Глава 6. Решение принято

 Прежде, после любого важного для стройки события, Орлов всегда назначал совещания, в этот раз, однако, хотя прошли целые сутки с момента отъезда москвичей, почему-то никого не собирал. Причин такого поведения Орлова никто не знал, и по городу, в управлениях, на участках, поползли самые невероятные слухи.
   Одни говорили: – Орлов не согласен с ЦК и его снимают, –
   другие: – Работы на комбинате приостановят в связи с крупными просчетами, третьи: – Николаев развернул строительство не тех объектов –…
   Многие видели Орлова в разных местах: в городе он ходил и осматривал строящиеся дома, на площадке нового завода он что-то измерял шагами, в своем кабинете он вызывал подчиненных, отдавал команды, наводил справки, требовал для себя массу различных документов. Однако везде и со всеми был холоден и сух, в разговоры, тем более откровенные, не вступал, а всякие попытки других что-либо у него выведать пресекал.
   Вращаясь среди людей, он не замечал их. Между тем в душе его происходила колоссальная напряженная работа, которая захватила всего его и не прекращалась ни днем, ни ночью. Прежде, чем говорить с людьми, Орлов, во-первых, хотел преодолеть собственный психологический барьер и настроиться на выполнение поставленной задачи, а это, пожалуй, было, самое сложное решение.
   Во-вторых, найти, как настроить других, что тоже давалось нелегко, и наконец, в-третьих в этом заключалось (самое главное), предстояло наметить директивно, хотя бы в общих чертах, как, какими путями осуществить то, на что нацелил его Дегтярев.
   Орлов понимал, что решение им уже принято, и он не в силах его изменить. Он уже дал свое окончательное согласие, так что был обязан немедленно подчиниться и перестроиться, но чувство неудовлетворенности, как брошенный костер, то разгоралось и вспыхивало ярким пламенем, то еле-еле тлело, но угасать совсем не угасало.
   – Что это за несобранность какая-то – думал он, – от других ты требуешь дисциплины, а сам ведешь себя, как обиженный хлюпик. Прежде такого не бывало: после принятых распоряжений ты не ставил их под сомнение, а приступал к выполнению. В чем дело? Тебе дали достаточно времени на разговоры, коллективно обсуждали вопрос и если ты не смог убедить в правильности своей линии, то подчиняйся.
   – Ах, оказывается, не согласен? – продолжал он этот странный диалог с самим собой. – Ты считаешь, что это невозможно? Тебя, видите ли, выслушали невнимательно. Но ведь это в самом деле невыполнимо, я бы мог доказать.
   – А почему собственно невыполнимо? Все это пока эмоции, мнение, а где трезвый расчет? Дегтярев назвал тебя «командармом». Представь, тебе дан приказ разгромить сильную группировку противника и, чтобы его выполнить ты должен разработать план операции, затем получить необходимые материальные и людские подкрепления. Далее в приказе указывается на важность этой операции для всего фронта, а может и компании. Так что? Будешь отказываться, убеждать, что это невыполнимо? Да тебя и одного дня держать не … Так это же в армии. Ну а тут разве не фронт?! Фронт, фронт – трудовой. Так имеешь ли ты право рассуждать?
   Почему-то в памяти возникли строчки из устава партии:
   – Членом КПСС может быть любой гражданин Советского Союза, выполняющий решения партии… – Орлову стало неловко за свои колебания.
   – Не на словах, а на деле покажи, как ты признаешь «Устав», – и он твердо себе приказал: – Искать пути решения поставленной задачи.
   Облегчение наступило сразу, как избавился от сомнений. Он мысленно наметил свои первые шаги.
   – Успокойся, прежде всего, еще раз внимательно разберись с карандашом в руках. И Орлов начал прикидывать, раскладывать, записывать свои пометки. Он поехал на стройку, чтобы лучше, зримей представить будущий завод, взял чертежи, просмотрел справочники, специальную литературу. Решений пока не было. Иногда возникали отдельные мысли. Он цеплялся за них, затем отбрасывал. Когда какая-то идея захватывала, он останавливал себя:
   – Не торопись с выводами, подожди, еще ни вечер.
   Люди, окружавшие Орлова, своими вопросительными взглядами, поведением, всем своим видом ждали и требовали от него указаний. Он понимал их нетерпение, но все-таки окончательно решил выйти к людям только с определенной уже намеченной конкретной программой действий.
   Первые строчки будущего плана, на чистом листе белой Глянцевой бумаги, он написал уже дома. Вначале это были всего четыре пункта:
   1. Что делать?
   2. Как делать?
   3. Кем и чем делать?
   4. Под чьим руководством делать?
   Немного подумав, Орлов обвел их вместе и в правом верхнем углу добавил:
   – Стратегия.
   В эти короткие и простые вопросы вкладывался глубокий смысл, и требовалось на каждый дать правильный ответ.
   – Всего лишь – правильный ответ, как мало, – думал Орлов, – но как много, если ошибиться.
   Итак, – Что делать? Составить четкий план действий по годам. Подробнейшем изучить проект. Определить объемы работ. Наметить очередность, установить сроки.
   Орлов быстро писал, еле успевая за опережающими мыслями. В конце добавил:
   – Составление плана поручить главному инженеру.
   Второй пункт оказался сложней: Как делать? Какими методами?
   Тут требуется иная, чем сейчас, организация всего дела, организация, способная достигнуть поставленных целей. Придется изменить структуру, оставив за центральным штабом управления лишь решение основных стратегических задач. Всю текущую оперативную работу передать во вновь создаваемые тресты.
   – Изучить все лучшее, что есть в Союзе. Побывать на ряде передовых строек – записал он.
   Третий пункт касался таких важнейших вопросов, как наличие рабочих, инженеров, специалистов, машин и механизмов, материалов и конструкций. Орлов произвел некоторые предварительные расчеты. Цифры показывали, что потребуется столько рабочих, сколько он не сможет задействовать, даже если рабочие будут выделены.
   – Крайне необходимо обойтись меньшим количеством людей! Только новые методы строительства позволят решить эту проблему.
   Приступив к четвертому пункту, Орлов составил длинный список работников, которым доверял. Эти люди могли быть кандидатами на возможные перемещения. Против каждой фамилии он записал краткую характеристику из двух, трех слов: «энергичен», «технически грамотен», «отсутствует инициатива».
   Затем он вычеркнул отдельные фамилии, список сократился. Несколько фамилий он обвел жирными линиями, некоторые просто подчеркнул.
   – Да, требуются «вожди», специалисты, возможно, более сильные, чем он сам. Специалисты способные по-новому повести дело.
   Теперь предстояло наметить тактическую линию. Было уже поздно. Орлов встал, прошелся по комнате. Резко зазвонил прямой междугородний. На линии связи что-то трещало, затем появился все время, возрастающий гудящий фон. Он-то затухал, то вновь нарастал и между его промежутками пытался прорваться чей-то далекий голос. Орлов постучал по рычажку. Только после вмешательства телефонистки связь наладилась.
   Звонил Петров. Еще днем узнав о том, что Петров выехал на одну из строек министерства и, что по каким-то причинам курирование нижнереченских дел передали другому заместителю министра – Дубову, которого Орлов не знал, он расстроился. Теперь появилась возможность, выяснить все обстоятельства, поделиться своими планами. Они долго разговаривали. Петров передал подробности своего, как он сказал: «временного отступления» и пообещал, что через некоторый срок вновь попросит себе Нижнереченск. Он настаивал, чтобы Орлов держал его все время в курсе. В конце Петров посоветовал выехать на ту стройку, где он сейчас находился, ознакомиться, как ведут там дела и особенно рекомендовал поговорить с главным инженером Дронем, волевым, целеустремленным, смелым человеком.
