испекла… тёпленькие ещё… попробуй хоть один, а?» А я, наброшусь словом, накричу… так, без злобы… за бока хватаюсь. Ей, свой, накормленный, ненавистный жир показываю. А она, стушуется, прощения попросит, мягонько дверцу закроет. Мне б, Маркоша… сейчас пред ней на колени стать, прощения попросить… и хоть бы один куснуть… — а то, жир куда-то делся! — а сам смеётся, двумя ладонями обхватывает свою талию, обтянутые кожей кости, замыкая круг пальцами.
6.
Было жарко натоплено. Крутилось тело. Разуму не спалось. Вглядываясь через чёрное окно, в качающийся огрызок золотистого месяца, застывшего на фоне грудастой сопки, средь спящих чумазых облаков, невольно оголялось прошлое. Бывший сиделец Гак, этот славный, добрый и редкостно одарённый человек, одержимый наукой, пользой для страны, уже чувствуя увядание жизненных сил, надумал ещё раз навестить жену своего верного друга, тайно приехать к матери. Хоть и подписку давал о неразглашении, а сделал опасный шаг, — появился в душной коммуналке. Уложив за ширму Танюшку, полушёпотом вели беседу два близких человека. За сильной водкой, нехитрой закуской, плача, бубнил, рассказывал внезапный гость, как было «там» на самом деле, не выпуская из рук засопливленный платочек.
Мать, взаимно, тоже промокала глаза, изредка трусливо открывая дверь, проверяя сон внучки и общий коридор. В забытье, давала какие-то спасительные таблетки сентиментальному старику от головы, слушая его подробную исповедь, стараясь всё запомнить, до времени — крепкой тайной сохранить. Ибо может когда-нибудь «потеплеет» в стране, и она, с божьей милостью протянет-поживёт, и тогда сын уже узнает непременно голую истину той «золотоносной» жизни.
Командировочному совсем не спалось. Перед глазами стояли, сидели — родные люди. Дочка Таня, рядом, пустой стул, уже без красавицы жены, «купившейся» на ухаживания дипломатического работника, его материальные соблазны, сытую заграницу. Всегда немногословная мать, ещё ходячая, настойчиво «терзающая» пыльную библиотеку, в сильных очках зависающая над очередным переводом, с латыни на русский, чтобы дополнительно заработать, с обязательным — стаканом чая, в дорогом подстаканнике. Когда-то, в далёкой молодости, трагически потерявшая первого мужа, Осипа, перспективного сотрудника ГПУ, кровного отца Николая. Смутно помнил красивого форменного человека Николай, фамилия которого теперь незримо помогает ему по жизни. Ведь тот начинал когда-то с самим Дзержинским.
Добротно обставленная родительская квартира, кабинет архитектора-скульптора, насыщенно-богатая библиотека справа, крикливый сквернословец попугай Зямка в клетке слева. Модели архитектурных творений на специальном столе… и частые гости в доме, с какими-то тубусами, макетами, чертежами. В той комнатёнке смех, гогот, анекдоты, диспуты, перерастающие в споры, сигаретный дым, и попугая — вдруг внезапная ругань, отчего гости заходится от смеха. Птицу этому научил за месяц неувядающий старичок Леонид Борисович, неудовлетворённый художник, зато какой бабник, оставаясь за хозяина, когда все уезжали на лечебные солёные озера Крыма, лечить дыхание отца. «Ничего этого уже нет… словно всё было сон, галлюцинация…» — сон постепенно прибирал к себе уставшего военного, обещая тому восстановление организма, новые силы для завтра.
7.
Только утром, в самый рассвет, офицер увидел, с возвышенности, всю мрачную картину угрюмой изуродованной местности, золотоносно-кладбищенского края. На возвышенности, десять аккуратненьких избёнок, — это и есть бывшее жилье охраны лагеря. Теперь там живут другие семьи, наверное, более счастливые. В голове, в памяти заученно примеряет к местности точный рисунок бывшего лагерника Гака. Значит, там, за поворотом на равнине, стояли деревянные бараки тридцать деревянных душ, с земляными полами, их, сказали — уже нет, только сгоревшие пеньки – как память. Рядом были нарисованы семь палаток из фанеры. Их тоже разобрали, возможно, сожгли... А-а! А там УРБ (учётно-распределительное бюро)… где отцу несколько раз напомнили: «Отныне твоя фамилия звучит - В-50» Недалеко столовая, там вроде клуб… еще дальше мастерские.
Человек спускался вниз, изучая местность, в памяти сличал рисунок. Полукривые столбы с колючкой, и хилый поредевший лес вокруг, какие-то разбитые механизмы в котловане, тросы залитые бетоном… куски рельс, остовы подъёмного механизма. В низине строительная часть… дымные трубы… из крупного бревна — мощные особые бараки, теперь уже солдатские казармы, из-за которых такой «сыр бор разбор» закрутился. Техника под чистым небом, и современные люди-военные, как чёрные букашки-муравьи… вышки по периметру… и грустной позолоченной осени, прощальные печальные тона…
Подполковник крутит головой, разворачивается, глазами видит возвышенность. Уродливо щербатую, плешиво серую сопку, где нет совсем больших деревьев, где одни камни, лохматые кусты, совсем не так как на рисунке покойного учёного. Вглядывается, удивляется, понимает: «вот то лагерное кладбище… где безымянных захоронений возможно тысячи, где на скале – породе, покоится его родной человек, точное место захоронения которого, отражённо жирно-выделенным крестом.
8.
«Надо на завтрак идти, начинать работу, временно, двойную жизнь. На лицо, маску довольного гражданина советского союза, офицера», — думает законопослушный гражданин, окончательно спускаясь по выбитым в камне ступенькам вниз. А вон там, на краю городка, невдалеке «Ильич» одиноко сидит серой глыбой, несуразно смотрит в пустоту, вроде как общается с кем-то… только этот «кем-то» безжалостно зубилом в крошку выщерблен, выбит, отбит. Рядом с «несчастным» детские качельки, лавочки, и макет пузатого чучела американского солдата. В его грудь из соломы воткнуто две детские игрушечные винтовки, штыками прямо по самый упор.
Плоское местное солнце, продырявив небесную синеву, яркой дыркой судорожно набирало высоту, видно ещё никак не привыкнув к новому времени, порядкам, свободе, надеждам, всё больше насыщая щёки жаром, добротой. По дороге, угрюмые солдаты с ломами, с лопатами встречались, честь отдавали, в след шушукались, иногда спорили, глядя на незнакомые петлицы и эмблем округлые черты.
9.
— Если не возражаете, товарищ полковник, я после работы, из чистого любопытства похожу по части, так сказать по былым местам, поглазею. Всё ж… история! Мы были там… они здесь! (Николай мимолётно улыбнулся)
— Да! Да! Пожалуйста! Я вызову Захарченко… он вас поводит!
— Да что вы! Я сам! Зачем людей от работы отвлекать!
Резкий, хмурый, гладко выбритый командир части привстал из-за стола, с войны прихрамывая, направился к окну, глянул на свою активную часть, потрогал орденскую планку на груди, «похрюкал» простуженным носом, сухими, некрасивыми губами, кашлянул в кулак. Не поворачиваясь к гостю, ровно сказал:
— Я думаю, Николай Осипович, вы знаете, что у нас за знаки на лысой сопке заходить запрещается!
— Да! Видел! Видел!
— Как и фотографировать эти «красоты», не рекомендуется, как и зарисовывать! Да что я говорю… всё вы уже видели сами!
Командир объекта, прильнул к окну, смиренно затих, повернулся к Раменскому, взялся за сердце. И тот увидел в глазах местного начальника, уважаемого фронтовика, столько усталости, груза ответственности. Полковник закинул крепкие ручища на стекло рамы, вздохнул:
— Плодотворного вам дня. Да-а! Вертолётная площадка уже давно готова, не переживайте! Вы говорят, собирать ягоды любите?
— Да! Детство у бабушки провёл… приучила! — вновь кривит душой подполковник, слегка накинув алой краски на кончики ушей, уже понимая: «донесли!» — Может, составите компанию! (дополнил — понимая, что лишнее брякнул… ну, что уж… сорвалось!)
— Я тоже люблю… но вы же видите, что творится! Я ведь по роду деревенский… Это уже в крови, под кожей… вот сдам объект, уйду на покой… тогда уже нарадуюсь…
Где-то рядом, на производственной выемке, мощно прогремело... содрогнулся штабной пол под ногами военных.
— Это мои… на «кривом», скалу рванули… Браво, Михалыч!
— А в стороне, в палатках, у речки, кто живёт? — спросил подполковник, уже выходя из кабинета.
— Это специалисты из конторы ПГУ. Они только как два месяца там стали… сами по себе живут… пусть… за перевалом снуют.
— Да я, в общем-то… хотел пройти к воде, глянуть на дно… посмотреть на «самого»
— А что ему?.. глыбами разбросан… голова у знака… глазами в камни.
Пройдёте… увидите сами… (полковник устало позевает, приглаживает зачёсанную макушку)
10.
Николай знал, что в этих краях, люди из Первого Главного управления, проводят ревизию и экспертизы ранее разведанных месторождений стратегического сырья. Ещё на памяти было страшное «Красноярское дело геологов», сразу на память, сбросив образ Шестаковой А.Ф. Той, рьяной работницы газеты «ПРАВДА», по запискам которой, в ЦК было оно организовано, в результате чего шесть невинных учёных академиков погибли в Сталинских застенках.
