Про Петра Никаноровича

Пётр Никанорович, в прошлом директор сомнительных заведений, будучи по природе человечным, мягкотелым и добросердечным, за двадцать лет так и не добился существенных ни финансовых, ни карьерных результатов. Начинал он, как все, специалистом, и быть ему в подчинении до века, если б воля судьбы не
взгромоздила его на опустевшее место босса.


Едва юнцом приступив к службе, на его долю выпали испытания, выдержать которые мог исключительно стойкий и совершенно скрытный характер. Его-то и пришлось воспитывать.
Среда, где уверенным набиванием шишек Пётр обучался ремеслу, пестрела женственностью и в крепости начальствующих узлов ядовитостью. До желчной горечи. Так закалялась не сталь — образ будущего семьянина. Порой яд из кабинетов растекался по коридорам, проникая в персонал. Для защиты требовалось нырнуть в себя. Кто не успевал или не умел, поражался ядом и принуждался уничтожать человеческое в ближнем. Однако у работников ближе всех находились их собственные головы и сердца. По принятии яда жертвы портились, выглядели несчастными, клонились к столам в тайной надежде рассовать зло между страниц ведомостей, счетов, накладных, платёжек, рьяно рылись в бумагах, обретая в осанке неизгладимые черты раба. Единственное доступное спасение — неистовое медитативное погружение. Там, глубоко внутри, где прятался вдох, сталь была не нужна.
Как показывала практика, состояние погружённого в рутину работника не вызывало опасений у руководства. Малейшая отвлечённость от бумажной суеты оценивались как критика начальства. Босс хищнически взирал на сиюминутных бездельников, бросался своим жёстким «работайте лучше!» Атмосфера держалась — ух! Разумеется, лучше не становилось. Хуже — да, невыносимее — однозначно.
Глаза, равномерно двигающиеся по экрану компьютера, с подобной синхронностью пальцы, бьющие по клавиатуре, и оригинал документа на столе — главный фетиш и причина движений и стука — вот достаточный набор инструментов и магических пассов для показательного выступления перед нерадивым боссом и его приспешницами. Упиваясь властью, те утоляли жажду возвышенного парения над трудом покорных.
Иногда, в короткие дни сбора доходов они поневоле опускались в ряды рабов, помогая с расчётами. По завершении, как правило,
ближе к полуночи, удалялись в свой узкий руководящий круг на тайный делёж будущих премий. Рабы устало расползались по домам, готовые через несколько часов приступить к новому этапу обслуживания клиентов и обеспечения прибыли.
Выдержка разведчика крепчала день ото дня. Вскоре босс не выдержал натиска яда, конкуренции и отсутствия связей в обществе, бросил бесполезное дело и вернулся в столичную семью. Петру Никаноровичу выпал шанс возглавить местный хаос, на что он, к своему
удивлению, и подписался, неожиданно для себя икнув в самый подходящий момент. Икоту расценили кивком, и ввиду отсутствия опытных кандидатов быстренько оформили документы. Что судёнышко с пробоинами, догадывались немногие. Для Петра решающим фактором стала зарплата, а безопасность здравого рассудка в экстремальных обстоятельствах отошла на второй план.
Приступив, с первого дня он взвыл, по своему обыкновению, про себя, в глубоком, натренированном годами практики «внутри», там, откуда — страшно думать — рождалось хорошее и куда с первых часов неотвратимо полезла работа.
Невозможность разрешения этой дихотомии укрепляла позиции руководителя и от выбранного пути домашнего нытика, причём последнего приходилось скрывать как от первого, долженствующего держать физиономию начальника и носить его плечи, так и от себя самого во избежание отторжения, и, ясное дело, от подруги. Пока круговая оборона удавалась, процветала дальнейшая закалка разных сторон личности.
Однажды Пётра Никаноровича пригласил играть в карты районный начальник государственного заведения в компании со своими друзьями — бывшими полицейскими и военными. Игра шла ровно и победоносно, пока гость сохранял концентрацию. Стоило ему отвлечься (в этом он был большим профи, нежели в устойчивом внимании на внешнем) от скучной игры, соперники с азартом отвоёвывали своё. На прощание один из бывших, по-ментовски прищурив глаз, выдал:
«Ты случаем, Пётр Никанорыч, не в разведке служил? Выдержка-то у тебя военная!»
«Нет, — довольно отвечал гость, — пятнадцать лет с бабами, пятнадцать лет», — хитро улыбаясь, с тем же прищуром отвечал приглашённый. Психология — штука въедливая, как мелочная начальница: обойдёшь вторую — шкурой освоишь первую.
«…Вы можете больше!» — без умолку твердили сверху. Способы и рычаги реализации этой «мощи» не разъяснялись и, по мнению Петра Никаноровича и его коллег, нарочно скрывались от неуспевающих управителей.
«Это ни в какие ворота не лезет!» — еженедельно выслушивал оценку работы наш начальник.
«Где Ваши результаты? Чем Вы там заняты? Планы никто не отменял!» — кудахтали по телефону ответственные за районы в страхе потерять прибавку к зарплате. Провода телефонной связи плавились от витавшего ужаса административных мер, морального унижения, коллективного позора, физической боли от угроз личных финансовых потерь и иных стабильных мерзостей.
Перепробовав всё, что мог выдавить из себя, и не найдя выхода, он махнул рукой на потуги: «Будь, что будет!» Плюнул и сбежал.