   « – Приезжай сразу же после Москвы», – говорил Петров, – здесь ты найдешь то, что тебе крайне необходимо: новые методы и принципы организации, скоростные пуски крупных установок.
   Телефонный разговор ободрил Орлова, и он вновь сел за прерванную работу. Наконец план был готов, он сводился к следующему:
   – Не снижать, а напротив, увеличивать темпы работ по заводу каучука «И». На площадку «Б» крупными силами, пока не входить. В этот период изменить всю организацию, улучшить структуру, разыскать нужных специалистов. Затем, высвободив людей и технику, перебросить всех на площадку каучука «Б», и, в сжатые сроки, завершить их строительство.
   Намеченная очередность выполнения работ противоречила традиционной системе планирования и в случае провала грозила неприятностями. Орлов понимал, это. Предусмотреть неравномерное распределение ресурсов – исключалось. Поэтому придется иметь два плана. Первый: по которому осуществляться финансирование; выделяются ресурсы; ведется отчетность. Второй, по которому он будет строить. Наступило утро.
   Орлов побрился, умылся холодной водой, и поехал в управление с намерением тотчас приступить к выполнению разработанной программы.

   Когда Орлов вошел в кабинет, пригласив к себе секретаря парткома и главного инженера, он не отдал распоряжений о «большом сборе», а предложил сегодня, в пересменки, собрать всех бригадиров. Он и сам в этот момент не смог бы объяснить, почему так резко переменил свое желание немедленно изложить намеченный план. Это решение пришло мгновенно. Что-то в его замысле еще не сошлось, требовало уточнений.
   Если Орлову было тяжело, он всегда встречался с бригадирами, искал у рабочего класса ответа на многие волнующие вопросы. Так произошло и на сей раз. Казалось, нет никакой связи между тем, что могли сказать бригадиры и тем, что предстояло решать, но его тянуло к ним: широкоплечим, застенчивым, молодым и пожилым. Эти встречи всегда давали дополнительную силу, позволяли правильно оценить обстановку, нащупать те узкие места, которые яснее всего проявлялись из их высказываний.
   В большой «красный уголок» люди собрались дружно, свободных мест не было. Бригадиры, чувствуя поддержку Орлова, всегда высказывались резко, а он, не щадил самолюбия их непосредственных начальников и при бригадирах, часто жестко их критиковал. Ходить на такие собрания начальники не любили, изыскивая любые поводы, чтобы увильнуть, но в этот раз сошлись все.
   Когда Орлов вместе с секретарем парткома и главным инженером прошел в конец зала, к длинному столу президиума, и посмотрел на бригадиров, в помещении наступила тишина. Из глубины зала в предчувствии чего-то важного и значительного на него смотрели десятки доверчивых глаз.
   И чтобы не обмануть ожидания бригадиров – этих главных на стройке людей, Орлов начал рассказывать им о сложных задачах, поставленных теперь перед стройкой, стремился увязать то, что предстояло с сегодняшним днем, передать бригадирам свои мысли, сомнения, увлечь их, заставить откровенно поговорить.
   « – Я думал так», – говорил Орлов, – предстоит нам с вами наращивать численность людей, создавать новые бригады. Ну, а специалистов, опытных, квалифицированных, где взять? Приедет к нам молодежь, не имеющая строительных профессий. Как и где их обучать? Конечно, мы создадим курсы, все как полагается. Но разве курсы в состоянии передать ваш опыт, научить трудиться так, как умеете вы? Нет! Следовательно, к вам придется вливать новых рабочих. Может, кто из бригадиров пожелает создать бригады из новичков, а в своих оставить достойных преемников. Мы будем поощрять такие поступки. Но на все потребуется время, которого у нас нет, поэтому уже сегодня каждому коллективу необходимо установить более высокие, чем прежде задания и выполнять их. Как это сделать? Есть два пути. Первый, просто увеличить число рабочих. Второй, путь более сложный – повысить выработку на каждого выполнять большие объемы работ тем же коллективом людей. Вот об этом я бы и хотел поговорить с вами.
   – Да, что там говорить, – донеслась реплика из зала. Орлов глянул в глубину зала. Примерно в шестом ряду привстал бригадир штукатуров Ванин. Был он небольшого роста, сухощавый, с рыжеватой прядью густых волос. На его продолговатом, изъеденном морщинами лице, мощно выделялся большой нос. Ванин обладал сильным густым голосом, который помогал ему перекричать три десятка горластых женщин, много лет работавших в его бригаде.
   – И так, полдня без работы сидим, тем-то делать нечего – прогромыхал Ванин.
   В своей бригаде Ванин добился неслыханной прежде производительности. Сделал это на штукатурных работах за счет хорошей организации, плотного рабочего дня.
   Работу без простоев, обеспечивал частью и своим «горлом» поэтому иногда любил сгустить краски, несколько преувеличить трудности.
   – Вот вы, Михаил Матвеевич, – подхватил Орлов, – первым и расскажите, как организовать дело с меньшим количеством людей.
   В рядах послышалось движение. Затронутая тема волновала. Тогда Орлов, уловив минуту, когда между ним, председательствующим на собрании, и аудиторией установился контакт, обратился к недостаткам. Он разделил их на две категории. Первые касались управленческих недочетов, связанных с деятельностью инженерно-технических работников, присутствующих здесь, вторые – организации труда в самих бригадах. Здесь уже нельзя было сослаться на «начальство», плохое обеспечение. Орлов располагал данными о каждой бригаде, мог сопоставлять, сравнивать, и сравнения говорили о том, что если отстающих подтянуть до передовых, то благодаря этому можно сделать столько, сколько в состоянии выполнить пятьсот новых рабочих. Орлов понимал, акцентировать внимание на первой категории неполадок неправильно, этим методом иногда пользуются, чтобы завоевать авторитет у рабочего класса. Поэтому, подробно разбирал каждую бригаду, задевал бригадиров за живое. Выступления посыпались одно за другим.
   Первым высказался Ванин. Он ни мог не поплакаться в жилетку и не покритиковать начальство, ну, а когда дело зашло о бригаде, сказал:
   – Когда работы много, первая простая мысль: добавить рабочих. Вместо усовершенствований и предложения новых технических решений, тебе дают новых людей. Я работаю по-другому.
   – Вот говорят производительность труда, – это сказал Аксенов – бригадир монтажников. Он отрывисто произносил каждое слово и жестикулировал руками так, словно эти слова бросал в сторону Орлова.
   – Привозят к нам на стройку доски толщиной 30 мм, а нам необходимо 20 мм. Ну, я беру рубанок и начинаю строгать и делаю я это в два раза быстрее, чем у Соколова. Следовательно, у меня производительность труда в два раза выше, чем у него, так ведь? Вроде бы так, а на самом деле не так. Доски надо сразу завозить не 30 мм, а 20, вот тогда и у меня, и у Соколова производительность будет высокой.
   Бригадиры разгорячились. Высказалось человек восемь. У выхода встал Кипенко и начал говорить, как бы ему хотелось организовать работы на градирнях: – Я не могу так. Я должен знать, что и сколько буду строить в будущем году и уже сегодня готовить задел. А у нас что? Дают мне сразу несколько градирен, и давай, гони. Разве это работа?