Зная правду об отце, зашёл в медицинский пункт, бывший лекпункт. Сохранился общий вид, обновлён краской, должно только таблички поменялись. Персонал засуетился, дружелюбно принялся мерить давление, от головной боли предлагая порошок. Её не было, пришлось схитрить, запить пустой рот, слегка скривиться, расположить к себе уже в возрасте, усатого капитана.
Подполковнику надо было прикинуться наивным, бесхитростным простачком, дабы узнать у врача, сохранились ли какие старые книги-регистрации учёта больных. Ему как «канцелярской крысе», ой, как хотелось поглядеть, как во времена «культа личности» — вёлся приём и учёт больных.
— Перед нами здесь работали люди… и, увы, всё подчистили! А что не успели… наш первый десант разжигал ими печки.
— А можете мне показать палаты. Я думаю, здесь так же всё блюдётся…
— Да… проходите! Вот у нас здесь лазарет… здесь перевязочная, а там мой закуток, левее — опечатанная аптека.
Подполковник вспомнил матери плачущий образ, в трясущейся руке измятый грязный листок-реликвию, с набросками Гака, со схемами административных, жилых и производственных объектов, с номерами, со сторонами света на щетинистой сопке, где по периметру, кроваво-синей извилистой полосой мчится река.
Прижимая ком в горле, не снимая маски равнодушного человека, вспомнил цифру «два», она должна была быть «угловая».
— А в угловой у вас, что?
— Тоже палата… но там пусто… там ещё не разобранное оборудование.
— Всё равно… разрешите товарищ капитан взглянуть.
Тот, молча, теребит связку ключей, недовольными руками открывает нараспашку, сразу раскрывая перед старшим офицером огромный карандашный рисунок. Он на тускло побеленной известью стене предстал, историей застыл, в глаза подполковнику явным стрессом ввалился. У проверяющего подпрыгнуло сердце, об грудину слева ударилось, слезливо застыло.
Он глянул, сжал зубы, понимая: надо что-то говорить, дабы себя не выдать, мимикой не поплыть.
— О-о! Какой шедевр! Не ожидал «это» увидеть, здесь!.. Какая лесная сказка… скала… и образ генералиссимуса на ней. Слышал!.. Слышал!.. А-а, правда, товарищ капитан, говорят, что когда солнце подымалось, этот скальный барельеф начинал излучать невероятные краски. Волосы одним цветом, усы другим… френч третьим. А когда уходило солнце, он уже был совсем иным… вроде уже серым… невероятно, скажите?..
— Я его не видел. До меня скалу взорвали, снесли! — сухо ответил медик.
— И огромные буквы тоже… до одной? Как говорили, там вроде было: «Слава товарищу Сталину, гению человечества!»
— Неправильно, товарищ подполковник! Там «товарища» не было. Просто: «Слава Сталину, гению всего человечества».
— А-а… забыл… точно — ещё «всего»
Проверяющий ищет платочек. Трёт отсыревшую шею, потом влажный лоб, скрупулёзно обшаривая глазами каждый сантиметр красочного рисунка. Особо разглядывает макушки сопок. Гак говорил: «там надпись была!» Да!.. Точно!.. Грязно закрашена… не в тон.
— Вы видели сами? — «простачком» спросил Николай Осипович, трогая пальцами работу отца. Заглянув в правый угол, отодвинув ящик, увидел знакомый автограф: «Жил» и хвостик-закорючка вверх. Это было знаменитое его «Й». Подполковник, выдерживая хладнокровие, потрогал голову, обрадовался, сказал:
— Смотрите-ка, какой сильный порошок!.. Надо же… уже и не болит! А рисунок-то… истинно шедевр!
— Поэтому и не закрасил! Хотя… приказали!.. — сухо буркнул сухой, усатый медик, оживляя раскрасневшиеся краюшки ноздрей, пряча глаза в сторону.
— А вы не знаете… ну, всякое бывает в жизни… кто этот (наклоняется, вроде чуть близорук, присматривается) — этот «Жил…»
— Ну, откуда нам знать? Может Жиляк, может Жилейкин… или какой-нибудь Жилин…
— Возможно… возможно! А может Жилябин… поди узнай теперь. Вы товарищ капитан не расстраивайтесь. Это наш только с вами разговор. Слово коммуниста!
Капитан вскользь усмехнулся, вроде хотел что-то сказать… но не стал.
— Вы поступили по зову сердца. Возможно, это ваял, один из тех, кто сейчас уже явно реабилитирован — как невинно осуждённый, у кого уже и родных возможно не осталось.
Старший офицер, медленно направился к выходу. Остановился, на память вспомнил точные наброски. С пустой, совсем не к месту, улыбкой спросил:
— А здесь… возможно, в этом углу стояла кровать. Да? (показывает рукой)
— Так точно! Мы её вынесли в «четвёртую». Здесь пол прогнил… крысы проели…
«На ней лежал и умирал мой отец, покрывшись жутким фурункулёзом, которому требовалось переливание крови. Как многие уже — «доходной», «контрик», «фитиль», «фашист», «нулевой»… из последних сил дорисовывая настенный шедевр. Чувствуя, что уже «всё», он позовёт к себе друга. Гак покормит его из ложечки, поможет приподняться, чтобы написать над центральным усатым образом страшные слова, и опустится на свою последнюю в жизни кровать…».
Выло, прося свободы, воздуха офицерское сердце. Хотелось крикнуть на весь лесисто-каменный распадок, застывшие сталинские рудники, во всё горло проорать: «СУКИ!» — сразу на колени пасть! За этот прогнивший угол взяться, простонать. Как матушка старушка разрыдаться, когда в её тесную коммуналку, при всех любопытных ротозеях на тесной кухне, на глазах местной «стукачки», по кличке «писательница», первый раз ввалились освобожденные выжившие «кости» Гака Марка Ароновича.
Скромного учёного, отца — истинного друга, еврея, интеллигента — вежливого до невозможности. Единомышленники — всеми фибрами души отторгающие лагерную заповедь, для многих з/к, закон: «Ты сдохни сегодня, а я завтра!» Уже окончательно редкозубого, в замызганном пальтишке, в шапке, с дыркой в правом ухе, в стоптанных ботинках, где вместо шнурков, обувку держала тесьма из-под тряпичных пакетиков от рудного сырья. С какой-то безобразной котомкой через сухую ручку, в которой, за «хитрой» подкладочкой хранилась ценная бумажка-лист от цементного мешка! Исторически бесценны были на ней схемы исправительно трудового лагеря, расположение последнего скалистого приюта усопших, условные обозначения, цифры, пятна: от людской крови, пота, крохотных тел раздавленных комаров и мошки.
Уже не боясь ничего в жизни, уже готовясь к встрече с самим Господом на небесах, накарябает слова на стеночке отец, над своим последним произведением, эпохальным барельефом. Которые, тотчас, судорожно-трусливо, замалюет йодом, зелёнкой — лекпом - заключённый, такой же «политический», — свой. Слёзно попросит Гака никому не рассказывать за допущенную оплошность, за чужие внезапные буквы на стене, за их страшный смысл.
Лекарю оставался год. У него семья, многие дети… он на хорошем счету у заключённых, у начальства. Сдержит слово учёный человек, только Анне Аверьяновне, единственной, через года расскажет, по привычке шёпотом поведает, приблизившись, в самое ухо уронит: «Гореть тебе в АДУ, за содеянное!» От услышанного, в испуге вспыхнет глазами женщина, «закрестится», трусливо оборачиваясь: «ой, кабы никто не услышал!»
11.
«Мамочка!.. Родная!.. Тебе докладываю…» — катились скупые слёзы по щекам исхудавшего офицера. Человек курил на кровати, окутывая избёнку дымом дешёвых папирос. «Вот видишь… увидел последнюю работу твоего верного Жилинского! Твоего юморного весельчака, мужа, Семёна… которого ты почему-то всегда звала, то «Жилька», то, «Семион». Умирая, ты уже знала родная, что твой наивно-гордый муж, талантливый архитектор, не крепкий в бытовом плане, отказался ваять на роковой скале усатый образ «Отца всех народов… гения всего человечества», только согласившись набросать эскиз проекта» Отказался, хотя знал: по окончанию работ – обещали непременное скорое освобождение. Не пошёл на сделку с совестью, как тот, — другой, которого не отпустили, но «скостили» срок. Скальный барельеф, высеченный между двумя сопками, нависающий над дорогой, по которой гоняли заключённых на рудники, где нашёл свою смерть несчастный коминтерновец, поляк-помощник, сорвавшись вниз с «лесов». Скальный барельеф, за три дня до смерти, перенесённый тремя цветными карандашами на всю стену своей последней жизненной палаты, с накарябанным эпиграфом на века.
12.
Поработав в штабе, Раменский вышел на воздух, на плац. Он знал: на местах всегда любят незаметных проверяющих. Тех, кто не мешает работать, нытьём, придирками докучать. И поэтому, «натянув» на лицо улыбку благодушия и радости жизни, поднял хворостину, и, отбивая по хромовому сапогу ритмы, раскрепощённой походкой устремился к речке. Не выпуская из виду небо, искоса поглядывал на недалёкую лысую сопку, у её подножья, частые знаки-аншлаги, с указанием: «проход на сопку запрещён!», в очередной раз, ломая мозг, как выполнить главную миссию, ради чего столько времени вымащивал дорожку сюда.
