Глава 10. Два дня вместе

На следующий день, после размолвки с мужем, Светлана, сославшись на недомогание, не пошла на работу.
   Она долго сидела, не зная, к какому берегу ей плыть. В этом доме оставаться дальше невыносимо, а идти некуда. Вчерашнее желание все бросить и уехать было также невыполнимо. Единственное, что оставалось – это забрать Наташу и уйти к маме.
   – Но, что она ей скажет? Как она объяснит этот шаг? И поймет ли мать?
   Светлане было плохо, ей не хотелось с кем-либо встречаться, кого-либо видеть, кого-либо слышать. Она, как гордая вольная чайка, посаженная в тесную клетку, бросалась из одной крайности в другую, пытаясь найти выход из создавшегося положения, ничего не находила.
   Перебирая в памяти все, что произошло, было больно за напрасно потерянные годы, прожитые вместе с мужем. Так, ничего и не придумав, Светлана Архиповна решила уехать к маме.
   – Мамочка, – позвонила она, – я очень соскучилась, не возражаешь, если я ненадолго поживу у тебя?
   – Что ты, что ты? – живо откликнулась мать, – я буду очень рада, а как Арнольд?
   – Ничего, поживет один. Он умеет, – отвечала Светлана.
   – Забери, пожалуйста, Наташу, а я приду вечером.
   Вечером, когда Наташу уложили спать, а Светлана с матерью сидели за чаем, мать вдруг сказала.
   – Чует моё материнское сердце, что у вас не все ладно.
   – Светлана, что-нибудь случилось?
   – Да, мамочка, – призналась Светлана, – у меня все скверно: и жить дальше вместе нельзя, и идти некуда.

   Прежде на работе она увлекалась делом, теперь все было безразлично и приходилось делать усилие, чтобы говорить об архитектуре, с улыбкой на что-то отвечать.
   – Довжецкую приглашают к директору, – сообщила старший инженер Галя из соседнего отдела.
   Светлана машинально поправила прическу, провела помадой по губам и пошла, совершенно не интересуясь, зачем ее приглашают.
   « – Очень рад», – сказал директор, поднимаясь навстречу и подавая руку.
   – Вам необходимо выехать в «Госстрой», будете представлять наш институт. Вопросы: качество строительства.
   – Меня на это же время приглашают в ЦК, – разъяснил он и добавил, – пропуск для вас уже заказали. Держитесь. Будьте на уровне.
   Пока, Светлана доехала до «Госстроя», оформила пропуск и, предъявив документы дежурному милиционеру, поднялась в указанную ей комнату, совещание уже началось.
   « – Проходите, проходите», – сказал молодой человек в очках и, отметив ее в списке, любезно открыл дверь кабинета, где происходило совещание, показав на свободное место.
   Светлана села и осмотрелась. В кабинете было человек двадцать пять – тридцать. Одни сидели за длинным столом, другие, как и она, в отдельно, расставленных креслах. Председательствовал сравнительно молодой, в сером костюме мужчина. Другой стоял сбоку и что-то докладывал. Светлана вынула блокнот и начала внимательно вслушиваться, чтобы уловить смысл речи докладчика.
   «… – столярные изделия, материалы для полов», – говорил докладчик, не соответствуют …
   Но, что это? Рядом с докладчиком к ней спиной сидел… Орлов.
   – Не может быть, – почему-то решила она и начала внимательно всматриваться.
   – Да, конечно.
   С этой минуты Светлана уже не могла и не старалась вникать в смысл происходящего. Закончил докладывать первый, затем выступали еще двое, затем задавали вопросы, затем о чем-то говорил Орлов, и все это пролетело как одно мгновение. Светлана из своего угла смотрела в одну точку, на одного очень дорогого ей человека.
   – Уйти раньше или дождаться, – думала Светлана, – нужно уйти, нам нельзя встречаться, а может только на одну минутку?
   Потом ей вдруг захотелось подойти и дотронуться до него рукой.
   – Я уйду раньше, хорошо, что он меня не заметил, – окончательно решила Светлана и, как только закончилось совещание, встала и, не оглядываясь, пошла. В приемной ее опять задержал молодой человек в очках, попросив расписаться в какой-то ведомости, и выдал решение. Светлана нервничала, торопилась.
   Но в это время почувствовала прикосновение к своему локтю и услышала знакомый голос:
   – Светлана Архиповна, неужели вы! Ну, конечно, Вы. Как я рад!
   Светлана поднялась от ведомости и посмотрела на Орлова немигающими расширенными глазами, ей было очень неловко. Они вышли из приемной. Орлов увел ее в конец коридора, там стояло два кресла. Они сели. Он расспрашивал ее, о чем-то, возбужденно говорил, волновался.
   « – Вы что-то не очень хорошо выглядите», – сказал он, – вам бы надо встряхнуться. Слушайте, приезжайте к нам на пару дней, поедем в глухое место.
   – Да, что Вы, – отвечала Светлана, – как я могу?
   « – Да, очень просто: садитесь на самолет и приезжайте», – говорил Орлов. – Я сегодня вечером уже дома, приезжайте завтра.
   Они вместе через стеклянную вращающуюся дверь прошли под аркой, и вышли на улицу Горького. Ей нужно было направо, ему налево.
   – Так вас жду – сказал на прощание Орлов.
   « – Вы шутите, прощайте», – сказала она. Они разошлись.
   В институте, а затем уже и дома у мамы она еще и еще перебирала в памяти подробности этой случайной встречи и невольно сравнивала этих двух человек – мужа и Евгения.
   Когда она вспоминала мужа, ей становилось неприятно, мысли же об Орлове, напротив, вызывали какую-то затаенную радость, отдавая чем-то хорошим.
   – А может, действительно, поехать? – подумала Светлана, и с этой минуты эта неожиданная идея овладела ею.
   – Сейчас на два дня, а затем. Да, я уеду! Но у меня очень мало денег. Как быть? Лиза! Ну, конечно, Лиза! Да и поговорю – ей так захотелось поделиться, рассказать все подруге.
   Светлана начала собираться.
   – Ты куда? – спросила мать. Наташа уже спала.
   « – Мама, я завтра уезжаю в командировку на два дня», – сказала Светлана, – но мне обязательно нужно побывать у Лизы. Мамочка, ты уж тут два денька.
   Светлана подошла к телефону, набрала номер:
   – Лиза, это ты? Прости, что так поздно (было около одиннадцати вечера), но мне необходимо поговорить с тобой. Я завтра уезжаю, а сейчас хочу приехать к тебе. Да, да, это очень важно, жди.
   – Что случилось? – спросила Лиза, открывая дверь.
   Она была в новом шелковом халате, который специально одела, чтобы похвастаться перед подругой. Ниже халата в его отвороты и разрезы выбивались оборки и кружева длинной до самых пят ночной рубашки.
   – На тебе лица нет, Светлана.
   – Да пусти же ты меня быстрее. Я так замерзла. У метро не было такси, пришлось идти пешком. У тебя найдется что-нибудь выпить? «Водка, коньяк, чтобы покрепче», – говорила Светлана, входя в прихожую и снимая пальто.
   – Ты вся дрожишь, быстрее, быстрее!
   Лиза взяла подругу за руку и повела в гостиную.
   – Сейчас, сейчас, тараторила она, открывая бар серванта.
   – Вот только водка, – Лиза поставила бутылку на стол, достала из серванта маленькую рюмку.
   – Сейчас я принесу что-нибудь закусить.
   « – Дай покрупнее», – сказала Светлана, показывая на рюмку, – и не надо закуски.
   Она сама подошла к серванту, вынула из него хрустальный стакан для коктейлей, налила примерно на одну треть, залпом выпила.
   Лиза удивленно смотрела на подругу: Этот нежданный звонок, затем появление среди ночи, теперь выпитая залпом водка.
   « – Ну, слава богу, согреваюсь», – сказала Светлана, осматривая комнату.
   – Где у тебя телефон? Ах, вот, закрой, пожалуйста, дверь, чтобы не разбудить Костю.
   – Все-таки, ты скажешь мне, в чем дело? – настойчиво спросила Лиза.
   – Сейчас, вот только позвоню, дай справочник.
   – Алло. Алло! Это справочная аэропорта Домодедово? Скажите, когда улетают самолеты в Нижнереченск? Одну минуточку, запишу. Так. Два рейса: в восемь и двенадцать тридцать. А билеты? О билетах справок не даете. Спасибо.
   – Нет, ты все-таки, наконец, объяснишь, в чем дело? – уже начала раздражаться Лиза. – Я полагаю, что не звонить по телефону ты пришла?
   « – Я уезжаю», – сказала Светлана. Да, ведь у меня нет ни копейки. У тебя найдется рублей сто?
   Лиза, как завороженная, открыла ящик, достала кошелек.
   – Возьми, тут всего семьдесят, – протянула Светлане деньги.
   – Я верну после возвращения.
   – Так, все-таки?
   – Ах, извини, он негодяй, ты себе не представляешь, какой он негодяй. Я разведусь, я брошу его, я еду к Орлову, я люблю только одного Орлова. Но как он отнесется после того, что было. Все равно, еду!
