В их узком тесном мирке

   

        Он стоял,  облокотившись на стойку у куска прозрачного пластика,  за которым сидела не женщина, а  баба, та самая стерва, для которой жизнь хороша, но только её  и только   в её  понимании, иного такие стервозы не приемлют,  и потому он лениво  препирался с ней, зная, что бес толку, так, лишь бы время  провести пока ждал,  на тему как быть и как быть так, чтобы не быть, что значило...

         —  Он хороший. —    Говорила  та стерва глухим голосом из-за прозрачной  пластиковой перегородки, называемой оргстеклом.


     А он отвечал ей.

      — Нет, он плохой, ну, может быть,  в чем- то и ничего, —  допуская небольшой компромисс, добавлял он. —    Но в общем и целом всё же плохой.

 
      —   Да,  что вы такое говорите.—  Возмущенно стояла та баба - стерва на своём.


    —   Так нельзя.  —  Говорила она, всегда зная,  как можно и как правильно.
 

    —    Да, нет же, так можно, если захотеть.

          Вяло, почти не  сопротивляясь,   отвечал он, уже не идя на компромисс, 
   будто не видя её  и    тоже зная,  что так правильно.  В его понимании правильно.


      И потому слышал в ответ, уже минут 30 переминаясь с ноги на ногу, ждать устал, локти болели от того,   что опирался, ноги только начинали, а всё  никак не происходило того, в ожидании  чего он тут стоял и от нечего делать препирался.
Вяло и лениво, почти не глядя сквозь прозрачность пластика, зная, что всё бесполезно.


        Она была стервой и это было видно сразу. Той,  у которой все заранее не правы. Она,  будто жила всю свою жизнь в своём мире, на самом деле, сидя в замкнутом пространстве за тем куском оргстекла, и где все были дураками, только она одна умная и потому на любое заявление со стороны  у неё  всегда готов был отрицательный ответ, означающий, её  полное несогласие.


       Её  вечная   предвзятость порождала ту   бабскую стервозность, часто свойственную и мужикам,  когда те тоже считали себя во всём правыми и только попробуй  заикнись,  тут же хрен тебе через колено, хоть и не получается.

        И такие готовы, идя в одной связке, он  и она,  готовы   лезть на рожон, затыкая рот своей правдой или правотой, да какая уже разница чем, а оказавшись наедине друг с другом, начать плеваться и ругаться друг с другом, забыв, что только что были заодно.

        Этот сволочизм сидел в них глубоко и прочно,  надежно защищая их от реальности,  от   истины   и  от того понимания, что их жизнь не является эталоном для подражания.

      И ты, видя таких насквозь, тоже начинал предвзято к ним относиться,  заранее зная, что от таких можно ждать,   и потому тоже почти ненавидел  их,  как они тебя.

        Тебя спасала, как того мужика, стоящего у той прозрачной перегородки,  вялость и безразличие, при том, что всегда точно знал  что, если что, они,   как цепные псы,  кидаются на тебя, пытаясь защитить себя и свою жизнь, которая,    на их взгляд,   удалась, а не как у других, у других всегда  и всё плохо,   и потому им самое место за той стойкой - ограждением, откуда они сколько угодно могут лаять и кидаться, будучи окутаны с ног до головы стервозностью своей натуры,  оставаясь всегда и во всём правыми, но только в том  своём вакуумном мирке, где все дураки, все  кроме них, таких же баб, что сидела сейчас за стойкой  и всё  продолжала, будто показывая язык ожидающему своего часа  посетителю и говоря ему
 —  а нам нипочем, мы по морде кирпичом.


      —     Да, он хороший, просто отличный...

     Всё  продолжала она, не успокаиваясь и даже не замечая, что на стойку давно никто не облокачивается, никто не отирается рядом, устало и безразлично переминаясь  с ноги на ногу,   что она  давно сидит в своем вакууме за тем куском оргстекла и   продолжает, что-то кому-то доказывать.

      Она не услышала,  как тот случайный посетитель, что-то вяло пробурчав себе под нос  по типу,  "Ну ты и стерва. Конечно же,  ты всегда права,   это давно известная истина,  когда кто-то та самая истина в последней инстанции",    и медленно,  не спеша    вялой походкой, нехотя переставляя ноги,  направился в нужную ему сторону, оставив сидеть в одиночестве и сражаться с самой собой ту, что была проверенно не женщиной, а бабой-стервой.  Ведь  он не был из разряда тех мужиков, которые в качестве охранного  пса с готовностью сядут рядом на цепь  и вставят свою голову в один с ней  ошейник и при любом удобном случае перегрызут этой суке горло, ежели только  она, оказавшись изворотливее,  не успеет и не окажется первой, пустив кровь своему соратнику.

   Они же оба  были из того мирка, где умным не место, а дураков слишком много и потому  им  даже у себя тесно и не комфортно.
 
         Потому он давно уже ушёл, а она осталась.  Осталась той стервой, какой была почти с рождения  и какой останется навсегда,  всё  говоря и ничего не слыша   не  только в ответ,   а вообще ничего не слыша,  ей это не нужно было, ведь всё  равно, чтобы ей и кто  не сказал,  он сразу  и навсегда будет не прав.  Так заведено у них в их узком тесном  мирке,  где слишком много таких же правильно-  правых,  как она.

07.07.2021 г
Марина Леванте