За спиной внезапно рявкнул старший… испугав расслабленного военного. На плацу строгость, развод, карабины за спинами, чёткие команды, гордый строй. Раменский, невольно остановился, представил серо-грязную «заключённую» массу. Застывший, безропотный строй — от вахты до самой пекарни. Как вспоминал бывший зэ-ка, Гак: «Снегу кругом… белый, искрящийся… Вышки… вооружённые «попки» укутанные в дохи, полушубки, не спускают глаз с очередного дикого спектакля. В сторонке оркестр застыл… мёрзнет, команды ждёт. Хилый отец стоит, еле на ногах держится, от голода, от холода, от недосыпа, от усталости. Все слушают сытого начальника. Полковник в белом полушубке, рядом жена в таком же, с овчаркой на поводке, кругом краснолицые, сытые автоматчики… преобладают татары и азиаты. Ударила музыка, громкие слова: — Становись! Стройсь! Взяться под руки! Первая пятёрка — вперёд! Гав! Гав! Гав! Вторая пятёрка: Гав! Гав! Гав! — швыряя густые слюни на мороз, на снег разрываются натренированные на долгую и мучительную смерть зэ-ка, откормленные псы.
Самая злобная тварь у жены начальника лагеря, она её сама на «врагов народа» «натаскала». Девица моложе мужа на 20 лет. Она красива… она богата… у неё свои теплицы, у неё овощи, грядки, цветы… там диковинные куры, яйца несут, по утрам расхаживают за забором в живописном месте уютного распадка, рядом с ручьём, в отдельном «поместье» начальника лагеря.
Там неутомимыми болванчиками-зэками два китайка ночами и днями обеспечивают их витаминами, чистым глаженым бельём, теплом в морозы. За место подобострастно держаться, во всем стараясь угодить, лишь бы на «кайло», на «золото» не попасть.
— Третья пошла! Гав! Гав! Звучит марш. Уже от надрыва хрипло лают овчарки, быстро, почти бегом выходят пятёрки, пятёрки, пятёрки. Там, сгорбившийся, с землянисто серым лицом отец, за кого-то держится, возможно, Бога просит, чтобы рядом «лесной братец» из Прибалтики не спешил. А может, бывший военный, — орденоносец, обгоревший танкист-хохол попридержал ход, не уронил доходягу. Справа от ворот, чтобы все видели, — два очередных трупа. С густыми жжёными цепочками автоматных, — в упор — дырок на груди, животе, лице. Поверх — фанерная дощечка, на которой, художником зэка, написано: «Это будет с каждым, кто совершит попытку к побегу!» А за воротами, конвой навечно заученно, горло дерёт:
— Бригада, предупреждаю! При попытке к побегу, за невыполнение требований конвоя в пути следования и на объекте работ, конвой применяет оружие! (вставляется сочно-скабрезный мат, сплёвывание густой слюны на белый-белый, пушистый снег) — Поэтому, шаг влево, шаг вправо считается побегом! Следуй вперёд!..
13.
У подножья другой сопки, дремали четыре большие палатки, у военных строителей, под названием — «Ситцевый городок». Редкие люди суетливо двигались, вьючили трёх лошадей, видно готовясь в дальний путь. Закрепив ящики на бока, геологи, жалея коней, потянулись пешком в лесную тёмную затишь. За ними, молча, посеменила лайка.
Раменский решил сократить расстояние, по-молодецки спрыгнуть с обрыва. Спрыгнул, да неудачно приземлился, кубарем вниз покатился, за коренья и сучья галифе зацепился, сразу широко порвав штанину. Матерился, летел, вдобавок, подбородок искарябал, полу шинели распорол. В боль сбил колено, на душу напуская кошек. Они уж не жалея, драли сознание: «В каком виде завтра генерала встречу… что скажу?»
К Николаю прытко подбежал худобокий пёс, уши навострил, пару раз огрызнулся, без зла любопытно застыл. Трусливо застыл и подполковник, как вдруг сверху, где он только что стоял, крикнули:
— Азимут! Азимут! Ко мне!.. Фу!.. Чужие!.. О-о! Так вы хорошо «погладили» собой пригорок… вижу-вижу…
Женщина легко, сноровисто, с опытом прыгает по камням, серпантином преодолевает спуск.
— Здравствуйте! Ну, вы чудак!.. А ещё такие звёзды… а как мальчишка! Кость хоть цела?.. А-а!.. Это ерунда!.. Домой… переоденетесь, жена зашьёт… (рассматривает одёжку) — а впрочем, это уже утиль!
Раменский «зализывает» раны, сетует на особый случай. Молодая, сочувственно шмыгает носом, спрашивает дополнительно, зачем здесь появился. Рядом, другом — стоит её Азимут, не сводит с незнакомца глаз, готовый защитить свою верную хозяйку.
— Да вот, хотел на «самого» в реке посмотреть… да не повезло...
— Да здесь рядом совсем… пойдёмте, провожу. А-а!.. Вам больно идти…
Белокурая приятная женщина с пояса лихо выхватывает нож, начинает с «падёнки» творить трость. — Прямо как аптечная! — усмехается, протягивает военному — клюку. — А потом к нам завернём, я попробую зашить, чуточку ситуацию выпрямить (смеётся, глядя на разбитую коленку) не глядя, легко вбрасывая нож в ножны.
14.
Рядом с берегом топографический знак, внизу река, самое глубокое место. На обрыве стоят двое.
— Какая жуть! — сказал он, разглядывая на дне, серую гранитную голову, ещё «вчера», для всех не свергаемого идола! Самую «мудрую» и «умную» его часть. И, правда: усами и глазами в камни, мясистой, короткой шеей к волнам, к обрыву, к ним.
— Сначала, говорили ваши, хотел полковник Штукин зарыть его глубоко. За ночь передумал. Рыкнул на разводе: «Рабы выроют! Будем топить… сначала, на куски его мелкие взрывчаткой разобьём!»
Женщина засмеялась, вновь трогая нож на боку, прыгая с камня на камень.
— Что самое интересное, говорили: хоть и бумага уже была, а месяц боялся притрагиваться. Всё оттягивал… Фронтовик, четыре ордена, весь израненный, вдовец… знает жизнь. Не мог до последнего поверить, что «Всё!» Говорили… пил!.. ждал!.. А чего?.. А ведь и умер-то прилично уже годков…
— Как странно! Вы здесь… они там! Разные совсем организации, задачи тоже — а вы о всех, всё знаете! Вы, явно шпионка?.. — сказал, тотчас, вдогонку улыбнулся, вглядываясь в тёплые глаза смелой таёжницы. — Больше меня знаете... — как это понимать, а?
(щурится, не снимая с лица испытывающей улыбки, с чужих глаз крючка)
— Вы товарищ, здесь два дня… а я два месяца! И мы у них продукты получаем, и кино ходим смотреть по субботам. Так что… ой! Мимо ворот!
— А у вас, где стояли? — подполковник, качнув лицом в сторону её выцветших палаток.
— Только в управлении, перед входом, из стали… а ещё на базе ГРП… у руководителя из бронзы на сейфе… а так, в основном в каждом кабинете портреты, маленькие бюсты, не говоря о календарях и планах заданиях. Ну, а что?.. Культ он и есть культ?.. Или вы до сих пор не согласны товарищ подполковник?
Уже геолог прищурила глазки, пытаясь на ходу прочесть мысли в офицерской голове.
«Всё дело в нас… а не в нём! Мы создали этот культ! Мы трусливо в ладоши хлопали! За каждым его словом слюни умиления подтирали, думая, что он «царь» и «бог»… а он, вот, там, на дне лежит. И, всё, что было вчера таким незыблемым, и важным — оказывается тлен, самообман, иллюзия. Каменное водянистое дно, со слюнями из слизистой травы, и пиявками на ушах!» — думал про себя военный человек, — вспоминая дно, вышагивая метры расстояний, стараясь не отстать от активной женщины, с острым ножиком на её округлом уверенном боку.
Думал так, а по-военному ответил, как рубанул:
— Партия сказала культ! Значит — культ! Теперь мы должны свою жизнь строить с учётом прошлых ошибок и просчётов.
15.
Где-то далеко, в распадке, с эхом, прогремели два карабинных выстрела.
— Это, наверное, наши… Может лося встретили… а может изюбра, — отрывая нитку от иголки зубами, — сказала геолог.
— А вы истинно мастерица! В таёжных условиях так чудно зашить! Я восхищён, правда. Вы явно хозяйка от природы!.. Как это важно в семейной жизни… — вдруг «наболевшим» вылетело из военного, вспомнившего свою прошлую «женатую» жизнь.
Раменский плавно трогает её ручку, подносит к губам, целует. Девушка тушуется слегка, трясёт коленочкой, чуть на цыпочках поднявшись, начинает что-то милое лопотать: она на охране лагеря осталась, и работы ещё невпроворот, а ей так не хочется сегодня ничего делать. Ей всего-то 36 лет… и она уже была замужем… и сын у бабушке в Благовещенске… уже большой… возможно от рук отбился… редко пишет. А ещё, она любит очень танцы… только вот… (по разноцветной «зелёнке» разводит руками)
«Надо же… а выглядит намного старше! Ломовая ручная работа и отсутствие удобств, сказываются. Жалко… вроде без «двойного дна», женщина… а впрочем, кто его знает…»
На двоих развели костёр, обработали раны, забинтовали. Разогрели тушёнку, нарезали хлеба, наконец-то назвались. Развалившись у костра, радист, специалист недр земли, поведала о своей нелёгкой жизни, о перспективах, ни слова не уронив о работе, как бы подталкивая гостя, к взаимной откровенности.