   – Я совершенно ничего не понимаю. Кто негодяй? Почему?
   Что случилось? Неужели Арнольд тебе изменил?
   – Да нет, он не изменил мне, он просто негодяй, подлец!
   Он изменял всем. Он выдавал себя за другого человека. Это сложно, вряд ли ты поймешь, Лиза.
   Лиза еще долго слушала сбивчивый рассказ подруги и толком ничего не поняв, сказала:
   – Я думала, что Арнольд изменял тебе с другой. Ан – нет. Так зачем ты вмешиваешься в мужские дела, мало ли, что они там делают, ну и пусть. Ну, уехал без тебя, ну и что? К мужчине надо относиться как к собаке: вовремя хорошо накормить, напоить и отпустить иногда, погулять – и он всегда будет в твоих руках, запомни это правило. Одумайся, ты просто возбуждена, ты делаешь глупый шаг. Арнольд! Да он, таких, как ты, только свистни, десяток найдет.
   Светлана не вняла советам подруги и, переночевав у нее, уехала в шесть утра.
   Арнольд Григорьевич, вначале никак не реагировал на выходку жены. Но уже с середины четвертого дня его начали мучить угрызения совести и, он захотел разыскать ее, чтобы объясниться.
   На работе ее не оказалось, более того, ему сказали, что ее не будет несколько дней, так как она взяла отгулы за свой счет. Мать сообщила, что она вчера вечером уехала к Лизе, а от нее в командировку. Тогда Арнольд Григорьевич позвонил Лизе:
   – Скажи, пожалуйста, где Светлана? Она вчера ушла от мамы, и я не могу ее найти. Что с ней?
   – Это тебя необходимо спросить: что с ней? – ответила Лиза. – Она уехала и больше не вернется. Ты потерял великолепную женщину, Арнольд, мне жаль тебя.
   – Что значит уехала? Куда уехала? Жди меня, я сейчас приеду, – Арнольд помчался к Лизе.
   Лиза, хотя и дала обещание подруге никому не говорить, куда та уехала, считала, что Светлана совершает глупость, и несмотря на данное обещание, решила рассказать обо всем Арнольду Григорьевичу.
   – Садись, – сказала она, когда Довжецкий приехал, – и слушай меня внимательно. Ты совершаешь на каждом шагу тысячи глупостей. Ты невнимателен к жене, ты не придаешь достаточно значения воспитанию дочери, ты не заботишься о ведении домашнего хозяйства. То, что там произошел какой-то крупный разговор, меня ни касается главное не в этом. Главное, то, что ты не уделял ей внимания, как женщине.
   Арнольд, проглатывая горькие Лизины нравоучения, с нетерпением ждал, когда же она скажет основное и, не выдержав, перебил:
   – Но где же она? Куда уехала?
   Лиза со своей стороны, полагая, это единственный случай, когда может высказать ему все, что считает нужным, не торопилась:
   – Подожди, еще обо всем узнаешь, в свое время.
   Она стала перебирать его по косточкам, кое-что, придумывая, воображая, что перед нею не Арнольд, а муж Костя. Выговорившись, она сказала:
   – Светлана полюбила другого мужчину. Она уехала к нему.
   – Кто он! – завопил Арнольд и вскочил с места, совершенно не предполагая, что такое известие так выведет его из себя.
   – Скажи мне, кто он и я убью его! – кричал он.
   – Успокойся, сядь. Пока ты не сможешь нормально мыслить, я ничего тебе не скажу.
   Арнольд сел и умоляюще посмотрел на Лизу.
   – Думаю, что еще не все потеряно. Я предлагаю следующий план.
   И Лиза начала фантазировать, придумывая какие-то невероятные ситуации, вплоть до найма частных детективов.
   Арнольд с тоской смотрел на нее. В конце концов, после ряда наводящих вопросов ему удалось выяснить, что Светлана уехала в Нижнереченск к Орлову. Он также выяснил, что Орлов работает начальником строительства и, что познакомились они у Лизиного отца, и затем несколько раз встречались.
   – Ты должен сделать все, чтобы вернуть ее! – сказала на прощание Лиза.
   – Рассчитывай на меня.
   Арнольд не знал еще, что он должен предпринимать, когда ушел от Лизы. Постепенно, восстанавливая в памяти подробности того памятного дня, вдруг понял, то, что произошло, произошло к лучшему, и теперь ни его поступки являются причиной их разрыва, а она, ее измена, наиболее важное звено во всей цепи случившихся событий.
   – Теперь она не сможет ничего говорить. Это будет выглядеть как наговор, как оправдание ее собственных поступков, – думал он.
   Первое желание бросить все и поехать за ней, исчезло и появилось другое: Показать всем, как бессердечно отнеслась, вывести на чистую воду ее и этого Орлова.
   – Это он, негодяй, разбил их семью, соблазнил и увел от меня жену! – думал Арнольд.
   – Надо опозорить, обвинить его в моральном разложении. Нужен большой скандал! Их пребывание вместе необходимо сделать невозможным. Тогда она, ославленная, с поникшей головой вернется назад.
   И чувство попранного личного достоинства, чувство отмщения овладело Арнольдом.
   Два дня он метался в поисках узнать что-нибудь об Орлове. Через третьи руки, выйдя на Министерство Орлова, под видом сбора сведений на возможных кандидатов на высшие инженерные курсы, Арнольд заполучил автобиографию и личный листок по учету кадров Орлова.
   Он перечитывал по несколько раз эти важные для него сведения и из скупых анкетных данных. Перед ним возник образ его соперника, его врага.
   Это достойный человек, не какая-нибудь там малявка, – рассуждал Арнольд, – тем выгодней и благородней моя позиция.
   – Посмотрим, как ты шлепнешься прямо в грязь.
   Моральный облик, аморальное поведение, различные случаи с разводами. Свод законов о семье и браке, статьи под рубрикой персональное дело, все это с жадностью впитывал Арнольд Григорьевич.
   Наконец, легенда о поведении Орлова, которая должна была скомпрометировать его, была сложена:
   Орлов, часто приезжая в Москву, ведет разгульный образ жизни, пьянствует, развратничает. По приятельским отношениям через Петрова он попадает на стройку в Нижнереченск. В Москве случайно он знакомится с его женой и склоняет ее, имея на это дальний прицел, перейти в архитектурную мастерскую, проектирующую Нижнереченск.
   Затем пользуясь своим служебным положением, Орлов специально для встреч с его женой сам приезжает в Москву и организует ей вызовы в Нижнереченск. Он всяческими путями пытается войти к ней в доверие, делает дорогие подарки, в том числе и для дочери и все это из государственного кармана. Он склоняет жену Арнольда на измену, и они за спиной обманутого мужа, встречаются. Подруга жены случайно узнает о встречах Орлова и Светланы, дело пахнет скандальным разоблачением. Тогда Орлов шантажирует Светлану и требует от нее бросить своего законного мужа. На днях его жена, взяв отпуск за свой счет, опять поехала в Нижнереченск к Орлову.
   Вот в таком примерно плане, сдобрив это им самим придуманными подробностями, Арнольд Григорьевич закончил свое письмо в партийные органы.
   – Очень хорошо, – решил он, – теперь остается найти правильную точку приложения и двинуть в действие рычаг. Но пусть события развиваются сами, подождем.
   Через три дня Светлана вернулась и пришла домой. Он увидел ее свежей, радостной, сияющей.
   « – Я подаю на развод», – сказала она, – и прощу Вас, Арнольд Григорьевич, не препятствовать мне в этом. Я буду жить у мамы. Наташа останется у меня. Я надеюсь, вы позволите взять мои личные вещи?
   – Никакого развода я тебе не дам! Ты развратница, ты спуталась с грязным типом! Одумайся, иначе будет хуже! – крикнул Арнольд Григорьевич. – Я знаю этого человека, его фамилия – Орлов.
   – Не смейте произносить это имя, вы недостойны даже следов его ног, – вскрикнула Светлана и добавила – Арнольд Григорьевич, прошу Вас, разойдемся спокойно без шума, это только в ваших интересах.
   – Ты меня пугаешь! Ты намекаешь! Ну, нет! Учти, я даю тебе срок три дня, если ты не утихомиришься и не вернешься, то ни тебе, ни твоему Орлову несдобровать!
   Светлана собралась и ушла.
   Арнольд Григорьевич ждал три дня. Светлана не вернулась. Довжецкий начал действовать. Он заказал город Нижнереченск и попросил соединить с Горкомом партии.
   – Вас слушают, – ответил ровный мужской голос.
   – Видите ли, у меня очень щекотливый вопрос, – начал Довжецкий, – и касается он начальника строительства Орлова. Далее он в общих чертах изложил суть своей просьбы.
   – Вы очень сбивчиво все объяснили, – ответил мужской голос, – если вы хотите, чтобы мы занялись этим делом, изложите в письменном виде и пришлите в горком на имя товарища Мурасова.
   – Хорошо, – ответил Довжецкий.