   – Почему так много неурядиц? – думал Орлов, – Все мы копошимся, с утра до ночи заняты, решаем массу вопросов и все это сложно, с трудностями. А причина видно в одном: задачи наши и объемы работ ежегодно увеличиваются, и мы не успеваем перестроить методы управления к возросшим объемам.
   Встречи с бригадирами возымели то действие, на которое Орлов рассчитывал. Мысли стали ясными, очистились от накипи сомнений, они словно галька на дне оврага обнажились после прошедшего дождя, оставив только одну суть. Так бывает, когда прочтешь хорошую книгу или послушаешь серьезную музыку. И Орлов понял, почему его тянуло к бригадирам. Бригадиры с их бригадами – это первичная ячейка рабочего класса, где непосредственно создаются материальные ценности. Здесь действуют бескомпромиссные законы. Если что-то сделал, то сделал, и это сделанное будет физически ощущаться. Тут все честно, все правдиво и нет обстоятельств, которые бы позволяли хитрить, заискивать перед кем-то если ты лучше организовал и больше сделал, то и больше заработал.
   Многие соображения, высказанные бригадирами, подтверждали выработанную тактику.
   – Совершенно верно, – думал он, – только предварительная подготовка позволит скоростными методами задействовать новый завод.
   – Кипенко прав: Вначале небольшими силами задел, затем завершающий удар. Только так! И Аксенов, метко подметил: Доски надо сразу завозить нужного размера.
   «Большой сбор», был коротким. К концу недели Орлов собрал узкий круг руководителей и изложил свои предложения. Мнения разделялись. Противников оказалось больше, чем союзников и наиболее рьяными оппонентами стали главный инженер и секретарь парткома.
   – Ты меня извини, Евгений Николаевич, – резко говорил Сапожников, волнуясь и ломая спички в попытках прикурить, – это ведь самое настоящее прожектерство. Ну, кому удавалось за счет подготовительных работ, затем в два раза сократить сроки строительства? Думаешь, что я консерватор и не понимаю важности выполнения задела, не понимаю, что прежде, чем зайти на площадку, необходимо проложить коммуникации, сделать все дороги и подъезды. Я все это понимаю, да, да! Но кто нам изменит систему планирования? Ведь все планируют на год, а не на два или три. И в результате документацию дают на год, материалы на год. Субподрядчики также все планируют на год. А прежде чем выполнить проект коммуникаций, проектируют цехи, к которым эти коммуникации прокладывать. И кто же это будет ждать коммуникаций, имея проекты цехов и установок. Мы на проектировщиков не можем повлиять, для этого есть заказчик. И пока мы будем бороться за эти идеи, время пройдет и придется опять штурмовать. Так лучше уж сразу не менять установившегося порядка. Нет, ты меня извини, я не могу согласиться с этим планом.
   Орлов слушал, не перебивая, и когда Сапожников закончил, он стукнул по столу карандашом и встал.
   – А что же вы предлагаете, уважаемый Семен Константинович? Не выполнить установку ЦК, сорвать строительство нового завода? Ведь совершенно очевидно, что прямым ударом у нас ничего не получится.
   Сапожников сидел, опустив голову и, не желая вступать в дальнейшие споры, невнятно пробурчал: – Я уже высказал свое мнение.
   « – А я считаю, что должно получиться», – произнес Мурасов. Он смотрел на Орлова, выдерживая тяжелый встречный взгляд.
   – Проведем актив, мобилизуем коммунистов, а как же иначе? Нет, раз перед нами поставлена задача, мы не имеем права решать ее какими-то неизвестными методами.
   Складывалась неблагоприятная обстановка. И все-таки, несмотря на все возможные трудности, Орлов остался при своем мнении, и действовать решил только по намеченному плану.

   Выходной день всегда наступал неожиданно, часто захватывая Орлова врасплох. Он боялся его приближения, боялся момента, когда, проснувшись не надо стремиться к назначенному совещанию, не требуется заглядывать накануне в намеченный план, чтобы не упустить чего-то, быть уже с утра заряженным энергией на весь день. По-прежнему тянуло на стройку и, незаметно, исподволь, выработалась привычка посещать комбинат, ходить в одиночестве по тихим замершим объектам, что-то высматривать, прикидывать, подмечать, а затем ехать к себе в кабинет и спокойно обдумывать то, на что не хватало времени в будние дни.
   В этот раз произошло непредвиденное обстоятельство: накануне позвонил Николаев и пригласил к себе на дачу.
   – И не думай отказываться, – спокойно и уверенно говорил он.
   – Не приедешь сам, силой вывезу. Изольда говорит: – Некрасиво с его стороны так уединяться. Так что, давай, … жду …
   Теперь собираясь, Орлов в растерянности долго не мог сообразить, что взять, во что оденется.
   Дачу директора комбината шофер Орлова знал отлично. Николай быстро довез. Орлов прежде не бывал здесь. Ему не захотелось подъезжать к дому, и он попросил притормозить.
   Было еще рано, но солнце уже стояло высоко, и его жаркие лучи слепили, согревая легким приятным утренним теплом. Кругом стояла необычная размеренная тишина, и Орлов, сразу выйдя из машины, настроился на спокойный домашний лад. По узкой тропке, через огороды, он незаметно подошел к дачному дому и осмотрелся.
   На небольшой поляне, перед верандой, стояли: вкопанный в землю стол с двумя дощатыми скамьями, чуть поодаль – железная печка «буржуйка», с кривой трубой. На одной из конфорок «буржуйки» расположилась ведерная алюминиевая кастрюля, покрытая белой эмалированной крышкой. Из трубы валил редкий голубоватый дымок.
   От поляны, вниз к озеру спускалась деревянная лестница, огражденная перилами: у берега на привязи, покачивались две лодки. Рядом на соседнем участке стоял недостроенный домик, с выступающими ребрами, непокрытых досками стропил.
   Орлов, рассматривая окружающие предметы, не заметил, как на веранду вышла миловидная женщина, в зеленом в черточку бумажном халатике и обернулся только после того, как она окликнула. Это была Изольда Трофимовна – жена Николаева.
   – Евгений Николаевич, что же это вы, – пропела она своим контральто, – тихонько подкрались и не подаете голоса? Ну, здравствуйте, здравствуйте! – И она сошла с веранды, направляясь к Орлову.
   – А Василий с Коваленко и нашим Сашкой, рано поутру уехали на рыбалку. Вот. Вот должны вернуться. Да вы проходите, располагайтесь, – Изольда Трофимовна взяла Орлова и потянула за собой в домик, – мы вам и комнату специально приготовили.
   Орлов, чувствуя неловкость, поплелся за ней. До этого он был знаком с ней только наглядно. Не успели они дойти до дома, как с озера раздался звук приближающейся моторной лодки. Изольда Трофимовна обрадовалась.
   – Это они, – отпустила руку Орлова и побежала к берегу.
   – Пойдемте, пойдемте! Будем встречать на причале.
   – Торопились, нажимали, гостя прозевали – продекламировал Николаев и первым вылез из лодки, – зато улов. Ну-ка Сашка, похвались!
   Саша – сын Николаева четырнадцати лет, сияя от восторга, двумя руками поднял большой, доверху набитый крупной рыбой, садок.
   – Сашка у нас результативный, добрая половина его, – вставил Коваленко продолжая сидеть в лодке. Он помахал Орлову рукой и обратившись к Изольде Трофимовне добавил: – Гордись мать!