Раменский ничего не открывал из своей книги жизни… ни одну страничку! Болтая о пустом, много шутил, вспоминая, как добирался. С важной делегаткой ВДНХ, колхозницей — рядом в салоне самолёта летел, слушал её восторженный «трёп», понимая тоску по родным, деткам. Рассказал, как с картёжниками в одном купе ехал, постоянно им проигрывая. Не забыл и горку, с которой летел, побился, — «её», Пашу, встретил, — по специфики работы, понимая: на этом важном для страны стратегическом объекте, «своих» ушей и глаз, как тех щук в дальнем карьере.
«Миленькое создание!.. Видно давно тебе никто не дарил искренних комплементов. Сдаётся, и таёжная жизнь порядком поднадоела. А так хочется слабой женщиной чуточку побыть… под «духовой» на танцах покружить, по проспекту на каблучках пройти, удачно замуж выйти. Вот она — небольшая, светленькая, с ладной фигуркой — специалистка по рудам, сидит перед ним в шароварах, на бревне, огрубевшие руки не знает куда деть, уже забыв, куда иглу пустую воткнула»
«Эх! Паша! Пашенька! Личико – милашка!» — махал рукой своей помощнице человек, отдаляясь от скучных её палаток. Она стояла на самом высоком камне и посылала ему воздушные поцелуи, что-то ещё кричала. У ног её лежал Азимут, и вроде уже дремал, лениво шевеля ушами. В тайге слышно нудно работали буровые механизмы, периодически сотрясая землю раскатистыми взрывами, подымая над тайгой грибовидные клубы из пыли и скальных пород.
Он был уже далеко, хромал, опираясь на её кривой подарок. А она всё стояла и смотрела ему в след. И было что-то в этом из картин раннего Васнецова.
16.
Непривычно застрекотало небо. На каменную площадку опускался Ми-1, обдувая встречающих напором холодного «мусорно-пыльного» воздуха.
В крепком клубе стояла тишина. Вошёл генерал-лейтенант. За ним свита.
— Товарищи офицеры! — чётко рубанул командир части, полковник Штукин.
Все дружно встали.
— Товарищи офицеры! — по обыкновению, пробасил высокий начальник политотдела, откладывая в сторону папку, перед собой раскладывая листы, оседая.
— Товарищи офицеры! — вновь скомандовал командир.
Все сели. Генерал коротенько прошёлся по состоянию жилищного фонда семей, по столовой, по обеспечению довольствием, состоянию ленинских комнат, подготовке к зиме. Ни разу не затронув вопросов по производству, ради чего эта специфическая часть была брошена в эту «дичь».
— И так, товарищи! Всё что случилось… это всё от безделья солдат! Боец, обременённый работой по горло… ему некогда ручонки в разные щели совать. Кто не знает, напомню: 6 июля, рядовой Спицын И.К. находясь в наряде по роте, от безделья стал ковырять штык-ножом между брёвнами сруба. И на свою беду извлёк из мхов записочку. Так сказать… приветом нам аж из самого 38 года. Поймав луч света любопытными глазками, прочёл. А там вы знаете: «такой-то такой… за такое и такое сижу, «лямку» тяну… да не за что… да по решению жестокой «тройки» … и ещё много чего, от чего у солдатика коротенькие волосики дыбом стали! А ведь вы товарищи военные, бумагами нас обложили: Работа проведена, всё и вся устранено! Очищено! Следов не осталось! Сравняли, зарыли, сожгли, увезли… ну вроде всё! Ан, нет! Оказывается этих жалостливых «писулек»… когда порыли! Ну, а дальше знаете! Солдатик за химический карандаш, за листок, и мамке в Ленинград, нашу колыбель революции: «Мол, мамочка, оказывается… я служу, и сплю… возможно на кроватке бывшего врага народа или английского шпиона, а может самого злобного кулака, рецидивиста, не исключено — троцкиста или жирного попа…» Ну, в общем поехало и пошло!
Докладчик вдруг замолкает, начинает наливаться круглым лицом. Судорожно, быстро спешит в карман, но не успевает за платком. Громко чихает, тряпкой елозит нос, говорит:
— Это пыль! (трёт пальцем по столу, вглядывается в кривой палец)
Командир спокоен как береговая гаубичная батарея, как и рядом с ним офицеры. Только один засуетился задницей и лицом, тот, кто готовил помещение, из «политических», местных, — своих.
Генерал ничего не сказал, видно «её» не нашёл, и продолжил дальше:
— Так вот, товарищи офицеры, Министр жёстко отреагировал! Ждёт от нас, ваших решений, с учётом специфики объекта и поставленных задач.
— И зимы на носу! — сухо выдал командир-фронтовик, не ломая взгляда на президиум, не вставая с места.
— Прошу не вязнуть в болоте обсуждений. Прошу высказываться каждого, что думает. Я сразу скажу… я за то, чтобы отвлечь некоторые силы от главного объекта и раскатать по брёвнышку все шесть бараков старого режима, чтобы духа не осталось от прошлого.
— Бараки были при тех! А у нас — казармы! — вновь сухо изрёк Штукин, не убирая глаз с обрюзгшего генерала.
— Пустить их на тёплый автопарк, склады, — продолжал генерал, вроде как, не реагируя на выкрики командира. — А сюда из Новосибирска передадут сборно-щитовые типовые казармы. До морозов они должны уже стоять. Я уже разговаривал с Семёновым Василием Степановичем… он готов организовать шесть комплектов… (замолчал, сбросил на стол фуражку, погладил пуховую лысину)
— С командира и начнём!
Штукин встал, однозначно выразился: «Ничего уже не трогать! Отлаженный механизм жизнедеятельности не нарушать! На носу морозы, и за 60-т, и бывают долго! Все эти жиденькие «сборняшки», не спасут от морозов! Солдат будет мёрзнуть, какой с него работник, какой план!? И вообще давайте прекращать, методами прошлого деятеля править, всё кляня и ломая, что было хорошего раньше. Это не умно, это не экономично, со всех сторон неправильно!»
Генерал, молчаливо, что-то записывал. Глядя на него, его помощники тоже заспешили марать бумагу.
Чем больше говорил командир, тем сочнее багровел московский начальник.
Потом говорили другие «политические» работники, хором поддержав план генерала, всё равно — оставив себя в меньшинстве.
— Ну, а вы товарищ «раненный»… выразите свои мысли, мнение. Вы больше нас здесь… присмотрелись… поняли, что почем?
— Я полностью поддерживаю коммуниста, Штукина Егора Фёдоровича, — спокойно ответил Раменский. — Я с солдатами общался, перспективу слома им рисовал. Они однозначно — против, несмотря на страшное «прошлое». На командира части, партией и правительством возложена важная государственная задача. Мы не вправе мешать, а тем более вмешиваться в отлаженный уже процесс работ. Лично считаю, что солдата Спицына надо перевести служить в Ленинград, ближе к родной мамочке. В след ей, направить ещё благодарственное письмо, что чуткого и сознательного защитника воспитала. Думаю, это очень умно будет и убедительно! Он уедет, а жизнь будет продолжаться в нужном ключе. У меня всё! Весь зал обнадёживающе зааплодировал, постепенно стих. Начались окончательные прения.
17.
В квартире командира пьют водку два офицера. В галифе, с подтяжками через не молодые уже плечи, в майках, с небогатой закуской на столе, с хриплой пластинкой на патефоне:
…Гостинцы-прянички для милой Танечки,
От друга Ванечки медовый дар!
Отведав пряничка, узнает Танечка
Что в сердце Ванечки горит пожар.
После сегодняшнего судьбоносного схода, командир благодарен Раменскому за такую ценную поддержку, за их общую победу! Штукин, понимает: это мужика поступок, настоящего офицера, коммуниста! Против «центрального» генерала пойти — не каждый отважится «буксануть!». Тем более «политического», самого «весомого» на слово, на ответное беспощадное действо. Поэтому, эмоциям, языкам дают волю, с клятвой вроде уже как друзья навек.
Хоть и рюмкой уже спаяны, и обещаниями, а Раменский не решается просить разрешения проникнуть на «лысо-стриженую» сопку. Хоть и пьяно, но знал, получая разрешения, может подвергнуть себя крупному риску, неприятностям, мгновенным, скрытым проверкам. Оказывается сколько тихих, скрытных недругов в части у командира, может уже и у него. Хоть и мозг уже купался в мутных градусах, проверяющий понимал, он должен сам, тайком проникнуть туда, не подвязывая к этому старого осторожного фронтовика.
Уже уходя, накидывая заштопанную шинель, Раменский был остановлен командиром. Мутно глянул в центр глаз, ощёрил жёлтые зубы, вроде усмехнулся, глянув на ровненькие стяжки «израненной» шинели.
— Так ты говоришь, с горы рухнул… Н-да… вопросик!..
Николай сделался серьёзным. Тот трогает его плечи, пьяно морщит лоб, уже в улыбке кривит уголки синюшных губ:
— Ты, Коль… не подумай! Я-то верю! Но есть один… кто не верит!
— Мой… местный… у него работа такая, никому не верить! В столовой… мимолётом интересовался… Совет мой тебе, товарищ Раменский Коля… не рисуйся во всех концах моих владений… везде глаза… везде уши… ты понимаешь меня. Ты же понимаешь, на каком объекте находишься. Ты не улыбайся… вроде даль, тайга… никого… ну медведи… норки… сойки… вороны… кукушки-бля...ушки… (с икотой, улыбается) От усталости оседает на табурет, вскидывает лицо кверху, тыкает пальцем в серый потолок: — Но-но… говорят… как мы здесь появились, уже через два дня, голос Америки передал: военные поселились в бывшем лагере! Вот как Коль? Так что кумекай… думай. Не спрашивай ни у кого ничего лишнего. Зачем тебе неприятный хвост в твою контору… ведь культ, культом, а система… методы сглаза и «окольцовывания» те же остались… Понимаешь… поэтому тихо! Тсс!