   Дронь, разъяренный, ходил по кабинету Орлова и в роли учителя, недовольного поведения своего ученика, отчитывал его:
   – Я приехал сюда, чтобы работать, – громыхал Дронь раскатистым басом с явным оттенком раздражения, – а что получается на деле? Я не Ра – бо – та – ю! Неразбериха, систематические простои из-за отсутствия материалов. Как, какими методами я могу заставлять людей мыслить по-инженерному? Нет, вы мне подскажите, Евгений Николаевич, как, если они больше простаивают, чем работают. И все, от мастера до начальника СМУ, суетятся, что-то достают, выколачивают.
   – Снабжением необходимо заниматься всем! – зло вставил Орлов.
   – Ты меня не учи, я уже не только обучен, но и переучен. Да, всем! Но каждому на своей стадии и в свое время, а не всем в одной куче! А мы похожи на жильцов горящего дома, которые собрались на площади и хором кричат Пожар! Горим! Я так работать не могу и не буду!
   – Это уже вы слишком! – воскликнул Орлов.
   Подобного рода обмен мнениями между начальником и главным, когда один из них или оба одновременно, спорили, повышали голос, стучали по столу кулаками, стали после прихода Ивана Васильевича частыми явлениями.
   В управлении уже знали, что в такое время заходить к ним противопоказано. Как-то Пронин – начальник производственного отдела, пользуясь, последнее время особым расположением, попытался сунуться в кабинет Дроня, когда там был Орлов, но тотчас же получив соответствующую «оплеуху», выскочил, как ошпаренный.
   – Закройте дверь! – кричал в след Дронь, – И впредь без разрешения не входите!
   Складывалось впечатление, между начальником и главным не все ладно, что они не уважают друг друга, что они не нашли общего языка.
   Два сильных и властных человека, так подходящих друг к другу по своему мышлению, образу действий, смелости и решительности, не срабатывались. Что-то мешало Дроню нормально вести себя с Орловым.
   Возможно, Иван Васильевич перезрел в главных инженерах, и у него была потребность работать самостоятельно, не оглядываясь по сторонам. Возможно, он считал, что Орлов, несмотря на отказ Дроня, настоял перед Петровым о его переводе и был виновником его перемещения.
   Отказать Петрову, Дронь не смог и был недоволен собой из-за этого. Несколько раз, будучи наедине с собой, Иван Васильевич решал, все, это в последний раз и что впредь он будет вести себя с Орловым иначе, но в следующий раз он вновь и вновь держал себя грубо и вызывающе.
   Орлов, вначале более тактичный и доброжелательный, через некоторое время также начал раздражаться, грубить, прерывать Дроня.
   Он вскакивал при разговоре, жестикулировал, а иногда переходил на крик. Позже он жалел об этом и, так же, как и Дронь давал себе слово терпеть, сдерживать себя, но срывы все равно продолжались.
   – Что происходит? Почему у них такие взаимоотношения, в чем причина?
   – Орлов не понимал. Насупив брови, он выжидал и обычно в последнюю минуту уступал. Если бы с кем другим, то он давно бы порвал, а тут терпеливо ждал, помня напутствие Петрова, что переломится:
   – Смотри, наберись терпения, – и если будет совсем невмоготу, все равно терпи. Он не срабатывался ни с одним начальником, а с тобой должен.
   Пригласив зама по снабжению, который сразу нагромоздил кучу причин, срыва поставок Орлов вместе с Дронем еще раз обсудили все связанные со снабжением вопросы и определились, как быть.
   – Взял я тебя проклятого на свою голову, – зло думал Орлов, когда Дронь вышел от него, – вот и выворачиваешь теперь все кишки на изнанку.
   Но одновременно он понимал, что все предложения Дроня правильные, так что решил вопросы снабжения взять на себя.
   Иван Васильевич наедине, без Орлова, работал вдохновенно. Он был настоящий импровизатор, способный моментально перевоплощаться и в зависимости от складывающейся ситуации менять свое поведение. Все поступки, все оттенки настроений, все это было целенаправленно и, как маленькие ручейки, стекают в бурные потоки и затем впадают в реку, так затеваемые им дела сливались в одном направлении – упорядочения организации всей стройки.
   Уже через месяц он ввел недельно-суточное планирование и улучшил начатый Орловым учет и контроль. Когда он куда-то приходил или приезжал, он не мог уйти, чтобы не сделать чего-то: он предлагал, менял, переставлял, учил, если требовалось – ругал.
   В первую неделю своей работы Иван Васильевич без предупреждения зашел в диспетчерскую. Три женщины и мужчина в армейской гимнастерке, одновременно разговаривали по четырем телефонам. В общем крике особенно выделялась женщина с острым заточенным носом в очках и с растрепанными волосами. Прижав трубку плечом, она записывала что-то в журнал и, жестикулируя свободной рукой орала:
   – Анечка, солнышко моё! Что же ты?! Я просила тебя передавать нарастающим итогом! Ты, что думаешь, мне делать нечего?
   – Как третья? Как третья? – визгливо вопрошала ее соседка в желтом платье.
   – Федор Игнатьевич, у меня крана нет! Посылай свой, посылай свой! – бубнил диспетчер с серым невзрачным лицом.
   – Повтори, повтори, Женя? Что? Это неприлично, это нахальство, если хочешь знать, – поучала третья, на голове которой горел красный платок.
   Никто не обращал внимания на нового главного инженера, и Дроню казалось, что это один громко вопит: Караул! Ка – ра – ул!
   – Прекратить! – гаркнул Дронь так, что задребезжали стекла.
   Команда, словно выстрел, подействовала: все замолкли.
   Та, что была растрепанная, сделала сильную затяжку, положила папиросу в самодельную пепельницу из консервной банки и выдохнула дым прямо в сторону Дроня, и удивленно замерла, рассматривая его.
   « – Это бескультурье и свинство», – сказал Дронь, – Откройте окна, проветрите помещение и немедленно поднимитесь ко мне в кабинет!
   – Что, и это все? – спросила растрепанная в очках.
   – Да, все, – ответил Дронь.
   Через несколько дней под диспетчерскую была выделена еще одна комната, установлен телетайп для приемки информации, помещение обито материей для звукопоглощения, на стенке повесили табличку: «У нас не курят».
   А остроносая в очках – диспетчер Людмила теперь уже всегда приходила причесанной.
   В управлении Брагина новый главный в первый день своего появления сразу завоевал непререкаемый авторитет. Полдня Брагин вместе с ним осматривали объекты.
   Главный не шумел, все вопросы изучил подробно и только изредка рассказывал, как требуется сделать то-то и как это лучше и проще организовать. Люди задумывались, прикидывали, а затем соглашались, удивляясь тому, как они раньше своим умом не дошли до этого, ведь все было так просто.
   В конторе Иван Васильевич рассадил всех вокруг и незаметно, так что каждый чувствовал себя непосредственным участником, составил целый ряд новых положений и инструкций, изложил принципы иной системы управления производством.
   – Бригадный подряд – дело новое, – рассказывал Иван Васильевич, – и поэтому внедрять его нужно хорошо подготовившись, с полной верой в успех, с тем, чтобы не опошлить это важное мероприятие.
   – А, чтобы этого не вышло, требуется, – и Дронь подробно излагал, что необходимо проделать.
   Борис Васильев, недавно назначенный начальником производственно-технического отдела, своими вопросами и дельными предложениями очень понравился Дроню.
   – Значит, организуем? – прощаясь, спросил Дронь, особенно выделяя Бориса из всех присутствующих.
   – Обязательно, – за всех ответил Борис.
   С заказчиком Дронь срабатывался тяжелее. Директор комбината Николаев, привыкший все решать на высшем уровне с Орловым, вначале не признавал Дроня. Они поругались. Но тонкий и проницательный человек – Николаев ни мог не оценить достоинств нового главного инженера. Николаев, умевший всегда глубоким знанием дела, достоверностью своей информации, спокойствием, одержать верх, тут сам часто оказывался в положении побежденного.
   Разбирался пусковой комплекс новой установки. Так как дело технически было сложным, и только узкие специалисты могли точно знать, что требуется, чтобы пустить установку, строителей на такой разбор приглашали чисто формально.
   Дронь приехал на совещание. Он сидел, слушая различные доводы и расчеты главного инженера проекта Московского института, затем будущего технолога этой установки, затем еще двух специалистов и, наконец, самого Николаева, который посчитав, что все уже решено, сугубо формально спросил: – Есть ли у кого еще замечания по данному проекту?
   Дронь поднялся, взял указку и, заглядывая в свои записи, шаг за шагом начал менять только что почти утвержденную схему запуска. Он уменьшил наполовину длину трубопроводов, доказав, что этого будет достаточно, сократил часть вспомогательных объектов. Делал он это с большим знанием и Николаев, и другие специалисты вынуждены были с ним соглашаться.
   – Реакция в этом аппарате, – четко говорил Дронь, – возможна и без дополнительной подкачки воздуха. Для этого вот этот трехходовой кран необходимо врезать не сюда – он ткнул указкой в узел «К» и мы сможем…
   « – Иван Васильевич, задержитесь, пожалуйста», – сказал Николаев, когда все начали расходиться. – Посоветоваться с Вами решил.