В разительном отличии от Петра, жена его, Мария Иосифовна, человек властный, исполнительный и надёжный находилась на хорошем счету у руководства компании, выполняя не только текущие, но также вкривь и вкось поставленные задачи умудрялась успеть в срок.
С раннего детства она привыкла стоять за себя и морально, и физически, умела говорить, приказывать и получать желаемое. К тому же курила. Этот фактор известным делом имел перевес в уличных диалогах и спорах. Детская твёрдость перерастала в женскую прямолинейность и несгибаемость, отлично подходящие к стройному управлению коллективом, тем более семьёй.
Втайне от жены, опасаясь крутости её характера, Петр Никанорович заполнял закрома посудой с янтарной жидкостью и периодически её откупоривал. Умение вести тайный способ существования научило его профессионально скрывать всё, от вздоха до побега. Ни уменьшение, ни регулярное увеличение запасов не вызывало подозрений супруги. При каждом удобном случае, особенно в отсутствие следящих за трезвостью глаз, он подкрадывался к рюмке.
Замедленное спиртами бытие Петра неспешно протекало в стороне от ипподрома покинутой им реальности. Жена, оказавшись расторопнее в зарабатывании средств, волокла груз семейного бюджета, взяв обе вожжи в свои руки и натянув до предела. Поскольку давление узды было терпимо, не до крови, продолжала обеспечивать семью.
При этом наш Петруша в узду не спешил, всячески отстранялся от внешнего рабского труда на чужих хозяев и дома работал в меру. Едва его хозяйствование нельзя назвать бардаком. Премило улыбаясь указаниям верной женщины отмыть тут и там, приготовить то и это, сделать так и этак, регулярно кивая и поддакивая, он по-своему отмывал там, готовил то, забывал про это — делал всё отчасти, спустя рукава или не делал вовсе, то есть добавлял натяжку удил и нарочно издевался над не успевающей как следует отдохнуть от галерного труда любимой.
Так они жили. Пётр Никанорович стал всерьёз переживать о бесполезности, заменил рюмку стаканом, затем не брезговал бутылкой. В итоге скрывать пристрастие стало невозможно. Жена понимающе сопротивлялась, иногда сочувствовала совместными тостами, но постепенно озлобилась и в ссорах и возмущениях употребляла «дверь открыта!» и «я не держу!»
Не находя жизненных стимулов для продолжения борьбы с призраками и ужасами ушедшей в прошлое ненавистной профессии, с её пустыми, бездушными и потерянными, как он, людьми, окончательно приняв свою бестолковость, бездарность, эгоизм и прочие гадости, о
которых от усталости и неразумия ежедневно твердила горячо любимая жена, он тихо вышел в постоянно открытую дверь. А куда — к богу, монахам или ещё куда, доподлинно не ясно, кроме того только, что с собою так ничего и не взял — ни вещей, ни денег, ни ценностей, ни радости бытия. А пока нет его, по настоянию супруги записали Петра пропавшим без вести, ведь в семье, как в документах, порядок нужен. Теперь он будет, наконец.