(командира видно мутит, он сопит, прикрывает пятернёй рот, ждёт дальнейшую реакцию организма, но обманывается…) — Ходил сегодня за ягодой… и пустым говорят, пришёл… так жменька… что там… за «кривуном» не растёт? — хозяин держит гостя на пристальной сцепке, кривясь, ответа ожидая…
«…Выходил из леса… кто же встретился… вспоминай!» — лихорадочно прыгали мысли в пьяной голове Николая. «А-а!.. Эта полноватая… с цепкими чёрными глазками — красотка. С дочкой шла… Точно… офицерская жена. Любезно стрекотала… глазками по сторонам бегала, его ими вроде как обшаривала, обыскивала, не забыв в корзину глянуть»
— Плохо!.. Сколько было… то, и собрал! — не тушуясь, спокойно ответил гость, спасительно вываливаясь на свежий воздух. Выпадая из убогого холостяцкого жилища, — с благодарностью, на душе, удаляясь от «предупреждения», от правильного мужика, — хозяина тайги, командира. А в спину, с пластинки всё голосил и голосил Константин Сокольский:
«…Нет лучше Танюши, красавицы нашей!
Все парни о том говорят
Она для Ванечки всех девчат краше,
Ласкает его Танин взгляд…»
18.
Проводив комиссию, вертолёт, Николай Осипович, выйдя из столовой, накидывая шинель, обнаружил в кармане крохотный листок. Развернул в коридоре штаба, и увидел безобразно кривые, специально изуродованные буквы, слова: «На 23 километре живёт старик, смотритель линий связи. Он знает урожайные места брусничника и лимонника. Доброжелатель»
«Что ж «доброжелатель» – человече, ты не подошёл и не сказал… а инкогнито, трусливо — писулькой сообщаешь?» — подумал военный, уже реально чувствуя, как «запульсировало» проклятое давление в висках, подымая цифры по шкале виртуального манометра, неприятным грузом наваливая головную боль.
По делу обходя часть, остановился у давно разрушенного здания, его остаточных сгоревших пеньков фундамента. Хорошо проецируя точный рисунок на местности, представил, угрюмое холодное помещение. Здесь была лагерная тюрьма, здесь стоял РУР (рота усиленного режима) Здесь окончательно и уже бесповоротно подорвалось здоровье отца, попавшего сюда в самые морозы на две недели… за пустяк… за смелый ответ самому «куму». Где ни одеял, ни матрасов, и дров, хватающих на какие-то часы ночью. Чтобы не окоченеть, несчастные, друг к другу жались, рвали свои фуфайки и потихоньку полили, чтобы дыхнуть тёплого воздуха, на тлеющий фитилёк посмотреть, родных вспомнить, этим капельку согреться. Как освободившийся лагерник говорил: «Если на воздухе, на прииске 45 мороза было… то в РУРе – все 35-ть!
«Да-а! — уходя, подумал Раменский, — люди образованные, интеллигентные, не привыкшие к ломовому труду с детства, такие быстрее всех доходили и умирали… и не помогали им в этом аду, ни формулы, ни большие знания математики и права… «Умирали, Анечка, обычно под утро… — когда-то вспоминал выживший старик. — На разводе трупы скрывали, чтобы получить за них лишнюю пайку хлеба и ложку баланды.
«Какой ужас! Какой ужас! Но ведь в газетах, газетах… совсем…» — будет слёзно причитать мать, трогая раскрасневшиеся щёки, не чувствуя усыхающих ног, которые отнялись от нервного срыва, в день, когда окончательно узнает об аресте его любимого «Жильки». От отчаяния — побежит к курящей соседке, с того времечка пристрастно «задымит». «Перед выводом уже на развод, трупы стаскивали и укладывали на пол у нар. Только затем, Анна Аверьяновна, сообщали администрации... ведь лагерные «пираты» рыская везде, всё равно найдут…»
Впрок ещё напьётся чая старик, хоть и при родне доживал, а, в общем-то, глубоко одиноким. Вздыхая, добавит: «Крестьяне… вот те, умели выжить в любых условия… наши земляные мужики» — продолжая нахваливать мамины пончики, стесняясь ещё взять, уже, правда, без варенья, со скудным совсем сахарком. А мать будет сама всё подсовывать тарелку, благодарить за очередную встречу, как окажется — последнюю, и всё просить — более подробно рассказать о той «траурно-позолочённой» лагерной жизни, и конечно, о невинно убиенном муже.
19.
Раменский подошёл на окраину городка, заглянул в пологую канаву. На заросшем дне рва, кверху колесом лежала изломанная тачка, запутанная в колючей проволоке. Подполковник спустился, поднял её, взялся за серые ручки мёртвого дерева, шмыгнул носом, воздухом, закрыл глаза, представил отца – «гоняющего» её по трапам эстакады, которому в формуляре чёрным по белому было приписано: «20 лет ТФТ» — по дну попытался прокатить её. Мешала «колючка», трава, непонятные остаточные бетонно-армированные куски, и редкая истлевшая зэковская обувка, башмаков — расколошмаченные остатки, с оторванной подошвой, словно языками, из пасти которых редко торчали сгнившие гвоздики-зубы.
«…150 тачек… норма… предписанного «Тяжелого Физического Труда», где будет уже после его кончины, рядом с отпечатками пальцев, в формуляре вписано: «похорон головой на запад».
«…Голодным… по трапу… если не выполнил… оставляют во вторую смену… «догонять» свои тачки… — вспомнилось… ничего ещё не забылось». «Интересно… а смог бы я выдержать» — подумал военных, усаживаясь на край ямы, закуривая, поглядывая на соседнею сопку, где проводятся секретные земляные работы, которые проверяющему совсем было не интересны. «Наверное нет… в первые же густые туманы… когда под минус шестьдесят давило, в первую пургу загнулся бы… рылом в сугроб упал… на 80-й ходке… с трапа сунулся, слетел, об скалу насмерть разбился… или в первой же драке с «уркой» — продырявленным заточкой бездыханно слёг.
А ведь «откатав» свои тачки, всех гнали потом в лес, чтобы нарезать ещё дрова, на себе принести километры, для барака, для кухни. А твои мысли… только о еде, о еде, о еде… о вонючей «худой» баланде… нет! нет! нет!.. как нечестно… как дико… как не по-ленински… не по-советски!..»
20.
Всё сильней болела голова, липкие думы разъедали голову, организм приучено просил успокоительного. К удивлению, входящего в медпункт, оплошно не встретили. Проверяющий, тихо прошёл к отрытой комнате, к аптеке. Там слышно возился человек, что-то своё бурчал, недовольно матерился, переставляя полные бутыли, биксы. Им оказался сам начальник, испуганно выпрямившийся перед внезапным подполковником. Николай поздоровался, и сразу перевёл удивленный взгляд на один из шкафов.
Наверху покоились пять целеньких черепов, покрытых лаком. Гость, не спрашивая разрешения, подался вперёд, к хранилищам. Каждый взял, каждый повертел, определил. Эти «два» – в лицо, пулями… а возможно, сзади… а впрочем… Как любили «ястребки» ребятки, чтобы в глаза не смотреть, чтобы ночью потом спокойно спать. Остальные три, возможно своей смертью ушли. А этот… с проломленной вмятиной… возможно, возможно его… Раменский сразу воскресил потухающей матери, долгий рассказ.
«…Ночью вывозили за лагерь трупы на санях, влекомых доходной лошадёнкой, с бельмом на глазу. Возничий, принимает трупы. Сдающий — откидывает брезент, начинает пальцем тыкать в кучу мёрзлых доходных скелетов, считать, натренировано с размаху пробивая железнодорожным молотком с длинной ручкой застывшие шары стриженных черепов: для порядка, для верности, для твёрдости счёта, упаси Господи — живой не выехал на волю. Сверившись по бумажке, довольными закуривают, такими же выезжают за ворота.
Как-то подвыпивший надзиратель-азиат, на волне хорошего настроения, после сытного обеда, поведал художнику-одесситу, кой с фотокарточки искусно рисовал его дочку-школьницу-пионерку. А тот уже Гаку рассказал: «Так вот… приняли 12 душ-ледышек, а довезли… 11-ть! Не поняли??? Ведь бОшки пробили двенадцатым. Каждому по списку саданули, по «кумполу», с силой — по темечку… куда ж проклятый зэка спрятался… прямо вероломство какое-то, измена! Ну, пришлось лошадку назад возвращать, по дороге, в темноте рыская по канавам, по сереющим снегам.
Как радовался надзиратель, рассказывая забавную историю одарённому художнику. Проехали полпути: «А он, гадёныш, лежит мёрзлый, проломленной башкой прямо в яму, ногами-палками коню в морду. А на ветру, только табличка с номерком, на ноге болтается, привязанная шпагатом. Выскользнул сука ледышкой, видно, когда на ямах трясло, когда о любимых детках разговаривали, жгучий ветер слушали. Обрадовались, саданули его ещё пару раз по черепушке, железякой, тогда только повеселели, успокоились. А так, было бы!..»
Подполковник опомнился, побагровел, натянув на лицо маску диктатора, вот-вот палача.