   Николаев редко с кем советовался, а тут решил показать Дроню свое расположение.
   Только с Орловым по-прежнему все подвигалось туго. Притирка друг к другу требовала снимать стружку со слишком большого поверхностного слоя.
   – Мне необходима полная свобода! – огрызался Дронь на Орлова, – Я не привык оглядываться назад!
   Он предъявлял к Орлову все новые и новые требования:
   – Действенный хозрасчет, финансовый план – вот, что должно влиять на ход строительства, и я требую, чтобы экономисты и сметчики жили едиными задачами с инженерными службами.
   И Орлов вызывал экономистов, проводил совещания.
   – Что это такое, что он крутит мной, как хочет? – думал Орлов.
   И, чтобы показать свое я, он разворачивал какое-то направление и пытался вовлечь в него Дроня, но Дронь, жесткий и колючий, не поддавался и продолжал гнуть свою линию.
   Так они и работали, как два противоположных заряда, отталкивающихся друг от друга.
   Хотя на людях Орлов и Дронь вели прилично, без ругани, однако, слухи о разногласиях между начальником и главным инженером поползли по стройке.
   Когда между первым и вторым лицом идет драчка, все нижестоящие обязательно делятся на две группировки: одна примыкает к первому, другая ко второму руководителю.
   – Вот вам и подтверждение, – злорадно говорил Мурасов, обращаясь к Киселеву. – Не сработались.
   – А с кем он сработается? Я доволен, что перехожу в Горком. Ничего, потерпи немного. Скажу по секрету: недавно был в отделе строительства, Галлиев сказал: – Ваш, не на месте.
   – Я, между прочим, там просветил, что грызутся.
   – Так что, там знают.
   Между тем, колоссальная организационная работа, проделываемая Дронем, не могла остаться без результатов.
   Орлов первый почувствовал это – у него высвободилось больше времени на другие дела.
   Постепенно, сфера деятельности начальника и главного разделились и в едином движении вперед они, сами не замечая того, подпирали друг друга, и каждый, еще не отдавая себе в этом, отчёта проникся большим внутренним уважением к другому. Они притирались, но чувство неудовлетворенности, досады не покидало Орлова. Ему было пока еще неуютно вместе с Иваном Васильевичем.

   Когда Светлана приехала в аэропорт, уже шла регистрация.
   – Девушка, я Вас очень прошу, посадите меня на этот самолет, мне крайне нужно, – обратилась она к дежурной по регистрации.
   Но на этот рейс мест не было. С большим трудом, уговорив диспетчера по транзиту, ей выписали билет на двенадцать тридцать.
   По метеоусловиям, вылеты на восток задерживались. Зал ожидания был полностью забит пассажирами, так что свободных мест, где бы можно было присесть, не было. Пробираясь между рядами кресел, расставленными чемоданами, сумками, рюкзаками, Светлана безнадежно оглядывалась кругом, пытаясь хоть где-то приютится. Наконец, у большого витража, через который хорошо просматривалось летное поле, ей удалось присесть на краешек низкого подоконника. Длинные сигарообразные машины выстроились ровными рядами и своей элегантной строгостью призывали к порядку и свежести мысли. Светлана задумалась:
   – Боже мой, а вдруг его нет на месте или он очень занят?
   Светлана машинально открыла сумочку, достала зеркальце и посмотрела на себя.
   – И у меня какой-то неприбранный вид. А я расселась в ожидании…
   До вылета оставалось три часа. Заняв очередь в парикмахерской, Светлана побежала на переговорную телефонную станцию.
   – Только в течение полутора часов, раньше ваш заказ не пройдет.
   – Тогда примите по срочному разговору.
   Светлана присела, но тут же встала. Спокойно сидеть и ждать она уже не могла.
   – Нижнереченск – третья кабина! – объявил громкоговоритель.
   За эти прошедшие двадцать минут, Светлана настолько изнервничалась, что теперь, открывая дверь кабины, никак не могла уверенно ухватиться за ручку.
   – Москва, Москва, соединяю, говорите.
   – Нижнереченск, пятая, – ответила телефонистка знакомым голосом.
   – Здравствуйте, – сказала Светлана, вспомнив, что в прошлый раз та же пятая точно знала, где находится Орлов.
   – Я вас убедительно прошу: разыщите Евгения Николаевича, он мне нужен по весьма срочному делу.
   – Одну минуточку, – ответила пятая и куда-то на время исчезла.
   – Москва. Говорите, товарищ Орлов на линии.
   – Алло, алло, вы меня слышите, – вскрикнула Светлана.
   – Светлана Архиповна! Это Вы? Ваш голос я бы узнал из тысячи.
   – Я вылетаю в двенадцать тридцать.
   – Не может быть! Какая радость! Я встречаю! – крикнул Орлов.
   – Ждите, – сказала Светлана и повесила трубку.
   Орлов, приглашая Светлану приехать в глухое место, имел в виду бакенщика дядю Мишу, с которым он сдружился, часто заезжая к нему в гости.
   Дяди Мишина большая пяти стенная изба стояла в очень живописном и красивом месте. Фронтон избы был украшен резными нащельниками. Окна – кружевными резными наличниками. Вторая половина дома, в которой теперь не жили (сыновья дяди Миши переехали в город) смотрела окнами на реку, а чуть ниже на террасе стояла рубленая, опрятная банька.
   Дядя Миша, бывший армейский офицер, давно сразу же после войны вышел в запас, приехал в эти места, построился, работал в колхозе бригадиром, а последние десять лет устроился бакенщиком на речной дистанции.
   Лет шестидесяти пяти он был еще крепким стариком, среднего роста. Словно вырезанное резцом скульптора, было рельефным и мужественным его лицо. Волосы – черные с проседью, а умные голубые глаза смотрели с какой-то усмешкой, но очень тепло, рот его был с чуть припухшей верхней губой, над которой торчали пучком седые усы, кожа, овеянная колючими речными ветрами, была словно дубленной.
   « – Приезжай, Николаевич, особенно, если кто прибудет из гостей», – говорил дядя Миша в последний раз, – только заранее дай знать, вторую половину истоплю, баньку приготовлю.
   Орлов, получив известие от Светланы, послал к дяде Мише нарочного и просил:
   – Все сделать.
   – Пусть ждет, – передал Орлов, – скоро будем.
   Весь в заботах, чтобы достойным образом встретить Светлану Архиповну, Орлов метался с места на место, то припасая полушубки и валенки, то выколачивая из начальника рабочего снабжения самые дефицитные продукты.
   – Иван Васильевич, – сказал Орлов, весь сияя от радости, – я исчезаю на два дня, не ищите.
   – Ничего не понимаю, – ответил Дронь, – в том числе и восторг, который нарисован на твоей физиономии.
   – Позже, все узнаешь! – и Орлов уехал встречать Светлану.
   Подкатив на машине прямо к трапу самолета, Орлов почти, что на руках унес Светлану к машине и усадил на переднее сиденье. Захлопнув дверки, он приказал шоферу:
   – Давай, Коля, гони! Прокати Светлану Архиповну, как королеву, не жалей машины!
   И Коля, зараженный этим порывом своего шефа, погнал, обгоняя весь транспорт, делая виртуозные повороты и объезды.
   – Ой, ой! Да что это? – вскрикнула Светлана, крепко, вцепившись в сиденье, и в страхе глядела на мелькающие, встречные и обгоняемые машины.
   Разгоряченная быстрой ездой, она даже не пыталась попросить, ехать потише, ей самой нравился этот стремительный залихватский рейс.
   Миновав большак, не сбавляя скорости, выехали на проселочную хорошо прокатанную дорогу. И только, спустившись к реке, поехали тише.
   – Стой! – приказал Орлов. Дорога пошла по льду, это было опасно.
   Взяв припасенные валенки, Орлов открыл переднюю дверку, попросил Светлану подать одну, затем вторую ногу и переобул ее.
   « – Идите сюда», – сказал Орлов и протянул ей руки.
   – Пошел! – крикнул он Николаю и, приняв Светлану, понес ее за машиной.
   – Что Вы! Вам тяжело! – кричала Светлана, – опустите меня, я сама, – и захватывалась громким смехом.
   Улучшив момент, Светлана высвободилась из объятий Орлова, нагнулась, прихватила с обочины пригоршню снега и бросила ему в лицо.
   – Догоняйте! – крикнула она и побежала за машиной.
   Какой-то безудержный детский порыв овладел Светланой. Она бежала, он догонял, затем она вырвалась и опять бежала вперед, он опять догонял.
   – Ха, ха, ха! Ха, ха, ха! – неслись по реке, теперь уже два голоса Светланы и Орлова.
   Перебравшись по льду через реку, поехали в гору по петляющей дороге, миновали деревню и уже по узкой санной тропке опять двинулись вдоль реки к стоящей отдельным хуторком избе дяди Миши.
