гл. 1-2. Ванька проснулся

ВОСЕМЬ КРУГОВ БЫТИЯ
или Жизнь Ивана Булатова

Семейный роман-эпопея

Книга 1. ТЕПЛО ПОД КРЫЛОМ КУКУШКИ
или Злые усмешки судьбы

Глава 2. ВАНЬКА ПРОСНУЛСЯ

Раннее летнее утро 1935 года. – Никак не вспомнить мамино лицо. – Наседка с цыплятами на ниточках. – Леденцовый петушок и Ваня-ваниль. – Мамины руки. – Жестокосердная тётка. – Недобрый дядя-опекун. – Десерт из «калачиков» просвирника. – Благодатный Жолуб.


*   *   *
О забавном случае из своего детства насчёт горы-долины Ванька Булатов вспомнил на следующий день после специальной потравы проса дяди Михайла, когда солнечные лучики-шалунишки снова разбудили его ранним летним утром точно так же, как вчера и во все предыдущие дни. Вначале он просто полежал в своей бочке-будке, улыбаясь им и подставляя лицо. А затем снова предался приятным воспоминаниям. А чему ещё можно порадоваться сироте, если злые опекуны в любой момент могли не только наорать на него, но и ни за что выдрать. Да просто чтобы знал порядок. И не перечил старшим. Вот так!
А вчерашняя эта история с потравой проса произошла вот как.

...Лежавший на правом боку Ванька заворочался во сне и повернулся на спину. А непоседливый  лучик солнца, без особых помех проникавший сквозь лёгкий ажур листьев белой акации, продолжал шаловливо скользить по его лицу. И вдруг озорник этот будто споткнулся, запутался в дрогнувших ресницах. Но тут же одолел незатейливое препятствие и вместе с двумя-тремя вмиг присоединившимися братцами снова бойко пробежался по лицу спящего тринадцатилетнего подростка. Внезапно они затеяли игру в догонялки по светло-русым волосам, затем спрыгнули на ухо и высветили его в ярко-розовый цвет, перескочили обратно на лицо парнишки, взобрались ему на нос и снова рассыпались по ресницам.

Не меняя позы, Ванька сонно приоткрыл глаза и сразу зажмурился, потому что солнечные зайчики так и брызнули в глаза! От этого он даже заулыбался: несмотря на такую ослепляющую шалость, солнце всё равно нравилось ему за благодатное тепло – то есть, именно за то, чего в его жизни в последнее время очень не хватало.

Вставать не хотелось, поэтому подросток продолжал лежать и лениться. Но вдруг почувствовал, что разомлевшее тело приятно обдала волна лёгкой прохлады, отчего он невольно поёжился, окончательно проснулся и огляделся. Было очень рано: солнце едва выглянуло из-за далёких, чуть синеющих в утренней дымке помпЕнских холмов.
 
Помпены – это большое молдавское село в Бельцкой степи, бывший центр волости. Если идти к восходу солнца напрямую через соседнюю Леонтовку, то расположены Помпены примерно в семи верстах. Но сразу за Леонтовкой вздыбилась гряда высоких и крутых холмов, поэтому на груженой телеге в Помпены лучше ехать кружными путями через Перепёловку или через Романовку, и тогда дорога занимает все пятнадцать километров.

В прошлом году Ванька впервые побывал на большой помпенской мельнице вместе с дядей Николаем Булатовым. Путь показался неблизким, едва ли не вдвое длиннее, чем до петровской маслобойки. Правда, в Петровку нужно ехать совсем в другую сторону, через соседнюю Копанку – это тоже большое молдавское село.

На дворе стоит начало июля 1935 года.
Знойное бессарабское лето вошло в самый зенит. Днём наваливается нестерпимая жара, но и по ночам тоже очень душно. Только под самое утро становится немного легче, вот как сейчас. Дождя давно не было, из-за чего земля сильно страдает, по ней поползли глубокие трещины. И это плохо: не было бы засухи. Из-за неурожая на следующий год может быть голодовка, а голодать не хочется. С середины апреля Ванька и без того очень скудно питается в доме своих молодых опекунов Катрановских. Зато много работает на них, а ещё больше терпит унижений и побоев от дяди Гавуни и тётки Миланы.

Подросток тяжело вздохнул и закинул руки за голову.
Ванька Булатов – круглый сирота. Ему едва исполнилось шесть лет, когда после третьих родов умерла мама. А в прошлом году умер отец, перед этим четыре года пролежавший парализованным.