— Где взяли… товарищ капитан?.. (в голосе сталь)
Капитан телом «струнку» вытягивая, молчал… было видно: «страх сковал человека-лекаря» на лбу заиграла мелкими каплями испарина.
— Советую не молчать, если не хотите в Акт попасть! И вообще у меня, товарищ капитан, жутко болит голова…
21.
«…Осталось двое суток… всего «двое» до отбытия… а он так и не смог, найти подход к сопке… к мечте…» — ещё десять минут назад думал Раменский, ступая на крыльцо медпункта. Теперь, успокаивая разволновавшего медика, — уже знал! Пожал ему руку, пожелал меньше больных, скорейшего возвращения на большую землю, детям достойную школу, жене – по профессии, применение.
«…Значит, по весенней большой воде, на берега намыло, вместе с костями! Значит… значит… если вода большая их течением подхватывает!» — логически мыслил подполковник, заваривая холостяцкий чай. «Но как они туда попали?… если Марк Аронович, свидетель, говорил: «Хоронили только на самом верху сопки!» Так нарисовано и на клочке бумаги…»
Вдруг, постучали, спросили разрешения войти. Разливая по «маленькой» с зампоснабом, с гостем, Николай, заметил, что майор под градусами болтлив. Ничего не стоило Раменскому, обходными путями, потаёнными, закамуфлированными — выйти на какого-то старика-обходчика на 23-м километре, оказывается, по имени Борис. «О-о… ещё тот чёрт… о как хитёр! Но если задобрить спиртом, и, не собиравши пару ведёрок подарком даст!» Поддерживая лёгкую беседу, Николай не ломался, на слабость организма не сетовал, пил наравне, — не скидывая со счетов памяти, самый главный вопрос: кто подбросил записку… и для чего?
22.
Испросив у командира части машину, и записав маршрут у дежурного, Николай с двумя вёдрами влез в студебекер, задумчиво поехал, молча покатил…
У дороги, на поляне стояла небольшая хибарка. Встретил маленький улыбчивый человек, с лицом табачного цвета, с глазами-щёлками, с прокуренными редкими зубами, с притухшей трубкой во рту. «Китаец» — подумал военный, здороваясь. Обрусевший «Кореец!» — оказался. Николай Осипович, не намерен был долго резину тянуть, выставляя спирт на стол, к его изюбрятине подвяленной, к жаренному хариусы, к чёрному хлебу с луком.
Сославшись на желудок, вроде как на язву, не стал много пить… а вот на редкие витамины, на рыбу налёг, всё чаще и чаще подливая старику, прикидываясь жутко любознательным простачком, выспрашивая про рыбные и охотничье места, бывшие лагеря, про может быть — уцелевших заключённых, про грибные и ягодные райские уголки, и всё с шутками, прибаутками, добром...
О «местах» с удовольствием говорил таёжник, а вот о лагерях не очень, вроде как ничего толком не знает, хотя 25 лет рядом жил, и свой участок связи содержит в порядке, без порывов. «Похоронил недавно старуху… детки полегли ещё маленькими» — пуская пьяные слюни, — промямлил высохший обходчик, забирая чужие вёдра, за которыми, уже «полными» можно приезжать через три дня, уже с благодарностью, с тушёнкой. «Снабженец заберёт!» — подумал подполковник, которому содержимое совсем было не нужным, собираясь «ни с чем» уходить, уезжать. «Подари!» — протягивая руку к зажигалке, спасительно сказал «готовый» кореец, — мечтаю, такую заиметь!
— Давай сядем на крыльцо Боря… конечно подарю… только скажи мне… на сопке…
Возвращаясь в часть, Раменский уже всё знал, что произошло на ней, перед тем, как сюда десантом выдвинулась первая партия строителей. Неделю своим ходом тарахтели пять тракторов, с вагончиками, с вооружёнными людьми — с матами и криками вытягиваясь думной вереницей. Два сломаются… их бросят.
Никого не будут военные пропускать в этот район, давая тракторам возможность сравнять всю растительность, ветхие строения, лагерные захоронения. Как говорили штатные охотники-старожилы, было тьма тех колышков с номерками, торчащие из скалы. Всё срежут, всё сгорнут вниз, камнями, скалой засыпят, заровняют, чтобы ни колышка, ни столбика, ни номерочка, не осталось видным, даже следа, как и памяти. «Всё вы учли трусливые и заботливые люди… да не подумали о весенних бурных паводках, об их свирепых возможностях»
23.
Работая с документами в штабе, вызывая к себе нужных людей, Раменский будет скрытно вырисовывать схему сопки, направление течение реки, наблюдательные «живые» вышки, угол зорких глаз охраны, уже понимая: надо делать обманчивый, в километра три, круг, и выходить к реке с тыльной стороны. Если есть возможность — вплавь пересекать. А там уже как повезёт…
Вырисовывал, чертил, совсем не догадываясь, как в это время, улыбчивый, узкоглазый человек — «сексот» Борис, в «пустую» чиркая его иностранной зажигалкой, с больной головы, будет точно вспоминать вопросы вчерашнего военного. При этом аккуратно вписывая их на спокойную чужую бумагу, болезненно переживая: возможно «лишнее» вчера взболтнул, отчасти из-за этого дозволяя себе делать выдуманные приписки, мысли, слова…
Нужна была «мелкая» карта. Она здесь только у «секретчика». «Спросить... Не поймут!..» «О-о! Я видел подобную, в палатке у геологов!» — обрадуется Раменский, вспомнив светленький образ спасительницы-швеи-радистки, и её «нашпигованный» планшет на колышке, внутри палатки.
Выходя из штаба, столкнулся с крепким сержантом. Чуткие брови «чёрной чайкой», в густой срост на переносице, смугл, красив. Азиат отскочил, отдал честь, на «не очень» русском представился. Раменский в удовольствие разговорился, в сторонку посторонив того. Оказывается: «Отличник военной и политической подготовки», служит с оружием, во взводе охраны. Висит: на доске отличников. Одни из лучших в своём призыве!
По рассказам выжившего старика, вспоминая когда-то участь земляков ладного сержанта, с улыбкой, на авось — Николай спросил:
— А твой отец или дед не бывали случайно в подобных местах?
— Бывал!.. А откуда вы знаете?
Раменский в ответ добродушно улыбнулся, похлопал сержанта по плечу. «Мол, я — свой!»
— Мой папа где-то в этих краях охранял преступников. Он, правда, не любит об этом рассказывать. У него даже медаль есть за это, вот! — гордо вскинул голову сержант.
— О-о! Как интересно! Выходит по стопам… прямо династия! — ещё шире щерится подполковник.
— А ещё есть портрет моей старшей сестры, нарисованной кем-то из тех… кем… отец правда никогда не говорил!
— Вернувшись, куда думаете поступать товарищ сержант?
— Мечтаю в юридический пойти… а может сначала в милицию. Ещё не определился. У меня хорошая характеристика будет, рекомендации есть…
Удаляясь от штаба, Николай вспомнил, и других азиатов, не таких счастливых, как отец этого честного солдата. Возможно, именно здесь — когда-то рьяного охранника, стрелка, лёгкого — курок нажать, по стриженному черепу молотком заехать. Гак! Старый, верный Гак! Сколько ты унёс с собой той правды… сколько не раскрыл, не рассказал ещё об отце, чтобы окончательно мать не убить, последнею психику не покалечить: «Осенью 1939 привезут горстку узбеков — тоже «врагов народа» — «политических».
Будут они испуганно стоять, друг к другу жаться, в цветных своих халатах, перед ржущим уголовным скабрезным народом, уже понимая в какой ад попали. Выдадут им хилую одежонку, ой, как не по погоде тогда. К январю, в самые жуткие морозы, последний, бывший преподаватель института истории партии ЦК Компартии Узбекистана, «дойдёт» на руках «десятника», вымаливая того: «если выживет, сообщил жене, где его кости будут упокоены». На жестянке которому, номер-«фамилию» гвоздём пробьют, ниже краской допишут: «умер от холода!»
24.
Сторожем обозначится лайка, радостной птичкой-пташкой выпуская из палатки белокурую знакомую, с мокрыми руками, с обеденной заботой в глазах, сразу выкладывая на противень души свою радость пришлому человеку, москвичу, военному, накладывая тому, с паром «покушать». Засуетилась, забеспокоилась, нисколечко не стесняясь своих чувств, свету в очах. Зная конечную цель, военный переступив через свои моральные принципы, обнял девушку… правда, сзади… не сильно. Она покорно, податливо подалась, перевернулась, соскучившись по ласке, прилипла губами, тёпленько прильнула, забыв совсем о каше на масле, на слабом уже костре, Азимуте — свидетеле.
Раздетыми валясь на спальном мешке, Раменский будет курить, устало думать, совсем не притрагиваясь к её спирту, ещё — к молодому упругому телу, болезненно решать: «открыться ей, или не стоит?» Чтобы заиметь помощницу, верного друга — для святого дела. Решил, рассказал, открылся. Она обессилено легла на ватный спальник рядом, укрылась, уткнувшись в него, прошептала: «Я согласная… если тебе повезёт… может и мне тоже капельку!» — в потную его кожу многозначно хихикнула, сильней прижалась.
Мужик улыбнулся, нежно касаясь её напряжённой недолюбленной груди, радуясь всеобщему согласию, благо вот-вот прибудут геологи, уже другие, с низовья.
Уходя, прощаясь, военный обозначил на её карте место встречи.
Геологи раньше прибыли, раньше Пашу отпустили, радуясь её вкусным «готовкам», её исправной рации, докладу «без происшествий», выполненной работе, необычно особенному настроению. Удивились только уставшие специалисты: с ружьём пошла, но без верного друга, закрыв Азимута в палатке.