   Хозяин дома, заранее отворив ворота, в светлом овчинном полушубке стоял тут же, встречая гостей.
   « – Вот, знакомьтесь, дядя Миша», – сказал Орлов, и подвел к нему Светлану Архиповну.
   – Жена моя, из Москвы приехала!
   Светлана встрепенулась, посмотрела на Орлова и вдруг весь настоящий смысл сказанного, дошел до ее сознания.
   – Ну, конечно же, жена, – пронеслось у Светланы и она в знак согласия, тут же на глазах удивленного дяди Миши (он знал, что Орлов вдовец), ни говоря, ни слова, потянулась вверх к Орлову, обняла его и поцеловала крепко, долгим предолгим поцелуем.
   В избе было жарко натоплено.
   – Перекусим с дороги, – сказал Орлов. – Давай Коля, тащи, что там привезли!
   – Надо же, – думала Светлана, помогая Орлову и дяде Мише собирать на стол, – не поговорили, не объяснились, а все уже решено. А может он это так, чтобы выглядело прилично перед дядей Мишей? Нет, не может быть, он смотрит такими влюбленными глазами.
   На столе появились дорогие продукты, которые Орлов достал с трудом: коньяк, икра, какие-то консервы, колбаса.
   – Значит, жена? – многозначительно спросил дядя Миша, одновременно посмотрев на Светлану и Орлова.
   – Так можно я Вас по этакому случаю своим деревенским настоящим угощу?
   – Можно? – спросил Орлов и посмотрел на Светлану.
   – Конечно, – сказала она.
   Дядя Миша взял скатерть за края и затем ловким быстрым движением стянул все на рядом стоящую кровать.
   – К ядреной матери, вот так-то, удовлетворенно сказал он, – можно и убрать, а мы сейчас на клеенке организуем.
   – Пойдем, доченька, помоги, – обратился он к Светлане.
   Вскоре в избе запахло острыми своеобразными запахами моченых яблок, квашеной капусты, соленых огурцов, помидор, принесенных из погреба.
   Стол, украшенный копченой и валяной рыбой, свежим деревенским салом, копченым гусем, блюдом с сотовым медом – выглядел по-царски.
   – И вот, – в довершение сказал дядя Миша, первач чистейший, хлебный, не побрезгуете?
   – Горит, – добавил он и разлил по рюмкам.
   – Как с баней? – спросил дядя Миша, когда выпили и закусили.
   « – Мы пойдем, погуляем пока светло», – сказал Орлов, – места тут у Вас красивые.
   – Пойдем? – спросил он у Светланы.
   – Конечно, – ответила она, ей так хотелось побыть с ним наедине. Они надели валенки и полушубки, и вышли на улицу.
   Стоял тихий морозный февральский вечер. Небо было чистое, на востоке уже загорелась первая звезда.
   « – Родной мой», – сказала Светлана, – нам необходимо поговорить, все так сложно, так неожиданно.
   – После, – сказал он, – подожди, еще успеем.
   « – Хочешь на санках», – спросил Орлов, – и показал на деревенские деревянные сани, стоящие у дома, на которых очевидно возили воду.
   – Хочу!
   Он поставил санки, посадил Светлану, и, взяв за веревку, потащил ее за дом к откосу. Затем разбежался, бросил повод Светлане и сам, подталкивая сани, впрыгнул сзади.
   По смерзшемуся снегу, овеянного ветром откоса, сани покатились вниз с бешеной скоростью.
   – У – У – У – У, – завывал ветер в ушах.
   Орлов обеими руками крепко прижал Светлану и закричал:
   – А – а – а – а! Ля – ля – ля – ля!
   Санки врезались в пушистый снег пологого берега и резко затормозили.
   Светлана, а за ней и Орлов, как при катапультировании, вылетели из саней и зарылись головой в мягкий снег.
   Светлана лежала, раскинув руки, и смотрела вверх на уже начавшее темнеть небо. Пролежав так несколько секунд, она пошевелила рукой, нащупала где-то рядом лежавшего Орлова и, дотронувшись до него, тих сказала:
   – Я люблю, люблю больше всего на свете, ах, если б ты знал, как я тебя люблю!
   Орлову захотелось быстро подняться к Светлане. Он повернулся, попытался облокотиться и еще больше со всей головой провалился в глубокий пушистый снег. Затем все-таки как-то изловчившись, он подполз к ней, схватил ее за воротник и своим мокрым от растаявшего снега, лицом начал целовать ее в губы, глаза, нос, шею.
   В баню пошли раздельно.
   Пока Светлана парилась, дядя Миша с Орловым сидели за накрытым столом и мирно беседовали. Ведерный латунный самовар подсвистывал им в знак своего полного одобрения.
   « – Видишь ли, Николаевич», – говорил дядя Миша, – если любишь, так любись, она хорошая, ядреная баба. Не знаю, правда, какой хозяйкой будет? Тут уж говорят: Хочешь жениться, расспроси соседей, а потом женись.
   Дядя Миша взял пачку Прибоя, вынул папиросу.
   – Не возражаешь? – спросил он и добавил:
   – Люблю, зараза, покрепче!
   Ночью ветер переменился. Запуржило. Колючий снег, подгоняемый ветром, рвался во все щели, кружил вокруг, завывал звериным воем в трубе.
   Еще было темно. Орлов спал, заложив обе руки за голову, и ровно дышал. Светлана проснулась.
   Тихонько, чтобы не разбудить, она повернулась к нему и нежно, едва касаясь, поцеловала в губы.
   Орлов открыл глаза.
   – Ты? – шепотом спросил он.
   – Я, – ответила Светлана, – спи.
   – Нет, я уже не буду.
   – Тогда давай зажжем керосиновую лампу на маленький огонь, – попросила Светлана, – и тихонько поговорим.
   Орлов встал, зажег лампу. В хорошо протопленной избе было тепло и сухо.
   Светлана, сбросив с себя одеяло, лежала, совершенно не стесняясь своей наготы. Орлов сидел на кровати возле ее ног и слушал.
   « – Я ведь не только архитектор», – шепотом говорила Светлана, – я и художник, меня влечет монументальная живопись, интерьер. Организуем художественную мастерскую, привлечем молодых художников. Я хочу отобразить подвиг людей, строящих новый город.

   В каждом большом или маленьком городе, районном либо крупном областном центре, есть здание, попав в которое, всякий человек, будь то мужчина или женщина, военный или штатский, член партии или беспартийный, рабочий или колхозник, руководитель или просто рядовой труженик, вне зависимости от его настроения и характера, меняется, как внутренне, так и внешне.
   Он как бы очищается внутренне, оставляя за порогом этого здания низкие поступки такие как: ложь, обман и прочее.
   Он преображается внешне: подтягивается, принимает более стройную осанку, одергивает свое платье и стряхивает пыль, приводит в порядок прическу.
   В этом здании находится высший для данного района, города, области, республики, руководящий орган.
   В области, здание обкома находилось на одной из центральных городских площадей. Оно было облицовано естественным светло-серым камнем, выразительно смотрелось большими зеркальными окнами и широким парадным входом.
   На противоположной стороне площади раскинулся большой парк и, чуть выступая перед ним, стоял памятник вождю с трибунами для праздничных демонстраций.
   Трофимов по своему обыкновению приехал на работу значительно раньше положенного времени. Поприветствовав дежурного милиционера, он поднялся на третий этаж и по длинному широкому коридору направился в кабинет. Техничка, чистившая пылесосом ковровую дорожку, приветливо улыбнулась ему, как старому знакомому.
   Трофимов уже много лет, работавший секретарем обкома, да и прежде часто бывавший здесь, каждый раз ощущал чувство высокой ответственности и внутренней собранности, когда заходил в это здание.
   Зная по опыту, что подобные чувства возникают и у других людей, он наиболее важные и ответственные совещания всегда проводил в обкоме. Такое совещание намечалось и на сегодня.
   Он открыл дверь своего кабинета. Комната была хорошо прибрана, проветрена, на письменном столе уже лежала стопка свежих утренних газет.
   Секретарь обкома сел и начал внимательно просматривать вначале центральные, а затем и местные газеты. Требовалось всегда чувствовать пульс времени, знать, что делается в стране, у соседей и в своей области.
   Передовая «Правды» была хлесткой и очень злободневной. Трофимов подчеркнул отдельные фразы и решил взять их на вооружение.
   В областной газете он внимательно прочитал статью под заголовком «Опыт удался. А дальше? (о внедрении передовых методов труда на кабельном заводе)». Статья заинтересовала, и чтобы позже переговорить с директором кабельного завода, он отложил областную газету.
   Время шло. Вот уже пришла секретарша – Анна Павловна.
   Трофимов, прекратив читать, откинулся в кресле: необходимо было еще раз собраться с мыслями перед предстоящим совещанием.