Мамины похороны запомнились очень смутно. Саму её он тоже почти не помнит, не получается даже восстановить в памяти мамино лицо. Временами это сильно мучает: хоть плачь, но перед глазами не предстаёт самый дорогой в мире образ. Иногда Ваньке казалось, что вот уже вроде бы вырисовывается тонкий и смутный женский силуэт со скорбно опущенной головой. В воздухе будто бы витает полупрозрачный лик молодой и худенькой, очень доброй женщины... Но всё тут же будто рассыпается и исчезает...

Похожий на маму образ* есть в Копанской церкви: там Матерь Божья держит на руках и прижимает к груди Младенца. Икона Божьей Матери ему всегда была дороже других. Добротой и любовью, теплотой и заботою веет от неё. А разве можно не любить то, чего хочется обнять больше всего на свете?

* Образ – народное название иконы.

Пока опекуны не проснулись, и никто его ничем не отвлекают, Ванька попытался выудить из уголков памяти хоть что-то о маме. Но ничего там не всплывало о ней – ни плохого, ни хорошего. Только однажды, года четыре тому назад, каким-то чудесным образом вспомнился небольшой фрагмент из раннего детства, и связан он был с мамой.

Эта картинка совершенно случайно возникла перед глазами Ваньки, когда он в ночном пас коней дяди Николая и сидел у костерка. Она тут же засветилась разными цветами, обрела живые формы, запахи и даже вкус. Этот случай сразу же восстановился во всех, даже в самых мелких деталях, излишних и ничего не значащих. Напоминая добрую сказку или приятный сон, с тех пор он всегда вспоминался очень ярко и каждый раз сильно волновал подростка.

*   *   *

...Всё тогда происходило утром какого-то праздничного дня. В доме почему-то никого не было, кроме Ваньки и мамы. И, вот как будто дело произошло только что, он совершенно отчётливо вспомнил, что в комнате было очень светло от солнца и накануне тщательно прибрано. Кроме повседневных дерюжек, разостланных у порога и печки, пол щедро покрывали домотканые половики. Малыш сидел на полу, и здесь было даже приятнее, чем на улице, где всегда много соблазнов для игр и шалостей. Вспомнилось и очень хорошее настроение в тот день – таким оно бывает, когда душа распахнута и поёт от радости!

А дело было в том, что он увлечённо играл с невиданной игрушкой: держал в руке округлую зелёную дощечку с жёлтой ручкой и потихоньку покачивал ею. Расставленные по самому краю дощечки цыплята с клушей поочерёдно так и клевали что-то жёлтенькое посерёдке, так и клевали! Если не покачивать дощечкой, то все птички тут же замирали, словно прислушивались, что происходит. Будто растревоженные, сами они ни за что не начинали клевать, пока снова не раскачаешь дощечку так, будто в колыбельке их всех успокаиваешь. Но птички не засыпали! Наоборот, они снова начинали клевать. Это было странно и весело!

Внизу дощечки болтался тяжёленький шарик на ниточке. А много ниточек от него зачем-то тянулось к шейкам цыплят с наседкой. Как интересно всё устроено: сверху цыплята клюют, а внизу шарик болтается! Ванька захотел лучше рассмотреть, как же он так хитро прицеплен. Но приподнятой рукой раскачивать было неудобно. При этом дощечка заваливалась набок, часть ниток обвисала, в них запутывался шарик, и всё останавливалось. Цыплята с клушей замирали, наверное, из опасения упасть с наклонившейся дощечки. Поэтому лучше было продолжать наблюдать, как птенчики клюют на ровной дощечке. А шарик пусть сам по себе болтается...

Далее Ваньке всегда слышался голос матери – негромкий, грудной и ласковый. И каждый раз своими звуками он как бы обдавал теплом, укрывал от невзгод, защищал от напастей. От этого приятного для сердца воспоминания Ваньке каждый раз становилось очень хорошо и... как-то доверчиво, что ли. Уже семь лет прошло, как мамы не стало, а из-за этого зова кажется, будто она где-то рядом находится.

Ванька посветлел лицом и улыбнулся, а от разошедшейся по телу хорошести невольно распрямился, вытянулся и слегка потянулся на своём жёстком, неудобном ложе. И продолжал блаженно валяться, сомкнув за головой руки и купая лицо в лучах солнца. Да, хорошее было время! И он снова нырнул в свои воспоминания.