   Орлов еще по дороге в машине, да и потом, когда шел к даче, никак не мог определить истинную причину, зачем его пригласили. Прошедшая неделя ушла на подготовку материалов в Москву. Готовили свои предложения и у Николаева. В понедельник – вторник, договорились встретиться в горкоме, чтобы выработать совместную платформу. А разногласия, как знал Орлов, появились сразу же, с первых шагов. Поэтому Орлов считал, что приглашение было связано со стремлением согласовать разные позиции стройки и комбината и, возможно, уговорить Орлова принять сторону Николаева, а тут еще и Коваленко – секретарь горкома.
   – Не такой уж он, простачек, чтобы так, попить чаек да половить рыбку, пригласил вдруг меня – думал Орлов о Николаеве.
   Возбужденные лица рыбаков, радость, вызванная их приездом, теплое солнечное утро, спокойное ласкающее озеро, все это благоприятно подействовало на Орлова, и он, отбросив в сторону возникшие сомнения, вместе со всеми по колено в воде чистил рыбу, помогал носить воду для ухи, резвился, шумел. За завтраком выпили водки, рассказали несколько смешных историй. Ходили выбирать место будущей дачи Орлова, которую он решил поставить обязательно тут, невдалеке. Купались, ныряли, плавали по озеру, плескались, балагурили.
   Разговор, о котором Орлов и думать перестал, все-таки состоялся. Ближе к полудню, когда наконец приехали жена Ковалева с дочкой, и женщины начали вместе хлопотать по хозяйству, а Орлов с Николаевым и Коваленко, водрузившись на небольшую лодчонку, выплыли на середину озера и подставили под жгучее солнце свои спины и бока. Николаев вдруг спросил у Орлова: – Ну, как? Все подготовил?
   – Все кроме согласованных с тобой сроков. Только не здесь ведь их обсуждать? – попытался отмахнуться Орлов и подумал, что вот и начинается этот главный разговор.
   Коваленко, лежавший, загорая на носу лодки, плескаясь руками в теплой зеленоватой воде, повернулся и сел на свободное место:
   – А почему бы и не здесь? – сказал он.
   – Говорят, голые люди всегда себя чувствуют более раскованно. Действительно, не скажешь, глядя на тебя, кто ты есть: начальник стройки или просто крепкий мужик? А про меня, что я секретарь горкома. Скажешь, пожалуй, что я слабее тебя, ну, а Василий должен сбросить жирок слишком ухоженный. Так давайте поговорим.
   « – Боюсь, испортим, друг другу настроение и разругаемся», – сказал Орлов и задиристо посмотрел на Николаева.
   – А ты спокойно, не заводись с полуоборота. «Ведь лучше места и не придумать, как ввести меня в курс дела», – сказал Коваленко, доверчиво посмотрев на Орлова.
   Орлов понял, что в лице директора комбината и секретаря горкома будет гораздо лучше иметь союзников. Он перестал артачиться и подробно изложил свои планы.
   Неожиданно стратегическая линия Орлова нашла у слушателей поддержку.
   – Единственное, что меня беспокоит – это отсутствие гарантий. Где они? – спросил Николаев.
   – Гарантии? – переспросил Орлов. – Вот они, – и он провел ладонью у своего горла.

   Главный инженер стройки Семен Константинович Сапожников любил проводить выходные дни на дикой природе, и, несмотря на возраст (ему шел пятьдесят седьмой год), каждый раз вместе с женой Марией Гавриловной выезжали на новое, ранее незнакомое им место.
   В это воскресенье свою гордость – оранжевую палатку Семен Константинович расположил на небольшом песчаном пляже речки Кривуши, куда добрались на лодке с подвесным мотором, взятый у знакомого речника. Оставив Марию Гавриловну в палатке, Сапожников поспешил к месту, которое по признакам, ведомым только ему одному, должно было быть очень удачливым для рыбной ловли. Заякорив лодку поперек течения, Сапожников приготовил сачок, размотал свои нехитрые снасти, забросил несколько выше по течению от места лова в двух мешочках приваду. Сложные устройства: спиннинги, катушки с тормозами Семен Константинович не признавал, применяя для ловли лесу с несколькими поводками и грузом на конце, чтобы поводки свободно трепыхались по течению. Забросив семь «закидушек», он закрепил их на концах гибких прутиков и сел на корму так, чтобы одновременно следить за ними всеми.
   Поначалу не клевало, но вскоре третье от него удилище чуть задрожало, а затем три раза подряд сильно дернуло лесу. Он сразу же схватил ее рукой и, затаив дыхание, ждал новой поклевки. И как только ладонью почувствовал, что клюет, быстро, особым им самим проверенным способом подсек рыбу и потянул лесу на себя. На лбу выступила испарина. Лесу повело и, он понял: – что-то есть, причем не просто что-то, а попалась крупная рыба.
   Теперь все зависело от искусства вываживания. Он, вначале слегка отпустив, начал потихоньку тянуть, затем вновь отпустил. Все вышло как нельзя лучше. Лещ был с килограмма полтора. Подхватив его сачком, Семен Константинович наконец-то сделал глубокий вздох и, рассматривая большую бьющуюся рыбину, сел передохнуть.
   – Да, вот это место! – подумал он – Повезло. Удивлю сегодня Машу.
   И действительно, в течение получаса он поймал еще пять хотя и крупных, но чуть поменьше, чем первая, рыбин.
   Насаживая свежую приманку и забрасывая удочки, Семен Константинович прикидывал: сколько еще наловит и, что будет делать с рыбой? Вдруг клев прекратился. Все как бритвой обрезало. Что только он не делал: и менял места забросов, подтягивал приваду, плевал на червяков – все было бесполезно. Когда азарт рыбной ловли утих, Семен Константинович удобно пристроился на корме, и мысли постепенно увели к тому, что уже давно его беспокоило.
   – Что-то не так, – думал он, – никак я не найду общего языка с Орловым.
   С прежними начальниками строек Сапожников занимался только производством, оставляя для своих шефов общие хозяйственные дела, снабжение и все остальное, чем они вообще интересовались. Это устраивало обе стороны. Лично он не любил, чтобы вмешивались в его дела. Единственное, что он обычно просил – четко поставить перед ним задачу, а техника исполнения – это уже его дело.
   Здесь, на новом месте, Орлов работал иными методами и своими действиями выбил Сапожникова из привычной для него колеи. Орлов сам хотел заниматься производством. Хотел знать все, что происходит на стройке и это обижало Сапожникова, который считал, что ему не доверяют. В результате дело доходило до курьезов: Орлов отдавал распоряжения поставить механизмы (автокраны, бульдозеры, грейдеры) на один объект, а Сапожников эти же механизмы направлял на другой. Семен Константинович стал противником всех начинаний Орлова. Это тревожило его, так как он чувствовал, что не всегда был прав в своих решениях.
   – В чем дело? – размышлял Сапожников. – Почему я так ревниво отношусь к действиям молодого человека? Неужели старый багаж не позволяет взглянуть на все по-новому. Может объясниться, поговорить по душам? Но как?