   Сегодня он пригласил к себе директора машиностроительного завода Полякова вместе с секретарем парткома и главным конструктором. Завод работал хорошо, на протяжении последних лет систематически завоевывал переходящие знамена, слава о его продукции выходила далеко за пределы области. Казалось, не было причин для беспокойства: коллектив на заводе был дружным, руководство сплоченным и высококвалифицированным был персонал. Однако недавно отдел ЦК провел совещание, на котором обратил внимание секретарей обкомов и руководителей министерств на отставание в выпуске отдельных видов станков и различного оборудования от лучших зарубежных образцов. Трофимов был на этом совещании.
   Заводчане пришли в точно назначенное время.
   – Присаживайтесь, – приветствовал их Трофимов и пригласил заведующего отделом, который готовил материал к сегодняшней встрече.
   – Как дела, Дмитрий Фролович? – обратился Трофимов к Полякову.
   – Я просил вас проинформировать обком о продукции, выпускаемой заводом, дать ее основные характеристики в сравнении с лучшими образцами.
   « – Мы готовы», – сказал Поляков.
   – Вячеслав Григорьевич, – обратился он к главному конструктору, – дайте, пожалуйста, альбом, – и положил на стол Трофимова большой альбом с фотографиями, выпускаемых станков и их основными характеристиками.
   « – Разрешите мне», – сказал главный конструктор и, вынув складную указку начал докладывать Трофимову, став сбоку стола.
   Станки, выпускаемые заводом, отвечали современным требованиям, большинству был присвоен государственный знак качества, однако, все они были с ручным управлением.
   « – Все это очень хорошо», – сказал Трофимов, когда главный конструктор закончил свой доклад, – но я хочу обратить ваше внимание на следующие данные.
   Трофимов взял приготовленную для него справку и начал читать:
   «На последней выставке в Париже приняло участие 1615 фирм из 29 стран мира. Из представленного оборудования имели электронные системы с программным управлением 75% фрезерных станков, 68–70% токарных автоматов, 40% станков шлифовальной группы. Предполагается, что в ближайшие шесть – десять лет станки с ручным управлением в большинстве случаев уступят место станкам новых поколений, оснащенных компактными и надежными средствами электронного управления и контроля, которые будут способны частично или полностью заменить труд станочника».
   « – Как вы относитесь к этой проблеме», – спросил Трофимов и внимательно посмотрел на заводчан.
   – Каждому свое – ответил главный конструктор, – потребность в станках с ручным управлением пока еще очень велика, поэтому нам не поручалось заниматься…
   – Нам необходимо не только обеспечивать потребности своего народного хозяйства, но и завоевывать позиции на международном рынке, – перебил его Трофимов, – а там успехи не определяются показателем присвоения знака качества. Определяются соответствием уровню требований сегодняшнего дня – выпуску и продаже станков с числовым программным управлением.
   « – Не спорь, Вячеслав Григорьевич», – сказал Поляков, – мы действительно отстаем в этом вопросе.
   – Вон Ярославцы уже дали первую модель, хотя им никто этого не планировал, а мы собираемся приступить к таким проработкам лишь в следующем году.
   – А, что скажет по этому поводу секретарь парткома? – спросил Трофимов.
   – Да мы как-то не занимались, это технический вопрос, – ответил секретарь парткома.
   « – Не похоже на тебя, Василий Сергеевич», – сказал Трофимов, – прежде мы знали тебя, как прогрессивного инженера. Ты что же считаешь: если стал партийным работником, то технические вопросы тебя не касаются? Нет, ошибаешься, все важно, мы за все в отчете, и чем сложнее и масштабнее ставятся задачи перед нашей промышленностью, тем выше требования к нам партийным руководителям.
   После того, как договорились подготовить соответствующие предложения и представить их обкому. Поляков задержался у Трофимова.
   Они давно знали друг друга. Когда Трофимов был директором моторостроительного, Поляков был главным инженером машиностроительного. Еще тогда они подружились семьями.
   – Как Клава? – спросил Поляков, – когда они остались вместе.
   – Все у Алешки…, помогает, со дня на день внука ждем. Ну, а у Вас, что нового? Давно что-то не встречались. Теннис не бросил?
   – А ты, давай, приезжай, сыграем пару сетов.
   « – Знаешь, Леня», – сказал Поляков, после того как обменялись последними семейными новостями, – что-то с каждым годом все сложней и сложней работать, может, и ты заметил, а может, просто я стареть стал, не знаю.
   – Как-то прежде и жили хуже, а дисциплина выше была, местом своим каждый дорожил. У нас на заводе: жилье строим ежегодно, детские сады, базы отдыха. Поликлинику свою задумали, да и зарплата не низкая, а текучесть все равновелика. С народом как-то говорить трудней стало, одними лозунгами его не возьмешь.
   – Ты прав, Дмитрий, – немного подумав, ответил Трофимов, – жизнь идет вперед и, со старыми мерками за ней не угонишься. Народ намного лучше живет, чем прежде. Помнишь, когда-то холодильник, телевизор и во сне не снились. А теперь каждый третий норовит машину купить. Да и духовно народ вырос, другие запросы, другие требования, действительно, одними лозунгами его теперь не возьмешь.
   Поток информации увеличился, осведомленность каждого возросла и жить хотят еще лучше, чем живется. Поэтому в постановке всего дела воспитания мы должны подняться на голову выше, комплексно подходить к решению задач. Сегодня жизнь требует тесно совмещать идейно-политическое, трудовое и нравственное воспитание, а нам коммунистам – руководителям следует быть не только проводниками этих идей, но и своим личным поведением показывать, что это такое на практике.
   –Все хотел спросить, как Егоров?
   – Мне большая помощь и поддержка, – ответил Поляков, – отличный секретарь парткома. Такого через год другой можно сразу директором выдвигать.
   В кабинет к Трофимову без стука вошел заведующий отделом строительства – Галлиев.
   « – Сводка по Нижнереченску», – сказал он и положил перед Трофимовым листок бумаги, заполненный цифрами.
   « – Ну, ладно, Дмитрий», – сказал Трофимов, встал и протянул руку Полякову, – счастливо.
   Поляков ушел. Галлиев сел в глубокое мягкое кресло в ожидании, пока Трофимов изучит сводку.
   Трофимов ни то чтобы не любил Галлиева, но и особой симпатии к нему не испытывал. Галлиев был очень исполнительным, подчеркнуто вежливым, но по многим вопросам имел свою точку зрения. В обкоме работал очень давно, еще до прихода Трофимова и всегда стремился подчеркнуть это. Пользуясь старыми связями, он был вхож к первому секретарю и очевидно вел с ним доверительные разговоры. Поэтому Трофимов в его присутствии не позволял себе излишней откровенности.
   « – Что-то уровень выполнения никак не может подняться», – говорил Трофимов, просматривая сводку.
   Галлиев молчал, так как считал, что вникать в такие подробности секретарю обкома необязательно, но раз требует, то пусть занимается – это его дело.
   « – Николаев просит», – сказала секретарь, войдя в кабинет.
   « – Соедините, Анна Павловна, и переключите все аппараты на меня», – сказал Трофимов и взял трубку.
   – Василий?! Привет. Что же это у тебя строители не набирают требуемых темпов? Занимаешься? Слабо занимаешься. Что у тебя? Давай записываю.
   Трофимов взял блокнот – еженедельник и начал писать.
   Большие и маленькие дела секретарю обкома приходилось решать, и хотя в партийную работу не входил вопросы хозяйственного плана – они отнимали основную массу времени. Особенно важно было увязать между собой работу различных ведомств: железной дороги, промышленных предприятий, автомобилистов и сельских строителей, химиков и машиностроителей и многих других, – чьи интересы переплетались в пределах области, а порой и за ее пределами.
   Когда требовалось решать вопросы в других областях, особенно по поставкам металла, комплектующих деталей и т.д., то приходилось использовать связи с другими секретарями обкомов: звонить, договариваться, самому выполнять встречные просьбы. Многие дела требовали выхода в Правительство, в союзные Министерства.
   Трофимов иногда задумывался над тем, что без такого вмешательства со стороны обкомов многие вопросы остались бы не решенными, а это в свою очередь привело бы к хозяйственной неразберихе, серьезным просчетам в работе промышленности.
   Жизнь настоятельно требует, считал он, значительного повышения ответственности всех организаций за выполнение обязательств по хозяйственным договорам.
   – Вот, что Василий, приезжай послезавтра, посидим, внимательно рассмотрим все вопросы. Время идет, а ответственность, прежде всего на наших плечах. Будь здоров. Жду.

   Мурасов ждал нового назначения. Разговор о его переводе состоялся на прошлой неделе и был тяжелым, и для Ковалева, и для Мурасова.
   Мурасов и до сих пор не мог понять истинной причины своего перемещения, во всем обвинил Орлова. Их взаимная неприязнь достигла своей кульминационной точки. Поэтому, когда совершенно случайно у Мурасова во время его дежурства в Горкоме состоялся разговор с мужем Светланы, Мурасов был в высшей степени обрадован. Он с нетерпением ждал письменной жалобы от Довжецкого, а пока готовился нанести Орлову решающий удар. Слухи о том, что к Орлову прилетела женщина, и он ездил с ней куда-то на два дня, дошли до Мурасова.
