Последний день Пахомыча

              Пахомыча  с  раннего  утра  захватило  волнительное  предчувствие: сегодня  он  ждал  почтальона  с  пенсией и письмами.  Он  разволновался,  с  трудом, сбоку дивана, достал  мягкие  старые  деревенские  валенки самовалки,   набросил  курточку  на плечи, без  рукавов, нахлобучил  на  голову меховую  шапку  и,   тихонько  открыв  дверь, осторожно ступил на  балкон. Балкон  был  застеклен. Над  стеклами  уже  потрудились   ноябрьские морозы, нанесли  рисунки, которым позавидуют  и  художники. При  желании  в  этих  рисунках  можно  было увидеть  все, что захочешь:  от  белоснежных  букетов  цветов  до  белокаменных королевских замков  и  царских  палат.
          Пахомыч  с  сожалением  осмотрел  балкон, со  столика,  в  углу, взял    пепельницу,  поднес  ближе,  с  шумом  втянул  носом  воздух: - «Эх, «Беломорчика»  бы!» Он  уже  несколько  лет  не  курил, но   внутренний  позыв  к  табаку, сидел  у  него  занозой. 
Приоткрыв  створку  балконного окна, он с удовольствием  начал  рассматривать  ранний  зимний  город: фонари  беззаботно  освещали  проспект   и пересекающую  улицу,  удаляясь  от креста  перекрестка в  виде цепочек ярких,  сливающихся  лампочных  гирлянд;  продолжали  дремать  пустые  заснеженные  скамейки;   суетливо  спешили  укрыться  от  утреннего мороза   редкие  горожане.
Пахомыч  ждал  этого любимого  момента, когда   приходят определенные утренние полчаса и проспект города  превращается  в  кипящий  людской  муравейник. Широко  открыв створку, сел  на  стул, предварительно подстелив подвернувшуюся  под руку  старую осеннюю  куртку  и,  слезившимися  глазами  внимательно начал  рассматривать проспект.
 Уже  несколько   лет он очень  редко   спускался  со  своего этажа  и   ступал по двору  или  по улице,  только  при  необходимости,  для  поездки  в  больницу или  один-два  раза  в год,  в городскую  администрацию и  бывшее место  работы, для  получения  денежных  премий.  Он перенес  несколько  инсультов, считал себя  кучей  органов  и  дерьма,  а  свою  жизнь  законченной: голос  дрожал  и  не подчинялся  ему, правая рука  без опоры, временами переставала  слушаться   и  плетью  свисала  от  плеча,  ноги  еще  держались, но уже  требовалось  значительное  усилие,  чтобы  передвигать   грузное  тело.   
Он  дождался  того,  что  с  нетерпением  ожидал:  проспект, в  считанные  минуты, заполнился  серым кишащим, бурлящим   людским  потоком  и, повинуясь  невидимому  дирижеру,   двинулся  в сторону    автобусной станции  вахтовиков.
  Пахомыч  напрягся,  привстал  со  стула, держась  за раму,  внимательно  рассматривал  этот  поток,  стараясь  узнать  хоть кого-нибудь  из  этой толпы, но  было темно  и далеко:  он  видел  только  контуры  человеческих  тел. 
  -«Знать  время  наше  совсем  прошло», - с  горечью  и  обреченностью подумал он.
Поток  начал также  резко  иссякать, как и наполнялся: редкие,     торопящиеся  фигуры  опаздывающих  бежали  к  мигающей,  жужжащей   и  выделяющей  смрад   отработанного  бензина  и  солярки,  автобусной  площадке.   
Через  несколько  минут  все  затихло: дымовое,  зловонное облако вместе  с  автобусами двинулось  за  города,  на  нефтепромыслы, а город  благообразно начал просыпаться, отсвечивая и помогая фонарям на  проспекте  своими  окнами    многоэтажек.
Прошло  более  получаса  и городской  проспект вновь начал  наполняться, но  уже другой,  яркой и  разноцветной,  веселой  толпой   женщин с  маленькими детьми, работниц  контор,  учреждений  и  магазинов, спешащих  в детские сады; детей школьников, бегущих вприпрыжку, падающих  и  скользящих, как на коньках, на  подошвах обуви.