   Принимая решения по производственным делам, Семен Константинович считал, что самое главное это на любой поставленный вопрос обязательно сразу, немедленно дать ответ, принять по нему мгновенно решение. Это правильное по своей сути поведение превратилось у него, как всегда, бывает, когда переходят разумные границы в отрицательную черту. Целыми днями в его кабинете не унимался звонить телефон. Звонили все, от бригадира до начальников СМУ. Он всех внимательно выслушивал, и одновременно тут же по другому телефону соединял одну службу с другой, сам отвечал, пытаясь решить поставленный вопрос, отдавал распоряжения. Звонки следовали подряд и то, что только что было предметом разговора, забывалось, заслоняясь следующим уже в данную минуту более важным вопросом, так что для контроля над тем, о чем он раньше отдал распоряжение, времени не оставалось. Эффективность таких распоряжений была низкой. Раз, не выполнив указаний главного инженера, люди знали, что об этом он уже давно забыл, поэтому шли на подобное и в следующий раз. Постепенно сложилось мнение: «выполнять команды главного не обязательно». Но звонить, звонили, так как с Орловым разговаривать было сложней: он все помнил и в первую очередь всегда спрашивал о выполнении прежних указаний. За бесконечными звонками, вечно занятый Сапожников был не в состоянии решать другие более важные дела, вникать в содержание бумаг, которые шли на подпись. Он считал: – раз производственник просит, значит это необходимо, – и, выслушав кое-как пояснения, говорил: – Хорошо, ладно – и подписывал.
   При всех своих недостатках, о которых он не догадывался, Сапожников трудился честно, выполнял большую по объему работу. Однако время и новые более сложные задачи, вставшие перед стройкой, предъявляли к главному инженеру и новые требования, но он этого не понимал.
   Все воскресенье в лодке, когда он внимательно, затаив дыхание, всматривался на поводки. Позже, когда они вместе с женой переживали радость удачливой рыбалки и готовили свежую рыбу. После обеда, когда он делился с женой своими производственными заботами, и весь обратный путь домой, – чувство обиды, непризнанности, увеличивающихся расхождений во взглядах на производство между ним и Орловым, не покидало его.

   В воскресенье Мурасов всей семьей со своими ближайшими друзьями: Киселевым, Фроловым, Ахметзяновым и еще с двумя рабочими плотниками – инструментальщиками, которые больше работали по левым нарядам, вышли на работу. Строили дачу для Мурасова.
   Полина, жена Мурасова, полная дородная женщина – преподавательница начальной школы, с двумя сыновьями: семилетним Сережей и двенадцатилетним Колей, устраивали из камней очаг, приготавливали дрова, делали все, чтобы сварить вовремя обед.
   Мужчины, голые по пояс, в рукавицах, укладывали бетон в фундамент и в стены большого погреба. Мурасов задумал строить дачу капитально: не какую-нибудь там времянку, а каменную, с верандой, с погребом.
   Мурасов старался. Работа кипела полным ходом.
   Уложив весь бетон, сели перекурить в ожидании следующей машины. Мурасов сплюнул окурок, и по-хозяйски осмотревшись, сказал:
   – Нехорошо как-то, открытое место, кто захочет, тот и пройдет. Надо огородить.
   – Огородим, огородим, Герм Леонидочь – подхватил мысль Фролов, – на неделе ребят пришлю, поставим штакетник.
   И уже другим, властным тоном обратился к плотникам-инструментальщикам: – Вы вот что, измерьте все и, чтобы к среде было готово! Дам машину.
   – Во вторник и землю вспашем, трактор пришлю, – добавил он, повернувшись к Мурасову.
   Полина сварила большую кастрюлю мяса. Из навара сделала шурпу, вторую часть мяса потушила отдельно с картошкой. Обедать расположились тремя группами: дети с Полиной в одном месте, Мурасов с друзьями во втором, и в третьем, в сторонке, плотники – инструментальщики, которым отдельно поднесли по стакану водки.
   Киселев удобно расположился на расстеленном брезенте.
   – Дела у нас заворачиваются крепкие – потянувшись, сказал он, – еду в проектный институт, изучать химию. Тут выговорить сложно, язык изломаешь, ну, например, полибутадиен, или вот еще крилонитри… тьфу, проклятье, забыл, а тут весь процесс изучай, точно знай, где какие аппараты стоять будут. Так что я теперь буду не строителем, а химиком.
   – Сломает голову наш «Орел», – вставил скептически Мурасов, – какие-то два плана придумал, для стройки один, для Москвы другой.
   – Ну, и быстрей бы – взбодрился Киселев. – Все что-то мудрит, придумывает, какие-то новшества хочет ввести, а их никто не воспринимает. Качество, видите ли, управления его не устраивает, главного почти устранил, везде сует свой нос.
   – Мне, конечно, сложно судить, – пытаясь поддержать разговор, вставил Фролов. – Но я думаю гнет он куда-то не туда, уж очень круто берет.
   – Ничего, направим на истинный путь, а не захочет … Мурасов сложил губы трубочкой и присвистнув, произнес: «Фию – ть».
   – Вот что, Фролов. В партком требуется доизбрать одного члена. Я тебе скажу кого, а вы у себя его выдвинете … ясно?
   – Герман, – крикнула Полина, дожевывая последний кусок, – мне думается, нишу в погребе вы маленькую сделали. Я прикидывала: варенья банок будет пятьдесят. Да компот еще! Нет, нет, расширяйте нишу, эта не пойдет.
   – Чего ты там со своими компотами, – озлился Герман Леонидович, – у нас тут серьезные разговоры, а она ниша, …ниша, … помолчи.
   Но чувство того, вдруг сделают что-то не так, как это нужно в его хозяйстве, на собственной даче, стало тревожить Германа Леонидовича, и он, бросив компанию, подошел к погребу, внимательно посмотрел и прикинув, что, пожалуй, Полина права, сказал: – Ладно, расширим несколько, – но затем опять с недовольством буркнул, – встревает тут со своими вареньями.
   Разговор с Фроловым о выдвижении кандидатуры в состав парткома вместо бульдозериста Васянина, уехавшего на строительство зарубежной гидростанции, был очень важным для Мурасова. Он входил в план обновления состава парткома.
   Этот план заключался в том, чтобы постепенно ввести людей, безоговорочно подчиняющихся секретарю и в чем-то даже находящихся от него в зависимости.
   Вместо Васянина, Мурасов наметил шофера Копейкина. С этим человеком Мурасова свел случай. Однажды, Копейкин вместе с женой пришли в партком и попросили помочь им жильем, так как жена – Катюша в положении, но все еще живет в общежитии. Мурасов навел справки, Копейкин характеризовался положительно. Он помог. Им выделили комнату в трехкомнатной квартире. Позже Мурасов встречал Копейкиных. Они были благодарны и пригласили на новоселье.
   Как-то довелось Мурасову быть на дальнем карьере во вторую смену. Экскаватор поломался, машинист с помощником копались в двигателе, все автосамосвалы ушли в гараж, лишь один КРАЗ одиноко маячил у диспетчерского вагончика. Мурасов подошел к КРАЗ у, кабина была пуста. Ничего не предполагая, он, подойдя к вагончику открыл дверь и вошел внутрь. Было темно, – но что это? – из глубины доносился шепот. Мурасов, затаив дыхание, нащупал выключатель. Яркий свет от трехсот ватки вкрученной в настенный плафон, неожиданно заполнил вагончик. Мужчина, видно шофер, сидел в – обнимку с женщиной. От резкого толчка он отлетел в угол, в растерянности осматриваясь по сторонам. Женщина – отметчица путевых листов, приняв Мурасова за кого-то знакомого, крикнула низким надрывным голосом:
   – Ты что, Коля, подглядываешь? А ну катись отсюда …
   Мурасову стало не по себе, он попятился к двери, но в этот момент узнал Копейкина! Он, быстро захлопнув дверь, уже с улицы крикнул:
   – Копейкин, выходите.
   Дверь медленно отворилась, и помятый, какой-то весь опустившийся вышел Копейкин.
   – Вы что же это, в рабочее время, – а еще коммунист!