   Старинная мудрость гласит: или не делай тайны или, задумав ее, знай ее только сам. Так было с приездом Светланы. Одни видели, как Орлов ее встречал, другие – как провожал.
   Мурасов вызвал Фролова – заместителя начальника автохозяйства своего надежного сторонника.
   « – Во что», – сказал он, – слухи тут разные ходят насчет Орлова. Вроде приезжала какая-то к нему, и их два дня не было. Ты бы узнал как-то у шоферов, только осторожно, куда они… Понял?
   « – Хорошо, Герман Леонидович», – сказал Фролов, – попробую.
   Но ни Николай, ни Виктор ничего Фролову не открыли, сказав, что ездили на соседнюю стройку.
   Наконец, долгожданная жалоба пришла.
   « – Я возьму», – сказал Мурасов в Горкоме, – поговорю. Может так доверительным обсуждением и ограничимся, а то ведь вон какое кадило раздуть можно. Вы не регистрируйте, так как прислали на моё имя.
   На самом деле Мурасов и не думал разговаривать с Орловым в доверительной беседе, а решил провести партком.
   Членов парткома одиннадцать. На заседании будут присутствовать максимум девять, следовательно, чтобы обеспечить требуемое постановление, необходимо, кроме меня, гарантированных четыре голоса, – решил Мурасов.
   Первым Мурасов пригласил Копейкина.
   – Ну как поживаете? – спросил он.
   – Хорошо, Герман Леонидович, жена вышла на работу, сына в ясли определили.
   – А тот случай не забыл? – недвусмысленно заметил Мурасов.
   Копейкин знал, что раз Мурасов напоминает о том случае, следовательно, что-то будет требовать. Копейкину это изрядно надоело, мешало жить. Прошел слух, что Мурасова будут менять, и он воспротивился.
   – Что это вы меня все случаем попрекаете, – хватит, отработал уже.
   « – Отработал, говоришь», – сказал Мурасов и глаза его сузились, – нет, такое пятно долго стирать придется, учти.
   – А пригласил я тебя как неустойчивый элемент по женской части.
   – Уже давно устойчивый, – огрызнулся Копейкин.
   – Так вот – продолжал Мурасов, не обращая внимания на реплику Копейкина, – разбирать тут будем персональное дело. Один тут чужую семью разбивает. Мы ему хотели по всей строгости. Смотри, чтобы не дрогнул, проголосовал. А то и тебя можем.
   Следующими участниками Мурасов пригласил Масленникова – начальника отдела кадров и Ахметзянова – секретаря по организационным вопросам. Оба были дисциплинированными, принципиальными, верили на слово первому секретарю парткома.
   – Товарищи, – сказал Мурасов и принял официально строгую позу, – поступила очень серьезная жалоба. Рекомендуется, свыше, – Мурасов посмотрел вверх, – разобрать ее по всей строгости на закрытом заседании. Дело касается нашего уважаемого начальника товарища Орлова.
   Мурасов достал жалобу и, не читая подряд, ознакомил Масленникова и Ахметзянова с ее содержанием.
   – Факты, изложенные здесь, подтверждаются. Довжецкая и прежде неоднократно приезжала, а недавно они вновь вместе провели два дня, он встречал ее, а затем провожал в аэропорту. Оба, он и она, ведут чуждый нашему обществу и морали образ жизни. Она жена, мать, регулярно изменяет мужу, ведет себя недостойно. Для нас главное, что член нашей партийной организации, ответственный руководитель, сам вместо того, чтобы пресечь подобные проявления, явился в этом случае первопричиной и заслуживает строго порицания.
   – Вы с Орловым уже беседовали? – спросил Масленников и посмотрел на Мурасова.
   – Нет, я не могу этого делать, не рекомендуют; мы должны разобрать все на парткоме, – и Мурасов вновь многозначительно посмотрел вверх. Масленников понимающе кивнул.
   – Вы должны проявить необходимую принципиальность и не дрогнуть перед авторитетом, – продолжал Мурасов, – от нас требуют конкретного четкого решения. Думаю, что придется с занесением.
   – Еще вам даю поручение: Щеглову ознакомьте, предупредите о серьезности вопроса, пусть подготовится по женской линии, выступит. Все ясно? Прошу, никому ни слова – и Мурасов отпустил приглашенных членов парткома.
   Четыре гарантированных голоса были намечены. На всякий случай перед парткомом Мурасов решил переговорить с Ладейщиковым – председателем постройкома. Партком был назначен на четверг. Все были на месте, ожидали Орлова.
   Как и предполагал Мурасов, на парткоме присутствовало 9 человек (бригадир Татаринов, заболел, Брагина Мурасов не предупреждал специально).
   Арматурщица Катя Сашина, с пышной прической, в белой красивой кофточке с кружевными напускными оборками на воротничке и манжетах рукавов, чему-то улыбалась и непринужденно беседовала с Марией Петровной Перепелкиной – бригадиром штукатуров, миловидной женщиной уже в годах.
   Щеглова – автозаправщица, которую подготовил к этому парткому второй секретарь, была суровой и мрачной, о чем-то задумалась, видно переживая предстоящие события.
   Масленников и Ахметзянов опустили головы.
   Мурасов также волновался.
   Наконец, появился Орлов, и заседание было открыто.
   Первым вопросом шел прием, затем рассматривали состояние агитационно-массовой работы в трех управлениях. Когда эти вопросы были закончены, Орлов заглянул в повестку дня, в которой третьим вопросом значилось: Персональное дело, тихо сказал Мурасову:
   – Ну, уж это вы без меня разберете, – и хотел уходить.
   – Одну минуточку, – строго сказал Мурасов, – это касается лично вас так, что подождите.
   Орлов не понял и удивленно посмотрел на секретаря.
   – Товарищи члены парткома, – официально объявил Мурасов, – на повестку выносится персональное дело Орлова Евгения Николаевича.
   Орлов откинулся на спинку стула и, полагая, что это какой-то розыгрыш, еще более удивленно посмотрел на Мурасова.
   Все притихли. В это время дверь из приемной отворилась, вошел Брагин, сел на свое место.
   « – Приношу извинения», – сказал он, – мне почему-то не передали, что сегодня партком.
   « – Как же, мы всех оповещали», – произнес Мурасов и зло выругался про себя. Приход Брагина не входил в его планы.
   – Товарищи, наша партия всегда придавала и придает большое значение моральному облику каждого коммуниста, его нравственности, – начал издалека Мурасов, все никак не решаясь приступить к главному. После нескольких общих фраз, он откашлялся и сказал: – В городской комитет партии поступила жалоба от Довжецкого Арнольда Григорьевича, в которой он просит…
   Мурасов огляделся вокруг и начал читать жалобу.
   Орлов, потрясенный, ошеломленный, вскочил и, решительно сжав кулак, вскрикнул:
   – Да это же клевета! Как склонил к переходу?
   – Подождите, товарищ Орлов, – спокойно произнес Мурасов, – не перебивайте! Между прочим, факты проверены.
   И продолжил читать дальше.
   То, что в святое святых, большое чувство, которое подарила Светлана, в душу, переполненную этим чувством, кто-то собирается лезть и ковыряться там своими грязными руками, шокировало, он, оглядел присутствующих, не понимая, чего хотят.
   Все смотрели на Орлова. Орлов сел, затем вновь встал:
   – Это гадко и низко, писать такие кляузы. И вообще, по какому праву?
   – А по такому, – ответил Мурасов, – что поступила жалоба. И если вы, товарищ Орлов, считаете, что писать гадко и низко, то разбивать здоровую советскую семью – это как называется? И сам же ответил:
   – Это аморально!
   – Ах, так, – вскипел Орлов, – тогда разбирайте, а я пойду. Как-нибудь… без меня.
   И Орлов направился к выходу.
   Брагин Владимир Васильевич следил за происходящим с большим интересом. За всей этой трагической формой в содержании чувствовалась фальшь.
   – Как это так, – думал он, – мужчина решает свои семейные дела через партийные органы?
   – Ну, встретился бы в конце концов, дал разок по морде, если хочет защитить свою честь. А Орлов, зачем ему надо было разбивать семью? Жди, пока разведутся, а как же иначе? А то взял бы себе в жену молодую, холостую девушку. Мало ли их ходит кругом?
   – Стой! – вскрикнул Брагин и встал Орлову навстречу, – стой, Евгений Николаевич! Зачем так? Уж коли попал этот вопрос на партком, давай разберемся. Вместе работаем, не враги мы тебе. А потом устав у нас одинаковый для всех членов партии, как для рядовых, так и для руководителей.
   Орлов остановился. Внимательно посмотрел на Брагина, повернулся, подошел к своему месту и сказал: – Что ж, давайте. Мне рассказывать или вопросы будете задавать?
   – У кого будут вопросы к товарищу Орлову? – подхватил Мурасов.
   – Разрешите, – поднял руку Щеглова.
   – А Вы, Евгений Николаевич, собственно в каких отношениях с этой женщиной?
   – В самых близких, Елизавета Васильевна, – вызывающе сказал Орлов и вместе со своим стулом отодвинулся чуть в сторону.