25.
Когда вывались уставшая пара из леса к дикому подножью, ахнула, глянув на круто пологий край сопки, где, словно великана переломленные спички, с изодранными шкурами корой, хаотично, валом, месивом покоились сухие стволы специально умерщвлённой растительности. Глядя на зверски изуродованный взрывчаткой, тракторами лес, Раменский опустился, на мхом, покрытую корягу, выдохнул: «Вот где покоятся «мёртвые волосы» сопки!» — про себя подумал: «Зачем доходяг несчастных... невинный лес... было трогать?… колья вырвали, сожгли… и всё!» Нет! Этого мало было! Беспощадно юлозили по несчастной макушке, словно кожу сдирали, ровняли, стригли, втаптывали, вдавливали, жгли, трусливо пряча страшное прошлое, с одной целью: «чтобы никто не знал и не помнил такого позора!» По костям, по черепам, по колышкам с номерками жуткой силой, траками, аммоналом!..
Паша, не побоялась холода. Голой, вместе с военным в воду вошла, полезла. Снесло, на перекате ногами в камни стала, шестом, себя удерживая вертикально. Рядом стоял он, с маленьким, наспех сшитым ею мешочком, контролируя её ход, спасение. Выбрались вместе, замёрзшие, уставшие, в одном «нижнем». Не стесняясь друг друга, стали рыскать по берегу, колышки, жестянки, номерки искать.
«…Тот художник-одессит их сначала краской рисовал. Буква и двух-трёхзначное число, согласно формуляру. Одна бирка на колышек поверх могильника, другая — к ноге трупа. Потом этого художника по этапу, в Магадан, в «Дальстрой» отправили, где говорили, было в сто раз страшнее, чем здесь. Яшка-одессит, по кличке «мазок» — успеет в каждом бараке железным суриком красиво написать, главную выдержку из Бериевской знаменитой инструкции: «Только честным трудом завоюешь право на досрочное освобождение!» И начнётся времечко дырявых номерков на жестянках.
26.
Николай уже понимал, как и она: в этом хаотичном каменисто-лесном «буреломе», тот номерок, ту ржавую жестянку, как в стоге сена, иглу искать… ту, возможно даже легче найти…
Ворочали камни, коряги, валёжник, рвали зелёный мох, траву. Паша, уже остывая, целуя его ещё в палатке, говорила: «…Ой, как всё это Коля бесполезно будет… взрывчатка, костры, трактора поработали… зачем? Пустое… совсем бесперспективное…» Всё выходило по её словам. Редко встречались изломанные фрагменты костей, ещё реже — сгнившие колышки, чаще, измятые ржавые номерки из консервных банок с отверстиями от гвоздя, один вообще чист, безлик.
Военный, изредка встречаясь взглядом с уползающим быстрым солнцем, торопился, вроде как подбадривал всех, говорил: «Искать… искать… только упорным улыбается удача! Я у мамочки прошу сейчас помощи… она должна меня слышать… непременно с неба помочь… Ведь здесь их «столько-о» было погребено… — всех не спрячешь, не зароешь, не спалишь, не утопишь…». Военный, по жизни - атеист, эмоционально возбуждённый, непроизвольно, непривычно, никогда не делая это в жизни, глянул ввысь, широко перекрестился, губами что-то попросил, удивляясь себе, необычному внезапному поступку.
Увлечённая пара уже выдохлась, поранила ступни, в ссадины сбила колени, излазив весь склон, понимая: «Обманулся военный!» Пусто!.. Бесполезно!.. Зря!.. Такие глыбы… такие камни… такие стволы… корни… не сдвинешь… это точно надгробные плиты, на века и века — неприступные захоронения…
Раменский, вспоминая старенькую, уже безнадёжно больную мать, головой — на «худой» подушке, пропахшей увяданием, парализованные ноги-«колышки» в вязаных носках, могильно-тёмные круги под глазами, выпукло костлявые ключицы, прикосновение остывающей сухой ладони, её последний шёпот, её последнего вздоха — сердечные просьбы, — невольно закрыл глаза, обречённо прижавшись головой к большому валуну.
Паша, уже совершенно замерзшая, жалея авантюриста, его безумно-отчаянную задумку, пыталась согреться на его коленях, укутавшись в его крепкие руки. Расстроенный офицер, задумчиво обцеловывая её холодное плечо, обречённо выдохнул:
— Всё, Пашенька… уходим!.. Вот… набери, пожалуйста, хорошей землицы в мешочек. Мамина последняя просьба… на могилку отвезу… успокою… прощения попрошу… что смог, то сделал…
Паша, отрывает мха зеленый ком, посиневшими пальчиками продвигаясь к самой чистой земле, вдруг вскрикнула, палец, выкидывая к губам, начинает сосать его, сплёвывая кровь:
— Чем-то порезалась!
Мужчина винит себя за некрасивый поступок, смотрит на женский несчастный кончик, правда неглубокую ранку, сам сунется к выемке, осторожно щупает, что-то находит… откидывает дополнительные камни, сталкивает самый тяжёлый…. за забитые землёй глазницы вырывает остатки черепа из пахучей сырой земли, рассматривает, говорит, вздыхая:
— Раздавлен... видно траками катались по нему... а может лесиной садануло...
С силой рвёт ещё берцовую кость, выворачивая изгнивший остаток кола, с ржавой жестянкой, двумя гвоздиками прибитой к нему, с номером, продырявленным чем-то острым.
Геолог, первая, оббивая мусор, труху, с уже грязных своих некрасивых вольных трусов, застиранного грубого бюстгальтера, синюшных коленок, глянув на находку, на чётко запомнившийся номер, вскрикнула. На радостях, на военной шее повисла, продолжая посасывать пальчик, сплёвывая красную слюну, кричать:
— А-а-й!.. Везунчик!.. Смотри!.. Это твоего папки-архитектора… твой!..
Перед измученными людьми на камнях валялся сырой и трухлявый «огрызок» колышка, с измятым номером «В-50». «Пашка! Пашенька! Ты мой спаситель… судьбы — чудный подарочек!» — вторил ей восхищённый Николай, за ноги обхватив женщину, вздымая её впалый пупок выше глаз, целуя испачканный кладбищенской землёй выпуклый лобок, крепкие покарябанные сухими ветками, бёдра. «Коль!.. Коль!.. Я так замёрзла… погрей меня, а-а…» — застеснялась она виноватыми глазами, опускаясь на землю, — смешивая свою просьбу, с шумом небольшого ветра, с говором небольшой горной реки внизу. «Что-о… прямо здесь?..». — «А что-о, а-а?» — удивились ему краснея. «Нет!.. Нет!.. Здесь… на этом кладбище... — нет! Давай, речку перемахнем… костёр… за удачу выпьем…»
Мужчина, окончательно успокоился, глянул в бездонное небо, оно ему показалось улыбчивым, с приветом, отчего покачал головой, никогда в жизни, не говоря, вслух сказал: «Неужели он есть?»
27.
— Пашенька! Понимаешь… отец был противником тоталитарной архитектуры, стиля сталинского «классицизма» — этакой ассиро-вавилонской мощи, с пафосом, с драматургией… вроде заботы о человеке, — сказал Николай, подбрасывая в костёр сухой хворост. — Его ещё в 26-м, Луначарский, тогдашний руководитель Наркомпроса отправил в Европу с делегацией. Вот… присутствовал на выставках… знаком был со многими выдающимися ваятелями… их смелыми работами. Смешно!.. Делегаты в чемоданах везли обратно какие-то вещи, барахло … а отец ничего подобного. Только книги, книги, книги по архитектуре, дизайну ландшафтов. Он у меня на английском свободно говорил, как и писал.
Так рассказывал: над его грузом все смеялись! Мол, дурачок! Греби пока случай такой выпал… А он там очень многое понял, почерпнул, друзей завёл, до последнего переписывался.
Поэтому, по возвращению… всегда пытался высвободиться из удушающего господства монументального символизма, своим ученикам прививая — принципы индивидуализма в работе. Конечно... не всем партийным функционерам, это нравилось! Не терпели авангард и другие современные течения. Знаешь... отца же потом травили знаменитые и маститые скульпторы, вчерашние, так сказать друзья… которые у родителей в доме не раз бывали, во многом не соглашаясь с его упёртой категоричностью, что будущие архитектуры за индивидуализмом, свободой действа — без всякого нажима и указа сверху!
— Да, очень смело! — отозвалась Паша, отхлёбывая горячий чай из алюминиевой кружки. — И что… за это забрали?
— Я как сейчас понимаю, это в довесок пошло. А так… в 37-м… весна на дворе… мать сезонно у бабушки в больнице… отец один дома. Я уже жил отдельно (смолчал Николай… не стал говорить девушке, что от «конторы», в конфискованной квартире, ранее репрессированного деятеля культуры без угрызения совести поселился, так сказать: свою семью спасал!)
— Двери как всегда для всех открыты… соль да хлеб… Мы ничего годами не знали. Это Гак, уже со слов отца рассказывал маме. В общем, какой-то газетчик, из Азербайджанской газеты «Вышка» вечером появился на пороге, только начинающий, любопытный… которому работы отца в журнале понравились. Прибывая в Москве по заданию редакции, заглянул, бросил незнакомую отцу газету в прихожей на тумбу, и давай с охами и ахами разглядывать его макетные работы.