...Тогда он очень увлёкся забавной игрушкой, поэтому не сразу услышал ласковый зов:
- Ва-ню-ша-а!.. Да Ванюша же!..
Он оглянулся и увидел, что у мамы в руке засветилось и сверкнуло лучами что-то ярко-красное – небольшое и непонятное, но интересное. Он осторожно положил на пол дощечку с куриным выводком и настороженно подошёл ближе. Мама сидела за столом и со смешинкой в голосе что-то приговаривала, но слова эти он не запомнил. И маминого лица не разглядел, потому что она сидела напротив яркого окна, и вокруг её головы так и сияло солнце.

Из-за того, что прямо в глаза били яркие лучи, вверх смотреть не получалось. Поэтому Ванька опустил голову и вплотную подошёл к маме, стал в её тень. Ему хорошо запомнились нижний край розовой с мелкими голубенькими цветочками кофточки в мелкую оборочку на поясе и пышная светло-серая юбка из поблескивающей ткани. Теперь он знает, что эта ткань называется атлас. Помнит и серый мамин передник, но он не блестел и был более тёмным. Видит и двух красных петухов, вышитых по углам фартука. Разинув здоровенные клювы, они пучились друг на друга и горланили, вытянув шеи и чуть оттопырив крылья. Даже такую ерунду, и то Ванька помнит! А лица матери никак не может увидеть.

«Как же так? Ну, почему так?!» – в который раз ему становится нестерпимо обидно. Расстроившись, он даже отвернулся от солнца и свернулся калачиком. Но воспоминания не покинули обиженного подростка.

...Далее, отказавшись от помощи мамы, Ванька хоть и с трудом, но сам вскарабкался на лавку, покрытую шерстяным налавником, сотканным в поперечные полосы. Они были бордовыми, тёмно-зелёными и синими, которые отделялись узкими чёрными полосками. Поудобней усевшись за столом, он повернулся к маме. И увидел, как прямо по солнечным лучам в лицо ему плавно-плавно летит ещё один петушок – такой же красный, как на мамином переднике, но намного меньше.

Ванька заворожено смотрел на это чудо летящее – толстенькое, прозрачное и светящееся. Но петушок оказался неживым и пустым. На животике у него зияла дырочка, к которой чудесным образом прилепилась тоненькая, белая и очень ровная щепочка. Во все глаза изумлённо рассматривая петушка, ребёнок удивлялся: как это он таким сделался?

А мама потихонечку, рассыпчато и очень по-доброму смеялась, нараспев приговаривая что-то складное и ладное. Вся припевка не запомнилась, в голове сохранились только последние, протяжные, почти по слогам звучавшие слова:
- ...и Ва-ню-ше в ро-тик!
Малыш послушно открыл рот и тут же на языке и губах почувствовал очень сладкий вкус. Но петушок оказался не только сладким, он имел ещё и удивительно приятный запах...

Эти вкус и запах очень хорошо запомнились. И недавно Ванька узнал от тётки Степаниды Булатовой, что сладостям такой запах придаёт ваниль. Новое слово почему-то поразило подростка. Долго и по-всякому обдумывал и пережёвывал его – ва-ниль, вани-ль. В конце концов, воспринял как два разных слова – «Ваня» и «ниль». Ну, Ваня – это понятно, это про него. Но так и не раскумекал значения второго слова – «ниль». Как ни крутил-вертел им во рту и в голове, ничего путного не выходило.

Тем не менее, подросток всем сердцем принял новое слово за его запах, мамин запах! И решил сохранить его, как самую дорогую реликвию. Ваня, ваниль – это очень хорошо и вкусно, это просто здорово! Вкус ванили, а позже и ванильного сахара, полюбился Ивану Булатову на всю жизнь. Ваниль пахнет мамой, а это очень много значит. Из-за этого ваниль ещё больше понравилась и ещё крепче в душу запала.

...А ещё он помнил мамины руки. В тот пасхальный день, когда Ванька осторожно полизывал и обсасывал прозрачного петушка, они лежали на столе в ярких лучах солнца. А затем мамина рука, белая и очень тонкая, почти прозрачная, поднялась и погладила по голове...

Подросток улыбнулся и заново пережил, как хорошо и тепло стало ему от этого поглаживания! К глазам даже подступили слёзы сожаления, что очень мало потом его вот так же чутко ласкали. Только в самом начале его скитаний по чужим домам тётя Мария Булатова, в ту пору кормившая своего долгожданного сына Игнатика грудью, от доброты своей сердечной жалела племянника, как собственного ребёнка, гладила по голове, к сердцу прижимала.