   – Может подробности хотите, – издевательски продолжил он, – так я, пожалуйста!
   – Нет, нет, что Вы! – испугалась Щеглова.
   « – У меня вопрос», – сказал Ахметзянов.
   – Скажите, Довжецкая действительно приезжала и по каким вопросам?
   – Приезжала, – прохрипел Орлов, с такой силой сжимая стул, что хвати он им по полу, стул бы разлетелся вдребезги.
   – В гости ко мне лично приезжала. Как вы считаете, товарищ Ахметзянов, ко мне в гости можно приезжать или мне гостей принимать не положено? – от гнева глаза Орлова стали красными, навыкате, казалось, что они вот-вот выскочат из орбит.
   – А Вы говорили клевета, Евгений Николаевич, – вставил Мурасов, – а сами же подтверждаете, что в близких отношениях, что да, приезжала, значит правильно все написано. Как же так, вы – крупный руководитель, коммунист, имеете дело с замужней женщиной, так ведь далеко можно зайти. Вчера с ней, завтра может вам захочется с моей женой, а послезавтра с его, – Мурасов издевательски показал на Брагина.
   Теперь Орлов приподнял стул, казалось еще мгновение, и он раздробит его о голову Мурасова.
   – Товарищи, дорогие, – примирительно сказал Брагин. – Дело-то щекотливое, тонкое кружево. Здесь нужен такт, спокойствие, а вы сразу в крайности. Так нельзя. У меня вопрос и предложение к членам парткома и к Вам, Евгений Николаевич. Скажите, кто занимался с этой жалобой? Почему проявляется такая поспешность? Где подтверждение фактов? Там говорится, что Орлов склонил Светлану Архиповну к разводу. Так возможно у них самые серьезные намерения, кто это знает? Евгений Николаевич, Вы ответьте на этот вопрос, это очень важно.
   – Я со своей стороны скажу, что знаю Светлану Архиповну, встречался с ней, когда она приезжала. Это очень серьезный, обаятельный человек и в легкомыслии ее не обвинишь. Предлагаю отложить рассмотрение по данному вопросу, как неподготовленное.
   Не зря говорят: «Кроткое слово укрощает гнев». Орлов несколько успокоился, облокотился на спинку стула. Добрые слова, сказанные в адрес Светланы, смирили.
   « – Да, товарищи», – сказал Орлов, отвернувшись от Мурасова, – у нас со Светланой Архиповной самые серьезные намерения и тебя, Владимир Васильевич, я приглашаю на свадьбу, а остальные придете – буду рад. Что касается бывшего мужа Светланы. Позвольте мне самому с ним разобраться.
   Мурасов, почувствовал, что дело начало крениться в другую сторону, решил действовать смелей и напористей.
   « – Товарищи, члены парткома», – сказал он и прежде всего, обвел взглядом своих надежных людей. – Поступила жалоба, мы обязаны ее рассмотреть, отреагировать, так сказать, принять меры. То, что мы предварительно назначили комиссию, так дело щекотливое, касается нашего руководителя, зачем разводить лишние разговоры. Он здесь, и мы все уже выяснили, факты, изложенные в жалобе, подтверждаются. Что касается серьезных намерений товарища Орлова, то это еще когда будет, а пока Довжецкая не разведена со своим мужем. Более того, муж ее просит помочь сохранить семью. А семья у нас находится под защитой государства. Каким мы примером можем быть в лице нашей молодежи, если сами нравственно будем себя так вести. Поэтому, товарищи, есть такая необходимость принять по данному вопросу, – Мурасов посмотрел вверх, – соответствующее принципиальное решение. Я предлагаю оценить поведение коммуниста товарища Орлова, как аморальное и вынести ему выговор с занесением.
   Орлов опять встрепенулся.
   – Подождите, – сказал Брагин и махнул рукой в сторону Орлова, – да садись ты, Евгений Николаевич, а ведь я уже предложил отложить вопрос, как неподготовленный. Прошу поставить на голосование в порядке поступления.
   – Чего уж тут откладывать, хочешь дать оценку? Голосуй, за мой выговор, – громко сказал Орлов с некоторой наигранностью.
   – Кто за выговор с занесением, Мурасов еще раз внимательно посмотрел на членов парткома, – прошу поднять…
   Стояла тишина, все молчали, потупив взоры.
   – Товарищ Копейкин. Вы? – Копейкин медленно поднял руку.
   – Щеглова?..
   Автозаправщица Щеглова знакомилась с жалобой сегодня во второй раз. Зная мужчин больше всего по шоферне, она всегда возмущалась, когда они буквально раздевали взглядом ее напарницу, Надю. Щеглова прожила со своим мужем Геннадием Васильевичем уже семнадцать лет, и у нее, и в мыслях не было того, чтобы кто-то из них изменил. Это она считала противоестественным и даже в кино, когда показывали измены, она брала мужа за рукав и говорила:
   – Пошли, Гена, нечего нам тут смотреть!
   Щеглова осмотрелась:
   « – Я за выговор», – сказала она и подняла руку.
   – Масленников? – За.
   – Ахметзянов? – Мурасов повернул голову в его сторону.
   По выражению Ахметзянова, его неловкой фигуре, чувствовалось, что он колеблется. Зная его несколько робкий характер, Мурасов еще раз, обращаясь к нему, придал интонации своего голоса определенную направленность и сказал:
   – Товарищ Ахметзянов, так вы – вы, что?
   – Я – а, я считаю, Ахметзянов посмотрел на Мурасова и, не выдержав его пронизывающего взгляда, отвернулся в сторону и поднял руку.
   – Я… «За», – сказал он.
   Теперь кроме Мурасова нужен был еще один голос и тогда постановление пройдет. Мурасов еще раз посмотрел на членов парткома, кроме четырех, остальные рук не поднимали.
   – Вы, что Мария Петровна?
   Мария Петровна Перепелкина, считала, что во всех любовных историях всегда виноваты мужчины. Считала она это потому, что еще впервые годы своего супружества, когда она была в доме отдыха, у нее был роман с одним парнем. Никому, не раскрывая этой тайны, она мучилась всю жизнь, оправдывая себя в этом поступке и обвиняя во всем того парня. Сейчас, вспомнив свою старую историю, Марии Петровне стало стыдно. А если бы меня так, – подумала она, – такие вопросы нельзя выносить на общественное обсуждение.
   « – Я против», – сказала Перепелкина, – я считаю …
   – Подождите, Мария Петровна, – перебил Мурасов. Дальше действовать нужно было наверняка.
   Сашина? – подумал Мурасов и посмотрел в ее сторону.
   Катя Сашина, немигающим взглядом с выражением то ли, восторга, то ли ужаса смотрела на Орлова.
   – Вот эта история, вот это да! – захватывающе думала она, – такой мужчина достался! Вот, если бы мне!
   То, что Орлов мужчина и мужчина холостой, красивый прежде как-то не приходило ей в голову. Теперь, узнав всю эту историю, она как всегда начала фантазировать и ставить себя на место Светланы.
   – Нет, мужик не виноват, всегда виновата баба, – окончательно решила она, и не подняла руку.
   Лучше бы Ладейщикова, я его предварительно обрабатывал, подумал Мурасов.
   – А вы, Семен Петрович? Уважительно спросил Мурасов. Вы, надеюсь, правильно понимаете линию…
   Ладейщиков очень уважал Орлова, ему было неприятно все это разбирательство. И хотя Мурасов перед парткомом беседовал с ним, он ничего ему не ответил, и еще раньше решил воздержаться от обсуждения.
   « – Я, против», – сказал Ладейщиков и встал. На его высоком лбу с первыми признаками облысения, появилась испарина: лицо его выражало решительность.
   – Считаю, что товарищ Орлов безусловно допустил определенную бестактность, выразившуюся в том, что он здесь на парткоме во всеуслышание заявляет о своих близких отношениях с замужней женщиной. Пока она сама не отрегулирует с мужем, Вы, Евгений Николаевич, не имеете на нее никаких прав и свои чувства придержите при себе. Но, товарищи, нельзя по одной жалобе мужа квалифицировать поведение Орлова как аморальное. Он заслуживает порицания и я, голосуя против выговора, вношу предложение ограничиться данным обсуждением.
   – Выслуживаешься перед начальством, видно, разнюхал, что я ухожу, – подумал Мурасов.
   – Ситуация сложная, с моим голосом всего пять, пять «Против», так на так, следовательно, голосование придется перенести до полного кворума.
   – Кто еще «За»? – спросил Мурасов.
   « – Я поддерживаю предложение Ладейщикова», – сказал Брагин, – и снимаю свое первое о переносе. Думаю, что и Вам товарищ, Мурасов, следовало бы его поддержать, оно наиболее справедливо.
   Мурасов задумался: – Перенос не сулит ничего хорошего, следующее рассмотрение будет вести другой секретарь, а удар все-таки нанесен.
   « – Я голосую против своего первого предложения и поддерживаю товарища Ладейщикова», – сказал он.
   Предложение Ладейщикова прошло при одном воздержавшемся и двух «Против».