Его утренняя  прогулка  на  сегодня  закончилась. Утренний мороз  залез под куртку и сковал  руки.   Пахомыч закрыл  окно,  вернулся в  комнату и  услышал,   как  жена   хлопотала  на  кухне  с завтраком: навстречу   потянулся  запах  гречневой  каши. Разделся  и  осторожно, чтобы  не  упасть после  долгого сидения  на  балконе, направился  на  кухню. По  пути  зашел  в  небольшую  ванную  комнату,  умылся,   привел  себя  в порядок и  взглянул  в  зеркало. Зеркало  смотрело  на  него  совершенно незнакомым, старым, человекоподобным  существом:  - «Неужели  это  я?». Похлопал  себя левой  рукой  по  щекам. Повел  шеей: фас, анфас, профиль. Лицо  пепельно-землистого цвета, рыхлое, обрюзглое, с  глубокими складками; широкий  нос с сине-красными прожилками, бесформенные губы,   остатки  широких   бровей  и  редких  волос. Все  старое, сдувшееся,  не подлежащее восстановлению. Заглянул в свои глаза: безразличные,  затуманенные,  с оплывшими  веками.  Хмыкнул  и потащился на кухню.
Во  время  завтрака несколько  раз, как  ему  казалось,  с уважением и  улыбкой  посмотрел  на  жену, попытался  ответить за  заботу  о  себе  комплиментами,   поблагодарить  за  завтрак  и отношение  к  нему, а на  самом  деле с безобразной гримасой  только  кивал  и  мычал.
После  завтрака поднялся  из-за  стола, зашел  в  свою  комнату  и  улёгся  на  диван. Даже  мысли  сегодня  обходили  его  стороной. Посмотрел  на  часы  и  задремал  в  ожидании  почтальона.
Звонок  раздался  неожиданно  и  разбудил  его. Пахомыч  осторожно, как учил  врач, поднялся, посидел  и  потащил  свое  тело  на   кухню, где  жена  уже  поила  чаем  почтальона.   Он  подошел к  столу, почтальон,  женщина  лет пятидесяти  освободила  ему  место, поставила  свою пустую кружку в  раковину  для  посуды и  пересела  на  соседний стул. 
Пахомыч  любил  эту  процедуру,  не торопился  и  не торопил  почтальона: она  из  сумки достала   ведомость, рядом  положила стопку  денег  и шариковую  ручку. Он  аккуратно уложил  свою  правую  руку  на  стол,  взял  ручку  пальцами, поводил  ею  и, подвинув  к  себе лист – ведомость, упершись  шариком  ручки   в  столбец около   своей  фамилии,   уверенно  вложил  в  него  свою  размашистую  подпись.  Осторожно  положил  ручку  на стол,  взял пачку  денег, пересчитал  и  кивнул  почтальону  головой. Она  облегченно  вздохнула, бросила  ведомость  в  сумку и, достав  два письма, передала  их Пахомычу.  Заметно  было,  как  он  оживился, сложил  письма  на  столе:   где-то внутри  его блеснул  и  потух огонек.
Почтальон  быстро  засобиралась и  вышла  на  лестничную  площадку, провожаемая  женой.
Пахомыч  рассмотрел  конверты, качнул  головой. Было  видно, что он  расстроен.
Аккуратно  взял  нож, протер  салфеткой, вскрыл  конверт и  начал читать, шевеля  губами. Также  прочитал  и  второе  письмо. Задумался, потом  поднялся,  сходил  к  себе  в  комнату, принес  оттуда ручку, общую  тетрадь  с  обложкой  серого  цвета,  разложил, вырвал  из  середины тетради спаренные  листы  и  начал  писать.
Жена,  заглянув  на  кухню,  с  удивлением увидела, как   муж увлеченно расположился  с  письмами,  прикрыла  дверь, 
. Между  тем,  Пахомыч,  твердым  каллиграфическим  подчерком,  удивляясь этому,  писал  письмо  сыну и  его  семье: 
«Здравствуйте  дорогие  дети, наш сын  Николай, наша дорогая  сноха  Анастасия  Егоровна,  наш  дорогой  внук  Петр. Вам  всем  от  нас привет: от  отца и деда Захара Пахомыча   и  от  мамы и бабушки Марии  Константиновны.
Пишу  Вам  и  сообщаю о  том,  что сейчас почтальон принес  два  письма:  от брата  моего  Михаила  Пахомыча  и  племянника  Федора  Кирилловича.
Вот,  Николай,  ждал  от тебя  письма, да  не дождался, решил  написать сам.