От дивного запаха женской груди, которого Ваньке, оказывается, очень сильно не хватало, у него почти сразу начинало щипать в глазах, и он принимался хлюпать носом. Позднее он не раз казнил себя за эту слабость. Потому что, заметив слёзы приёмного ребёнка, тётя Мария отстранялась и расстраивалась, начинала расспрашивать и успокаивать.

Но при этом молочный запах груди исчезал, его больше не было! От этого мальчик ещё сильнее огорчался и начинал ещё больше жалеть себя, ударяясь уже чуть ли не в рёв. Потому что не знал, как сказать тёте Марии, что этот запах полюбился ему ещё с той поры, когда мама грудью кормила его братика Жорика, прожившего всего годик с небольшим. Весь в слезах Ванька вырывался из рук сердобольной тёти, убегал во двор и за сараем зарывался лицом в копну сена или забирался на сеновал, где долго лежал и выплакивался. А затем на него, обессиленного и опустошённого, наваливалась и душу растаптывала глухая тоска по родителям...

...Постепенно Ванька привык жить пятым ребёнком в большой и дружной семье дяди Николая Булатова. Вскоре он стал здесь своим, родным, крепко сросся с новой семьёй. Больше всего сошёлся с Валькой, ровесницей и давней своей подружкой. Со старшей на три года Нелей и на три года младшей Наташкой у него тоже были добрые отношения, но не такие доверительные, как с Валькой. А с маленьким Игнатиком интересно было только немного повозиться, но обычно с ним нянчилась Нелька. Особенно после того, как через три года после Игнатика в семье дяди Никиты родилась самая младшая дочь Дашенька.

Кроме Вальки, крепко сдружился Ванька и с Петькой Булатовым, своим на год старшим двоюродным братом, первенцем другого родного дяди, в честь которого был назван Игнатик. Охотно водился и с другим сыном Игната – добрым и краснощёким Гришкой, бывшим всего на полгода младше. Дети всегда ладили между собой, никогда не ссорились. Петька рос крепким мальчиком и любил слегка похулиганить, но он всегда защищал своих младших братьев от задир. Да и Валька была такой заводной озорницей, что только поспевай за её выдумками!

*   *   *
Нынешнее Ванькино жилище устроено в большой, рассохшейся и положенной на бок бочке с одним дном. Она имеет форму стакана и называется кадой, раньше в ней сбраживался виноградный сок. Бочка эта очень старая, с изъеденными временем догами – дощечками особой формы. Установлена эта бочка под лёгким навесом возле сарая, и из неё открывается замечательный вид на окрестности.

Пока подросток то нежился в своих воспоминаниях, то расстраивался из-за них, солнце слегка приподнялось над горизонтом. Но в селе, будто оцепеневшем перед пробуждением, по-прежнему было очень тихо. Собак пока не слышно, только петухи иногда принимались за свою перекличку. Кто ближе, а кто дальше, кто звонко, а кто сипловато и с надрывом, во всю свою распушенную грудь и с вытаращенными от усердия глазами орали эти бойцы беспокойной сельской гвардии – точно так же, как на мамином переднике.

Вдруг раздался скрип открывающейся двери дома. «Ну вот, сейчас начнётся!» – подумал Ванька, откинулся на спину, закрыл глаза и притворился спящим. Вчера он сильно умаялся во время прополки кукурузы, и тело просило отдыха. Из постели вылезать совсем не хотелось, но куда там!

- Ванька! – язвительный голос тётки Миланы проскрипел так сердито, будто кто-то ножом яростно чистил дно алюминиевой кастрюли от пригоревшей каши.
Подросток не отзывался.
- Ванька, окаянная твоя душа! Вставай! – вмиг закипела негодованием молодая хозяйка дома.
Красивая и статная женщина двадцати пяти лет с большим животом подошла к бочке и зло стукнула по ней ладонью. Выглядела Милана совершенно сонной, и ей не хотелось наклоняться к дальнему краю бочки, из которой торчали Ванькины ноги.