   – Да я, – начал было оправдываться Копейкин.
   Не дослушав, Мурасов повернулся и на ходу произнес:
   – Завтра в девять, ноль – ноль чтобы был в парткоме!
   На следующий день Копейкин сидел у Мурасова. Лицо Копейкина выражало страдание. По его виду можно было понять, как он переживает, так что, его отчитав немного, можно было бы отпустить. Однако Мурасов сделал иначе. Он встал, прошелся по кабинету и глядя в глаза Копейкину, четко произнес:
   – Завтра на парткоме вторым вопросом повестки дня разберем: «аморальное поведение коммуниста Копейкина – с приглашением его супруги Екатерины Васильевны».
   – Герман Леонидович! – взмолился Копейкин, – прошу Вас не надо… да это так, ничего и не было, а Катя еще только из больницы, после родов, такой позор, Герман Леонидович.
   Но Мурасов давил на психику еще и еще, и только когда Копейкин, весь потный, с наворачивающимися слезами на глазах, был полностью изничтожен, стал потихоньку отпускать. Копейкин уходил с чувством преданности, огромной признательности Мурасову, за то, что избежал позора и не нанес удара жене. С тех пор Копейкин стал у Мурасова своим человеком. Мурасов больше не напоминал ему об этом случае, но Копейкин по взгляду секретаря чувствовал, что тот все помнит, и он всегда аккуратно выполнял поручения Мурасова. Задания были простые: вначале информация о делах в автохозяйстве, затем, когда появился Фролов, выдвинуть его кандидатуру в партбюро и другие. Вот и сегодня бетон на дачу Мурасова возил тот же. Парень старался, стал передовиком, его занесли на доску почета. Все было хорошо, только при встрече с секретарем он чувствовал себя неуютно.
   Так, постепенно намечая подобрать в партком нужных людей, одного не знал Мурасов, что делать с Брагиным? Из всех членов парткома Брагин был самым трудным, всегда высказывал только то, что думает и в большинстве случаев, держал сторону Орлова. Как быть с ним Мурасов не знал.
   А еще, неприятный осадок остался после недавнего разговора с Орловым. Орлов пригласил к себе и вместо того, чтобы говорить, как обычно, о производственных делах, завел беседу о первичных партийных организациях, партийных группах.
   Говорил Орлов о вещах вроде и элементарных: как через партийные группы и первичные организации вести работу, ставить задачи перед коммунистами. Но Мурасову казалось, что в этом есть какой-то подвох.
   – Наверное, проверяет, – думал он, – ну что же, давай, давай, только все равно мы с тобой каши не сварим, зря стараешься.
   Орлов даже нарисовал на листе бумаги схему: вверху в большом квадрате был партком, ниже уже в меньших, шли первичные организации, а еще ниже, в совсем маленьких кружочках – партийные группы. Затем часть организаций и групп он обвел красным карандашом и соединив сверху вниз красной стрелкой, написал:
   – направление главного удара.
   – Для тебя оно главное, а для меня нет, – думал Мурасов.
   – Для меня все коммунисты равны, для всех один устав, одна программа, да и вообще в мои дела нечего тебе соваться, сам разберусь.
   Так и разошлись, в который раз не поняв друг друга.

   Поезд набирал скорость. Сутолока вокзала, группки провожатых на перроне, песни студентов под гитару, разговоры влюбленных с глазу на глаз, запоздавшие потные пассажиры, последние поцелуи и прощальные взмахи рукой – все это осталось позади.
   Орлов ездить поездом любил больше, чем летать самолетом, хотя чаще из-за недостатка времени приходилось прибегать к услугам аэрофлота. Но когда вот так, как в этот раз, выпадала удача ехать поездом – испытывал истинное наслаждение. Тогда он спокойно, не торопясь, переодевался, заводил знакомства с попутчиками, устраивался по-домашнему и когда все вынимали свои припасы, он тоже доставал обязательно приготовленные к этому случаю вкусные вещи и бутылочку «столичной».
   Купе спального вагона, куда ему забронировали билеты, было двухместным, уютным и удобным местом.
   Попутчиком оказался знакомый по областным совещаниям директор машиностроительного завода Поляков. Стройный, чуть худощавый, атлетического сложения (он все еще играл в теннис), с седеющей головой, был очень похож на одного знаменитого киноартиста. О нем ходили слухи как о человеке придирчивом, педантичном, а в вопросах чистоты и порядка – беспощадном. У Полякова впервые внедрили промышленную эстетику. Вначале это привело к различным кривотолкам, а затем – к бесконечным делегациям по изучению опыта. В свободные дни Поляков возился в саду, всерьез занимался селекцией, вывел для этих мест морозоустойчивый вид яблони.
   После отхода поезда, пассажиры обычно любят стоять, либо сидеть у окон и смотреть за пролетающими мимо вагона пейзажами.
   Вот за полянкой надвинулся небольшой лесок, у опушки играют, а вот куда-то по тропке идут мужчина с женщиной, под руку и нет им дела до тех нескольких сотен человек, которые в металлических скорлупах вагонов мчатся неизвестно куда. А вот там …
   Купе Орлова не было исключением. Поляков щелкнув выключателем, оставил слабый свет ночника, но в темные окна ничего не было видно. Пришлось полностью гасить свет.
   – Не возражаешь? – спросил он у Орлова, – мы сейчас проезжать будем, хочу посмотреть.
   Орлов не возражал. Мимо окон проплывали плохо различаемые пакгаузы, склады, какие-то строения. Поезд вполз на высокую дамбу. Проехали мост.
   – Вот! Наконец-то смотри! – воскликнул Поляков и не без гордости показал на медленно приближающийся, залитый яркими огнями, большой корпус из стекла и бетона. На крыше, со стороны железной дороги, сияла неоном огромная эмблема завода: Серп и молот в переплетении крыльев.
   – Корпус сборки. Пустили в этом году, – тем же восторженным голосом добавил Поляков.
   Зажгли свет. После темноты в купе стало как-то уютней, просторней.
   Ну что, будем располагаться – спросил Поляков, и не дожидаясь ответа взял портфель и стал доставать необходимые вещи.
   « – Не было повода ближе познакомиться, да вот случай свел», – говорил Поляков, снимая брюки и вешая их на деревянные плечики.
   – Ладно одни едем, без женщин, удобно.
   Орлов так же, как было у него заранее продумано и приготовлено, достал свой синий шерстяной с белыми полосами на манжетах тренировочный костюм. Сбросил на пол шлепанцы, выложил бритву и другие принадлежности. Переоделся.
   – Ты уж меня извини, – обратился он к Полякову, – знаю, что Дмитрием, а отчество не запомнил.
   – Дмитрий Фролович, – улыбаясь, ответил Поляков и протянул свою широкую ладонь. Он успел уже переодеться, взял свой портфель и присел на краешек кресла.
   – Пора и перекусить. Как чувствовал, пузырек с собой на всякий случай прихватил. Поляков начал доставать и разворачивать различную домашнюю снедь. В купе вкусно запахло. Орлов не отставал, вынул свое, поставил «Столичную».
   « – Ой, как хорошо», – сказал Поляков, – а мне тут коньяк жена сунула. Он повертел бутылку и внимательно, вслух прочитал: – «Азвинтрест». Азербайджанский, пять звездочек. По мне, правда, лучше наша – русская.
   Ужин придал бодрости. Им казалось, что ни уже давно близко знакомы друг с другом и рады теперь после долгой разлуки высказать все то, что накопилось на душе.