Отец у меня всегда был на слово смелый и наивный юморист. Тогда вовсю заключенные Дмитровлага строили канал имени Москвы… шёпотом об этом говорили. Так вот, на той закрытой зоне, издавалась своя газета «Перековка», которую запрещалось выносить со стройки. Но, отцу один знакомый вольнонаёмный инженер, как-то вынес такую, как реликвию, как циничную новость, что строят его какие-то «каналоармейцы», и совсем не заключённые.
Вот, отец, слушая восхваления ретивого журналиста, ещё не зная, кто перед ним, без очков увидел чужую газетку «Вышка», её «двусмысленное» название, и неудержимо засмеялся, в руках имея свою. Ну, и что-то брякнул, заливаясь от смеха, мол, а золотая середина есть между «Перековкой» и «Вышкой». Как-то в этом роде… пошутил, кто теперь правду узнает... А газетка-ка нефтяников была. Посмеялись, разошлись… а ночью вооружённых «погон» наехало. Всё перевернули…. А в шкафах, целые горы писем… да на иностранном языке… от единомышленников, европейских творцов. В общем… приклеили: «И связь с империалистами... и антисоветская агитация, и пропаганда с целью подрыва Советской власти...» Да ещё соседи-понятые, вроде подлили: «Мол, этим поделом! Тёмные личности к ним снуют, в свёртках что-то носят, явно — готовят какой-то «подрыв» А ведь когда худо с деньгами бывало... к нам всегда бежали, вот так Пашенька.
28.
— Куда вы пропали товарищ подполковник? — спросил дежурный офицер. — Вас товарищ полковник обыскался, и товарищ (капитан замолкает, косит глаза)
— А ещё кто? — сухо рыкнул Раменский, направляясь в кабинет командира части, стройки, важного объекта.
Тот указывает на кабинет особиста.
— Читайте! — кинул кодограмму на стол разъярённый фронтовик, уже задымив весь кабинет, с открытыми всеми фрамугами и форточками.
— Какая подлость… а я честно… провожая его… чувствовал! — правая рука фронтовика мандражировала поднося стакан с водой к губам, — При Сталине явно всех топил, выискивал, судил… кто на него… а сейчас, видите ли… избавится… с корнем выкорчевать… — не успокаивался полковник.
Раменский развернул документ, и остолбенел:
«Там была сначала обязательная политическая «вода», потом главное! — Раменскому остаться до особого распоряжения. Вменить тому руководство по встречи на жд. дороге, перевозке и сборки сборно – щитовых комплектов казарм в количестве 6 единиц. Специалиста сборщика с завода разместить, обеспечить довольствием. Бараки раскатать. Запрещаю бревна использовать в части, только на производственном объекте. По понедельникам докладывать о ходе работ»
«Какая сука!» — подумал Николай, вытирая взмокший лоб, оседая на казённый стул. — Разве мы успеем до холодов Егор Фёдорович?
— Успеем… до крепких… а небольших — не ручаюсь Николай Осипович! Это ж надо… в клубе, какой спектакль сыграл… плюрализм… секретарь… протокол… мнение всех… Лгун! — бесстрашно говорил полковник, словно рядом не было представителя из всесильного центра. — А поступил привычно… игнорируя низы… наплевав со спины… сверху… (наливает водки, себе и гостю)
— Завтра из воды усатый «гранит» достань… вновь на постамент водрузи… призыв… лозунг крикни… вновь же первый перевёртыш будет стоять с дамокловым мечом в руках, и не закраснеется.
Подходит в упор к Раменскому, тычет тому в грудь стаканом с жидкостью:
— Ты думаешь: разыгрался языком старый смычок, седой лунь, валёжина! Нет, Коль… пойми, я тебя не боюсь… я просто тебе доверяю! Понимаешь… смотрю в твои глаза… и доверяю… поэтому и несу такое. Чёрт побери… можно же кому-то верить в этой жизни… или лучше… (замолкает)
— Давайте… давайте за вашу новую кривую в жизни выпьем! За слаженное взаимодействие! За вашу мне помощь!.. — Погодьте!..
Берет трубку, крутит ручку, властно говорит:
— На двадцать один ноль-ноль всех начальников служб и групп ко мне на особое совещание! — Ну, всё! За начало, за успех! (по привычке – не чокается) — Ху!
Пьёт, морщится, вытирая рот, добавляет:
— В три смены… ночами будем из кожи лезть… у нас другого выхода нет… согласны? Иначе бойцов заморозим…
29.
Минуло два месяца, с небольшим хвостиком. Натянуло холода, уже ночные устойчивые морозы.
— А если меня дочка не примет? — сказала Паша, выглаживая ворот военной рубашки, радуясь ясному заснеженному утру, и тёплой печи за спиной, в пустую вынося себе мозг, от неясности будущей обеспеченной жизни. До конца не понимая, как будет жить без ежегодного «поля», без Азимута, без рации.
Раменский, подходит сзади, обнимает за плечи, целует хлебно-пшеничные волосы, руками бережно обхватывая её живот.
— Рожать будем в Москве! Непременно там, товарищ вчерашний геолог. А Танюшка у меня мировая девушка… душевная… в подлиннике читает Гёте. Вся в бабушку!
— Вчерашних геологов не бывает, Коль! А если тебя ещё… на самые морозы оставят, а?
— Что-о!.. Оставят!?.. — Да ни в коем случае! Мы задание выполнили… доложили…вот-вот ответа ждём!
Через день, из центра прилетает кодограмма: «Поздравляют! Хвалят! Гордятся! Просит «отличившихся» представить к наградам!» Москва, как и обещала, всех представит, наградит, как и командира части, достанется награда и Раменскому.
Раменский с Пашей будет уже подъезжать к Свердловску, когда «ТАМ» ударят первые жуткие морозы.
30.
Совещание в кабинете полковника Штукина Е.Ф.
— У вас капитан, что?
— Плюс десять!
— В вашей, товарищ Воронков? (тот теребит листок, читает)
— На двенадцать ночи — было 14… к шести… восемь! Мёрзнут… даже под двойными одеялами, товарищ полковник!
— Павел Иванович, в вашем взводе - положение?
— Как и вчера, товарищ полковник! К утру десять надышали!
— И набздели! — иронизирует смурной зампоснаб.
— Днище-дырище! — Штукин бьёт кулаком по столу! — А ведь только сорок ударило! А что, при 60-т будет! Что предлагаете товарищи офицеры!?
31.
В январские, крещенские морозы, когда ртутная красная жидкость замрёт за 60-т, замерзая на политзанятиях в ленинской комнате, всё тот же неугомонный рядовой Спицын И.К. накарябает очередное письмо своей сердобольной мамочке. Минуя внутреннюю цензуру, тайно передаст писульку с вертолётом, с тяжелобольным солдатиком-земляком в город. Где среди прочего, сообщит «о дураках командирах», кои сломали такие тёпленькие бараки-казармы, о безжалостных градусах за стенами новеньких «худых» казарм.
По отлаженной привычке, страдающая женщина-мать, вновь «охая-вздыхая» аккуратненько выведет жалостливую писульку самому главному военному страны. И вновь полетят «разборщики» выявлять, что да как? А когда появятся уже с другим генералом… в казармах, будут изнемогать солдатики от жары, от бывших «зековских» печек-буржуек, ибо назад затащат, установят, в помощь маломощным котлам, против которых в этот раз, комиссия ничего не будет иметь.
Получит по «шеям» неугомонной «ябеда», которого заставит ротный политработник писать очередное письмецо любимой мамочки, где будет звучать полное успокоение, жарой, отлаженной сытой жизнью, скорой демобилизацией, правда — с одними выговорами в карточке.
ЭПИЛОГ.
Вычеркнет судьба ещё несколько календарных годков из жизни наших героев. Москва. Родительский поминальный день… старинное кладбище… кресты… кресты… трава… редкие иудейские каменные надгробия… деревянные и железные оградки. Могучий старый клён, к нему неприкаянно прислонён истлевший чёрный венок, у подножья пустая бутылка водки горлышком вниз воткнута. Ожила кладбищенская земля… по ней люди топчутся, между упокоенных снуют, руками о могилках заботятся, лики аккуратненько тряпочкой, рукавом протирают, много говорят, разливают, чокаются, пьют, слезливые глаза промокают, прошлую жизнь вспоминают, радуются, что Господь дал ещё пожить, вновь здесь всем встретиться.
Скромная могила, оградка в чёрную узорчатую ковку. Перед восьмиконечным крестом стоят два седых мужчины. Один в генеральской форме, у другого, в чёрной рясе, бородатого, на голове скуфья, на груди наперсный крест. Генерал придерживает свою пенсионерскую жизнь тростью-палочкой. Занюхивая корочкой очередную стопку, кивает головой, на трухлявый колышек, с жестяным измятым номерком «Б-50», намертво прибитым к деревянному крепкому кресту.
— Да-а, дела-а!.. Никогда бы не поверил и не подумал… Да-а!.. Выходит из-за него, Коль?
— Так точно, дорогой Егор Фёдорович! Из-за него в корне изменил и свою жизнь…
Со спины раздались радостные возгласы, тоненько скрипит калитка оградки:
— А вот и мы… аль, заждались уже родненькие?
— А вот и моя матушка, со всем семейством. Будьте милостивы детки, проходите до нас. Сёмочка… Аннушка, детка… на стол, на стол ставьте сумочки... познакомьтесь...
5 июля 2021 г.
Свидетельство о публикации №221070500850
Николай Углов 23.11.2021 13:05 Заявить о нарушении
Владимир Милевский 24.11.2021 01:30 Заявить о нарушении