Подросток живо представил себе Милану – высокую и плотную, с пышными и непослушными русыми волосами, большими и красивыми серыми глазами, округлыми и мягкими розоватыми щеками. С ними резко контрастировал тонкий нервный нос и всегда поджатые, собранные в тонкую нитку надменные губы. От возмущения кончики повязанной по-малороссийски белой косынки в мелкий синий горошек трепещут у неё на лбу, а от крика подрагивает живот: Милана беременна четвёртым ребёнком.

- Вставай, лодырь!
Повелительный голос зазвенел сталью, не предвещая ничего хорошего, но Ванька не пошевелился, в бочке всё было тихо.
- Я кому говорю!
Рассерженная женщина упёрлась пухлыми руками в крутые, плотные бёдра, и её грудь начала высоко и часто вздымать голубенькую кофточку в белый цветочек с блестящими перламутровыми пуговками.
– Сейчас палку возьму, пожалеешь!

Эта угроза подействовала: племянник хорошо уже знал силу тётушкиного гнева. Но каждое утро внутри него будто чёртик какой-то начинал ёрзать – мелкий и противный, который так и подмывал Ваньку поиздеваться над нелюбимой родственницей. Раздосадовав её, он тем самым хоть какое-то утешение получал за всю ту «заботу и ласку», что щедро получал в доме Катрановских.

Старательно состроив совершенно сонное и хмурое выражение лица, Ванька кое-как вылез из бочки и уставился на тёмно-коричневый передник с двумя жёлтыми узкими атласными ленточками, пришитыми понизу для красоты. В его ухе тут же звонко лопнула оплеуха, и Ванька схватился рукой за вспыхнувшую огнём щеку.
- Сколько тебя, дурня, будить надо, а? – язвительно процедила тётка всё тем же скрипучим голосом.
Она слегка наклонилась, упершись рукой в бок, а другой потрясала перед носом племянника покрасневшей от сильного удара ладонью.

Ванька надул губы, засопел от боли и обиды, но не поднял головы. Для него почти каждое утро повторяется такая экзекуция. Но он, наперёд уже зная, чем всё закончится, всё равно не мог отказать себе в удовольствии позлить тётку. Стоял и думал упрямо: «Так и надо тебе, холера свицка*. Но лишь бы не разошлась, а то и впрямь палкой поколотит».

* Холера свицка – местное ругательство, подразумевающее ужасную напасть. Равносильно польскому ругательству «холера ясна», используемому также в Белоруссии, Западной Украине и других территориях, побывавших под злою властью панов.

От дальнейшего тёткиного наказания Ваньку спасло то, что на пороге показался сам пан Катран. Красноватое и слегка помятое лицо молодого мужчины тоже опухло со сна. Мясистый нос его украшает солидное навершие картошкой. У Гавуни начали куститься брови, что раздражает совсем недавнего городского щёголя. К тому же, щёки заросли щетиной. Как истинный поляк, он регулярно бреется, в отличие от местных бородатых кацапов. Катрановский провел рукой по подбородку и недовольно поморщился: взяться бы за бритву, да некогда...

Из-под разлохмаченных волос к переносице сползают две глубокие морщины. Такие же две бороздки тянутся поперёк лба к вискам. И возле глаз обозначились сеточки морщин. Все они образовались из-за вспыльчивости, вечного недовольства и худобы Катрана. Вернее, «мой Гавел очень стройный», как Милана говорит о муже. Небольшие серые глаза его посажены глубоко и близко к переносице.
Очень боится Ванька злого, волчьего выражения этих глаз: иной раз Катран так тяжко глянет, что кажется, будто кожу живьём сдирает.

Сегодня Гавуня оделся в длинную рубашку-косоворотку, скуповато вышитую по вороту и подпоясанную плетёной коричневой бечёвкой. Поверх зачем-то была надета стёганая жилетка. Просторные штаны колом топорщились в мотне, и в этом нет ничего зазорного. Сшитые из грубоватого конопляного полотна, в ту пору так выглядели штаны даже у дряхлых стариков. Обулся он в постолы – обычную для жителей балканских стран самодельную обувь в виде галош из толстой кожи. В дырочки по краям кожи продевались длинные ремешки, которые при затягивании придавали обуви форму ноги.  Этими же ремешками постолы крест-накрест привязывались к голени.

Всё это показалось Ваньке странным: уж не вырядился ли Катран, чтобы поехать куда-нибудь? А разозлившаяся на племянника Милана тут же подскочила к мужу:
- Нет, ты только посмотри на эту харю! – и ткнула рукой в сторону понуро стоявшего подростка. – Мы его кормим-поим, обуваем-одеваем, а ему хоть бы хрен* до колен! Молчит волчонком, и всё тут!

