Дом

 Сорок лет назад, когда мы вселились в него – он уже был очень стар и дряхл. К этому времени он давно разменял своё первое столетие.
 Крымскую войну он не застал – рожденный в 1856 году он был слишком молод для этого. Но обе Мировые Войны и три Революции прогремели над ним, не сокрушив его. В прочем, почти вся эта его жизнь так и осталась нам не ведома.
 Для нас она начиналась с преведущего хозяина маленькой квартирки на втором этаже. Он прожил там многие десятки лет, пережил оккупацию и умер однажды утром прямо в очереди за молоком. Рассказывали, что в войну у него даже были какие-то дела с оккупантами.  Что после смерти жены он организовал золотые зубы и одной и другой любовнице. Но «кладов» в квартире не нашлось. Думаю, их и не было. Через полгода опустевшую однокомнатку распределили маме.
 Это был… В прочем – почему был? Маленький кирпичный четырехквартирный домик, оттесненный в глубину квартала удачливыми соседями по бывшей Оранжерейной улице жив и, что называется, нас переживет.
 А пока на дворе был 1981 год, и мы обживались на новом месте. На наш второй этаж вела скрипучая деревянная лестница. Она заканчивалась длинной, во всю ширину дома площадкой, отгороженной от межэтажного пролета деревянной же баллюстрадой.
 Наша дверь. Прихожей, как таковой, не было: направо сразу была дверь в комнату, налево – вешалка для одежды. Дальше погонный метр до кухни. Одну сторону его занимала вешалка для обуви, другую – дверь в крошечный туалет. Ванны не было. Кухонька была такой маленькой что, поставив посредине табуретку – можно было, не делая ни единого шага достать до любого места в ней. Окно. Здание тогдашнего райкома с другой стороны Пушкинской.
 Именно там у меня случилось… мистическое. Однажды я посмотрел в окно… Там, где дом 25… Да, тоже 25, только по Пушкинской!
 Так вот, я посмотрел на стену дома 25 и увидел… Нет, там никого не было, но мне привиделось на пустом месте, что там стоит человек и смотрит вверх, прямо в мои глаза. И в этом… И злость и боль, и надежда. И я понимаю тут, что там стою я сам. Только на двадцать лет старше. И вот все эти 20 лет я знал, что ничего со мной не случится и не знал, что он хотел и не смог до меня тогда достучать... Никогда не узнать, было это или я себе все придумал. Но в сентябре 2004 года я был там и смотрел на наше окно. И теперь я знал, что хотел он и не мог сказать. Что понимал и за что хотел бы побить это наивного дурачка из своей юности. Всё, увы, уже случилось.
 Трубы отопления шли почти по периметру квартиры и зимой у нас бывало под тридцать тепла, так что мы не редко распахивали одно из наших небольших окон прямо зимой. Из двух окон комнаты – одно выходило на запущенный садик напротив подъезда. По причине шаговой доступности с главной улицы и при этом укромности его – там имело место быть что-то вроде алкогольного клуба. И не редко – в ночной тишине был слышен осторожный стук в окно первого этажа. Бабушка, живущая под нами, тихонько приторговывала водкой.
Третье, последнее окно, выходило на крышу. Прямо на крышу одноэтажной кирпичной пристройки к дому. Не за долго до нас – оттуда выехала какая-то организация и она стояла пустая. Крыша пристройки была для нас родом балкона: гуляли, загорали, сушили бельё. В подоконнике этого окна жили осы. Этих я вывел в первый же наш там год.
С другим же окном – в памяти осталась история почти фантастическая… Лет окна держали открытыми почти всё время. И вот однажды в открытую половинку окна – в комнату влетел воробей. И со всей молодой дурью забился на стекле закрытой половинки окна. Не понимая, что от свободы его отделяет лишь рамный переплет. Я не трогали его зная, что он быстро ослабеет и достаточно будет пересадить его на открытую половину. Он действительно слабел и часто дышал, открывая свой желтенький клювик. Он действительно был желторотым. Через какое–то время – с другой стороны стекла появились трое воробьев. Явные родичи. Они тоже отчаянно чирикали и пытались через стекло передать незадачливому родичу пойманных мошек.
 Ничего не помогало – желторотый всё так же бестолково бился по всему окну. Теряя силы. Через некое время родичи улетели. И на подоконнике появился тот, кого они позвали. Воробьиный аксакал. Старый, поседевший воробей.
 И они начали разговаривать. Именно так это и выглядело: старший чирикал желторотому, тот его внимательно слушал. Затем отвечал ему и уже старый воробей внимательно его слушал. И поведение жеторотого изменилось – теперь он не слепо бился по стеклу, а пытался сместится только в одну, единственно правильную сторону. Как очевидно оказалось – у них есть язык, на котором старший начирикал младшему совершенно конкретную информацию и  порядок действий для его спасения... Вот на такую степень разумность способен даже простой городской воробей! А мы и не ждем столько ума в столь смешном и забавном «хранилище»!
 Ещё минута – и вывалившись за оконную раму – воробеныш молнией исчез посреди деревьев нашего дворового садика… История закончилась. Благостно.      
 А ещё над нашей крышей-балконом нависала большая ветка. И она закрывала обзор на Пушкинскую до самого перекрестка с Оранжерейной. На который каждое утро выходила самая лучшая девушка города. И я вышел на крышу и спилил эту ветку. Сектор обстрела был расчищен!
 Правда, это мало что изменило и та звезда так и осталась мечтой. Которая и сейчас, случается, приходит ко мне во сне…
 А годы спустя на этом перекрестке поставил свой нелепый особняк водочный король Сабаш. И снова закрыл обзор на перекресток. Правда, та уже давно не ходит там.
 А ещё правее – через кусты, заборы и Оранжерейную был виден дом нашего великого писателя - фантаста Александра Беляева где он жил, работал и умер. Вот такие у меня были соседи!
 Через чердачное окно можно было залезть на чердак и оттуда спустится в брошенный дом. Коридор и пяток пустых, пыльных комнат. Всё это постепенно ветшало…
 Однажды вечером в доме раздался мощный, толи гул, толи грохот. Домик задрожал мелкой дрожью, но в последний момент таки передумал лететь в страну Оз и остался в Пушкине. Что это было – оставалось совершено не понятно до тех пор, пока я не вылез на крышу и не заглянул в чердачное окно: в пристройке рухнули перекрытия. Мельчайшая пыль плотным туманом стояла внутри, скрывая разрушенные комнаты на расстояние вытянутой руки.
 Вскоре её снесли совсем. Осталась только глухая кирпичная стена в сторону Пушкинской улицы. С годами и она сошла на нет, оставив только след  на стене нашего Коминтерна, 25.   
 С годами для нашего дома настали совсем уж грустные времена. Он был уже совсем расселен и тихо умирал без людей. Разбитые окна, маячки на трещинах стен… Но что-то сдвинулось в стране и его признали частью «исторической застройки города». Разрешено было снести и заменить всё в нем, но оставить подлинные стены 19- го века. Сейчас его перестраивают под мини-отель. И его история продолжается.
 Новая жизнь, новая жизнь…