   – А ты знаешь, Евгений, чего я еду в Москву? – спросил загадочно Поляков, и с какой-то ухмылкой на лице, сам же ответил, – план корректировать.
   – Тот, кто считает, что план необходимо выполнять – святая простота. План нужно выполнить, когда он составляется, вот в чем заключается главная мудрость. И для того, чтобы это осуществить, директор должен обладать следующими свойствами: во-первых, точно знать до какого предела можно торговаться и в каких соглашаться; во-вторых, быть этаким дипломатом, уметь произносить речи или высказываться «за» в соответствующем кругу, но думать совершенно по-другому, в-третьих, пить водку стаканами; в-четвертых, уметь улыбаться и говорить разные банальности, вроде вот этой.
   Тут Поляков вылез из своего места у окна, встал в совершенно несвойственную для него позу и произнес с умилением:
   – Марья Васильевна! Душечка, вы так прелестно выглядите, вы помолодели после нашей последней встречи. Вам большой привет от наших краев. Это Вам, возьмите. Ну что вы, что вы, это маленький скромный презент. Нет, нет, вы не должны отказываться. За что спасибо, это так. Зайду обязательно, хотя я по другим вопросам.
   Или затем уже позже у начальника Главка:
   – Поляков, возьми еще пару миллионов в план.
   – Не могу, у меня не потянет инструментальный цех.
   – Так поможем с другого завода. Возьми…
   – Да нет, что вы, хватит с меня прошлого года, когда мне помогли с оснасткой, знаем.
   – А что, разве не помогли?
   – Спросите у своих помощников.
   – Хорошо Поляков, ты не согласен по-доброму, тогда я буду приказывать.
   – Приказывайте, приказывайте, я конечно буду выполнять, но где взять рабочих? Дайте деньги на 80-квартирный дом, а? Можете только на шестидесяти квартирный? А может, подумаете? Нет. Тогда, я тоже нет.
   – Поляков, вы забываетесь?
   – Ну, хорошо беру миллион и шестидесяти квартирный дом. Либо два и дом, либо ничего, ясно. Николай Максимович, режешь, режешь без ножа, но что делать, согласен.
   Окончив, Поляков вопросительно посмотрел на Орлова, сел в кресло: – Ну как?
   – Учусь, учусь, Дмитрий Фролович. Мне предстоит то же что-то в этом роде.
   Та – та – та … та – та – та … стучали колеса: поезд набрал курьерскую скорость, белой лентой проносились встречные, повизгивала дверца настенного шкафчика.
   – Если разобраться, – продолжал Поляков, – то права и возможности у нас, директоров, крайне ограниченные. Скажи простому рабочему, – не поверит, скажет, врешь, директор. Вот и высказывается каждый и говорит: – Если бы я был директором, то сделал бы вот то-то, а я бы сделал то-то.
   И не могут они даже себе представить, что «то-то» и «то-то» не в правах и не в компетенции директора. В прошлую поездку я выколачивал профтехучилище и поликлинику. Сколько пришлось исходить коридоров в Министерстве, Стройбанке, Госбанке – две недели ходил. Поликлинику так и не выходил.
   « – Средства на здравоохранение идут у нас через местные бюджеты», – говорят.
   – А почему наш коллектив не имеет право на поликлинику, которая бы на высоком медицинском уровне обслуживала рабочих? Имеет!..
   В голосе Полякова зазвучали угрожающие нотки, – Поликлинику я, конечно, все равно выхожу, добьюсь. Обидно другое. Почему мне, доверяя многотысячный коллектив, многомиллионный объем производства, не доверяют в малых вопросах? Казалось бы, даешь прибыль, получи с этой прибыли часть на так называемое расширенное воспроизводство и решай вместе с коллективом, что на сегодня важнее строить: новый корпус, или поликлинику, или жилой дом. Ведь нам на местах всегда виднее, что делать – так нет, все только в централизованном порядке. Или взять, к примеру, вопрос, как право самостоятельно устанавливать численность административно-управленческого персонала, не говоря о фонде заработной платы. Ведь удельный вес этих расходов равен всего лишь 3,5 процентам от общих затрат. Так нет, не имеешь право. Вот и ездим туда-сюда. Бессмысленность такой мелочной опеки совершенно очевидна. Но что поделаешь – сила традиции. Когда-то, лет двадцать – тридцать тому назад установили систему показателей, тогда понятно промышленность не имела современных масштабов, опыта руководства еще не было. Теперь, казалось бы, настала пора пересмотреть это, ведь то, что было хорошим прежде, завтра становится плохим. Нет, сила традиции. Из-за этой традиции с одной стороны загружаются высшие государственные органы и Министерства мелкими вопросами, с другой стороны мы, хозяйственники, не имеем необходимых прав для решения дел на месте – вот и ездим туда-сюда.
   Поляков встал, сделал шаг в сторону двери купе, затем повернулся назад.
   – Тяжела ты директорская ноша – бросил бы все, да что-то засосало так, что и думать об этом страшно. Как же тогда я и как они?
   Было уже поздно. Орлов лежал на полке, закрыв глаза и заложив руки за голову. Мысли о возможных вариантах решения его вопросов возникали одна за другой. Прошедшее совещание в обкоме его удовлетворило. Орлову казалось, что он в этот раз, сумел удачно доложить, хотя Трофимов был несколько рассеянным и возможно суть пропустил, но в главном, в мерах по оказанию помощи стройке и наращиванию ее мощи, была выработана единая платформа. Все это радовало.
   Постепенно перемещалось реальное и вымышленное и мысли его спутались, и Орлов заснул, но еще долго продолжал ворочаться во сне с бока на бок, что-то бормоча себе под нос.

   Каждый раз, бывая в Министерстве, Орлов испытывал разные чувства. С одной стороны, он преклонялся перед этим огромным учреждением, где вершились дела отрасли, где можно было найти необходимую поддержку и получить нужную помощь, с другой – он никогда не мог привыкнуть к тем бюрократическим порядкам и плавно, без особого напряжения, проходящим дням в среднем звене аппарата. Здесь то, что возможно было решать сегодня, спокойно переносили на завтра. Некоторые сотрудники задавали Орлову массу вопросов с тем, чтобы только занести эти сведения в какую-то сводку, хотя могли бы и не отвлекать его по этим пустякам, а получить необходимые справки по телефону.
   Эти сотрудники как-то не понимали, что приехал он не для того, чтобы отвечать на их вопросы, а совсем по другим более важным делам. Им было совершенно безразлично, как тратит свое время, с какой эффективностью решает вопросы, они делали свое дело, и складывалось впечатление, что не они существуют для того, чтобы быстро решать вопросы строек, а наоборот стройки существуют для них, обеспечивают возможность создавать потоки бумажных рек.
   Иногда проще было побывать у заместителя министра или начальника главка, чем продвинуть в каком-либо отделе.
   Памятуя напутствия директора машиностроительного завода Полякова, Орлов в этот раз сразу забежал в нужный отдел и любезно раскланялся со всеми персонально. Он только собрался уходить и уже взялся за дверную ручку, но не тут-то было, яркая дама, бальзаковского возраста, громко провозгласила:
   – Евгений Николаевич, куда же вы! Вы мне очень нужны.
   Орлов был едва с ней знаком, помнил, что она главный специалист, но чем она занимается конкретно не знал. Пришлось вернуться в отдел.
   Когда сел рядом, она приятельски посмотрела и, очевидно решив, что он заслуживает доверия, сказала: – Вы знаете, я вчера была на даче у … – и дама назвала имя отчество, но затем видимо для большей убедительности добавила и фамилию одного из членов правительства, – нас угощали.