Полученным  от брата Михаила Пахомыча письмом, мы очень рады  и  довольны. Вот  ведь, что  наделал  Горбачев, не  только  встретиться  родным, но  и  письмо получить  редкая  радость. Надо было   сделать  с Горбачевым все тоже,  что и  румыны  с  Чауческу. Хотя,  Чауческу поплатился  за  свою  твердость, а румыны будут  сожалеть  о  том, что сделали  с  ним. А Горбачева надо было  наказать  за  слабость, такую  страну позволил  развалить.  Русские  будут сожалеть, что  допустили  к  власти  слабого человека  и   болтуна. Сколько  погибло  во  время  войны  наших  братьев  и  наших отцов. Сколько   погибших без вести  наших  товарищей. Всего  история  простить  не  сможет  и никогда нам  не  простит. Из  руководителей  народа   вожди  превратились  во  врагов  народа.  Теперь  и  с братом  уже  не  увидимся, в  разных  государствах оказались.
Вот,  только  что,  пришло  письмо  от Федора Кирилловича и  Веры  Ивановны.  Пишу  вам, сообщаю адрес  Федора.  Они  переехали по новому  адресу. Нас  зовут  к себе, но мы  ни куда  не  собираемся. Куда  я  поеду по  гостям, если дома  еле  хожу, все  делает  мать. И она тоже  болеет,  руки  у  нее очень болят, да  и  ноги  тоже. Да и  какие  мы гости. Я  все  собираюсь  в  могилу, да никак не  умираю.
Опять почта  принесла  полтора  миллиона - обе наши  пенсии с матерью. Да  еще,  наверное,  в  банке. Сейчас,  там же два  миллиона  уже  есть. Да  у  матери  в  Сберкассе, вернее в  Сбербанке, тоже есть три  миллиона.
Ельцин  опять затевает денежную  реформу, народ  обманывают. А может  и  надо  так,  деньги  заменить.  А  то,  нам  с бабкой,   от  людей  неудобно, пенсию  миллионами получаем. А,  какие мы  миллионеры? Дожились. 
Здоровья  нет.  Я  все  только  ноотропил и  кавентон употребляю.  Мать  этим и кормит,  спасает меня  лекарствами, а  они очень  дорого  стоят. Так, что  половина  пенсии  уходит  на них.
Феде сейчас буду  писать письмо, позовём ещё раз к  нам в гости. Но,  ведь  у  них  два  сына: старший  часто  ездит  к  ним  в  баню, а  младший  живет  еще  в другом городе. Федя  собирается продавать гараж  и  дачу, раз переехал  в  свой дом.  Я  звал их доехать  до нас,  но вряд  ли  это  случится: тоже  ведь  далеко. Да  вот  и  вас  мы  не  можем  дождаться, а  также  и  их. 
Миша, племянник, что-то  тоже к  нам  не  ходит.  Мы  живем,  как две  «буки», ни кто   не  бывает  у  нас.  Письма  тоже  редко получаем.  Да  и  кому  мы  нужны. Уже  старики,  бессильные, оба  больные и никчёмные.
Я вот,  матери  место еще оставлю писать, пусть  тоже  немножко  напишет.  А  я  не могу, не  вижу. Рука  затряслась,    глаза  не  видят…»
Он  поставил дату, положил  ручку  на  неоконченное  письмо, аккуратно  поднялся и пошел  в свою  комнату. Около  комнаты  жены  остановился,  толкнул  дверь, посмотрел  на  нее,  махнул  левой  рукой  в  сторону  кухни.    Дошел  до  своего  дивана  и  осторожно лег  на  спину, разгладил  на  груди  пижаму, положил  руки  вдоль  тела,   распрямившись   и  расслабившись, как в  давние  годы,  уснул.
Мария  пошла  на  кухню, прочитала  недописанное  письмо, сложила его  пополам,  вложила   в  середину  общей  тетради  и поставила  на  полку. После чего, достав  из  холодильника  «ножки  Буша», принялась  варить лапшу  на  обед. 
Закончив  хлопотать  на  кухне  и  отдохнув, Мария  заглянула  в затемненную  комнату  Пахомыча, увидела  лежащим  его на  диване, удивилась тишине и  прикрыла двери. Однако,  посмотрев  на часы и  решив, что  пора обедать  и  принимать   таблетки, вновь  вошла в комнату, встала  около  дивана, посмотрела на   Пахомыча  и поняла, что  он  не дышит.
Сын Николай после похорон,  натолкнулся  на общую  тетрадь  с вложенным  письмом  отца, прочитал  его, склонил  голову  и  смахнул   пальцем   нежданно  выкатившуюся  слезу.