   Для чего она рассказала ему об этом, Орлов из дальнейшего разговора не понял, так как к делу это не имело никакого отношения. Уходил он несколько смущенным.
   – Ишь ты, с кем якшаешься, – думал он, – что для тебя какой-то там Орлов. А может, врет, специально придумала?
   Орлов пошел в другой отдел, где ему требовалось переговорить об изменении показателей по автотранспорту.
   Человек, от которого зависело решение данного вопроса, был полный с одутловатыми щеками и маленькими голубыми бегающими глазками. На его лысой голове, где-то в средней части, осталась еще небольшая прядка волос, которые он тщательно зачесывал. Одет он был в темно-серый, в мелкую клетку костюм с галстуком – регат, какого-то болотного цвета. Орлову почему-то захотелось потянуть за этот галстук и резко его отпустить, чтобы он щелкнул, как выстрел из рогатки.
   Оторвавшись от чтения бумаг, полный человечек глянул на Орлова и буркнул ему в ответ свое «з – с – те» и опять опустил взор к бумагам. Затем он достал счеты и, шевеля губами, начал считать: лицо его в этот момент представляло верх мудрости и сосредоточенности. Орлов терпеливо ждал. Когда, наконец, «толстячок» закончил свои дела и внимательно посмотрел на Орлова своими маленькими глазами, Орлов объяснил ему суть своего вопроса. Дело состояло в том, что после введения на стройке более жесткого учета работы автотранспорта и ликвидации, имевших место приписок, автохозяйство перестало выполнять план перевозок по тонно-километрам, фактически же грузов стало перевозить значительно больше, чем прежде. Орлов просил откорректировать, снизить план по этому показателю.
   Выслушав Орлова, «толстяк» достал объемистый журнал, открыл нужную страницу и стал внимательно изучать цифры. Затем он понимающе улыбнулся Орлову и сказал:
   – Молодцы правильно сделали, я бы очень просил вас поделиться своим опытом, правильное использование автотранспорта очень важный вопрос.
   – Так значит, договорились? – с облегчением спросил Орлов.
   – Нет! – все с той же улыбкой ответил «толстяк», – я очень хочу помочь вам, но это не в моих силах. Вы ведь знаете, что планы у нас устанавливаются по достигнутым показателям. Если вам снизить план, то мне необходимо кому-то его увеличить. Но, простите, кто же добровольно возьмет на себя дополнительный план? Таких дураков нет. Так что ничего не могу … – и он даже несколько смутился, его маленькие глазки подобрели.
   – Так что же мне делать? – возмущаясь, спросил Орлов? – люди улучшили свою работу и сразу же перестали получать премии? Это несправедливо, в конце концов.
   – Ничего сделать нельзя. Можно только одно: в этом году завалить план, а уж в следующем мы его вам установим по результатам этого. Только так. – И он более доверчиво посмотрел на Орлова.
   – Ну, а насчет премий решайте сами на месте. Вы ведь руководитель. А я, буквально ничем не могу помочь.
   Разных дел в Министерстве у Орлова было еще много, он шагал по длинным коридорам, заходил из одного кабинета в другой. Кое-где были и удачи. До встречи с новым «куратором» заместителем министра Дубовым, Орлов обязательно хотел повидаться с Петром Егоровичем, но его все не было, а из приемной Дубова Орлова уже разыскивали. Наконец-то появился и Петров.
   « – Я уже доложила, Петр Егорович вас ждет», – сказала секретарша.
   Петров действительно ждал Орлова и сразу без лишних фраз перешел к делам, ради которых Орлов приехал.
   – С Дубовым встречался? Нет. Тогда слушай. Дубов человек прямой, не любит всяких уклончивых рассуждений и маневров. Твой вопрос для него предельно ясен. Поручили форсировать новый завод, следовательно, необходимо его формировано строить. От тебя он потребует четкие графики выполнения этой задачи. Мелкие подробности он не любит, а вот что касается крупных узловых задач и наших просьб в другие министерства, тут он тебе большой помощник – загружай. Обо мне и ранее принятых мною решениях не вспоминай, вызовешь ревность. Ну, а в остальном ориентируйся по ходу дела.
   – Теперь по поводу Дроня, – и Петров напомнил о его предложении поехать на соседнюю стройку, где Дронь работал главным инженером.
   – Дронь уже перерос главного инженера ему нужно дать свое, самостоятельное дело, но на пару лет он для тебя был бы большой находкой. Поезжай, уговори, я помогу. Предупреждаю, что работать с ним будет тяжело, но, несмотря на это бери. Сапожникова мы не обидим, возьмем на работу в Москву, пусть поработает в центральном аппарате, его опыт нам очень пригодится. Заберем его в ближайшее время, чтобы место освободилось.
   Предложения Петра Егоровича совпали с намерениями Орлова, он сам хотел поговорить о Сапожникове.
   К Дроню Орлов решить ехать через неделю после возвращения к себе на стройку. Затем обсудили главный вопрос.
   – У Дегтярева смело выкладывай свой план, – продолжал Петров, – он верит людям. Если будешь убежден в своих действиях, найдешь поддержку, ну а если подведешь, то пеняй на себя.
   Уже пора было идти к Дубову.
   Дубов встретил Орлова весьма недоброжелательно.
   – Где это вы шляетесь, товарищ Орлов, – грубо сказал он, рассматривая Орлова сквозь очки в золотой оправе, когда тот вошел в кабинет после доклада секретарши.
   – И вообще, что это за дисциплина? – более вызывающе продолжил он, – вы прекрасно знаете, что мы с вами завтра докладываем в ЦК. Почему сразу же не заявились и не представились? Предупреждаю, если так пойдет дальше, мы с вами не сработаемся. Садитесь.
   Дубов показал Орлову на свободное кресло напротив присутствующего при разговоре незнакомого Орлову мужчины. Начало было неудачным. Дубов был прав: Орлову ничего не оставалось, как сказать, что впредь такого не произойдет. Вопреки предупреждениям Петра Егоровича, Дубов потребовал от Орлова подробнейший доклад о состоянии дел на стройке. Слушал внимательно, иногда перебивал, задавая наводящие вопросы.
   Докладывая, Орлов рассматривал Дубова. Выглядел он лет на пятьдесят пять. Свою крупную голову с высоким лбом держал прямо, властно, несколько откидывая назад, когда произносил отдельные фразы рот его, кривился вниз, выдавливая слова с явным пренебрежением к собеседнику, пробуравливая его насквозь своими карими блестящими глазами.
   Выслушав доклад, Дубов разобрал те меры помощи, которые просил Орлов и записал вопросы в толстую книгу с мягким переплетом.
   – Учтите товарищ Орлов, – кончая аудиенцию сказал Дубов, так ни разу не назвав Орлова по имени и отчеству, – мне эти ваши маневры не очень нравятся, завод начинайте строить немедленно, мне докладывайте обстановку еженедельно, лично.
   Расстались сухо и холодно.
   Только на следующий день, когда Орлов после удачного, как он считал, совещания в ЦК у Дегтярева, возвращался к себе в гостиницу, он смог правильно оценить Дубова. В ЦК Дубов переменился, был с Орловым заодно, поддержал его предложения.
   Точку над «и» поставил Дегтярев, предоставив Орлову самостоятельно выполнять намеченный план. Сроки пуска нового завода были окончательно оговорены и установлены. Теперь все зависело от Орлова и его ближайших помощников.