* Хрен – злостный огородный сорняк, острая специя.

А Ванька смотрел на свои босые ноги в цыпках и прятал за спину руку в продранном на локте рукаве рубашки. Только и не хватало того, чтобы за это прегрешение ему ещё и от дяди влетело. Ему и так часто влетало если не за то, так за другое, или за просто так, для порядка... «Эх, скорее бы в поле!», – тоскливо шевельнулась мысль.

Но Гавуня отвернулся и смачно зевнул, правой рукой размашисто перекрестив рот, а левой почесав живот. И не обратил никакого внимания на вопящую жену. Он не совсем ещё проснулся, поэтому рассматривал небо над Межевым холмом и молчал.

Свирепея от мужнего невнимания и равнодушия, Милана уже почти визжала:
- Говорила тебе, не бери его в дом, у нас и без того полно ртов! Так нет же, взял! Тоже мне сердобольный нашёлся, сироту пожалел! А этот зверёныш возьмёт, да и дом твой подожжёт!

Но тут Гавуня очнулся от полудрёмы, сразу же вспыхнул и сердито отмахнулся от жены вместе с её истерическими воплями:
- Э-э, да брось ты это! Ничего он не подожжёт. После такого кто возьмёт его на работу? А мы как-никак дальние родичи. И ты сама знаешь, почему я взял его.

Будто натолкнувшись на сильное раздражение мужа, Милана тут же осеклась и замолчала. Помолчал и Гавуня, остывая от гнева и списывая капризы жены на её беременность. Затем круто сменил тему:
- В Петровку поеду на маслобойку и мельницу. Масла маловато осталось, и муки намолоть нужно перед косовицей. Потом некогда будет. Так что сегодня сама управляйся. Приготовь мне поесть и в дорогу дай.
Милана обиженно поджала губы и ушла в дом, забыв дать задание Ваньке.

А подростку стало очень обидно из-за последних слов. Во-первых, совсем не дальние они родственники: Милане он приходится родным племянником. Во-вторых, за пользование отцовской землёй Гавуня назначен вторым опекуном и поэтому должен хотя бы кормить его по-человечески. В-третьих, на Катрана Ванька работает, как каторжанин, терпит его побои и ничего плохого не замышляет. Так за что его в поджигатели определили?!

Пока дядя грузил в телегу мешки с зерном и семечками, Ванька задал лошадям овса и принёс воды из колодца. До Петровки ехать далековато, а груз тяжёлый, так что поневоле пришлось прижимистому Катрану запрячь пару лошадей и расточительно покормить их овсом.

Укладывая мешки получше и увязывая их, чтобы не растерять в дороге, Гавуня выдавал приёмышу задание на день:
- Кукурузу завтра закончим полоть. А ты вместо хромого Федорка сегодня будешь пасти наших овец. Дергунов сказал, что ему самому сын понадобился дома. Выгонишь отару на Длинный холм и будешь пасти вокруг Жолуба, затем в Раю. В обед пригонишь домой, а после дойки погонишь их в Яму. Всё понял?
Подросток не смотрел на дядю, но явно почувствовал, как недобро тот пробуравил его взглядом, поэтому Ванька поскорее согласно кивнул головой.

Милана позвала мужа поесть, а Ванькин черёд «пожрать» ещё не пришёл. Он подождал, чтобы лошади выели весь овёс, и напоил их – дал по полведра воды каждой. Всё, в дорогу они готовы: и овса достаточно поели, и воды в меру попили.
А вскоре и Гавуня вышел с холщовой котомкой на плече, в которой угадывался свёрток с едой и штоф вина.

Ванька помогал запрягать лошадей, когда вышла Милана и сунула ему в руки старую котомку, сделанную из куска домотканого половика. Там была какая-то еда, но по весу чувствовалось, что её немного. Значит, кормить дома не будут, поэтому продукты нужно растянуть на весь день. Что ж, придётся снова чем-нибудь поживиться в чужих огородах. Хоть и не нравится Ваньке воровать, но приходится, потому что есть хочется.

- Иди, выгоняй овец! – справила его с глаз долой Милана.
Ванька через голову перекинул лямку, разместил котомку на левом боку и, всё так же не поднимая глаз, повернулся.
- Иди уже!
Окрик тётки показался не хуже крепкого тычка в спину, и Ванька побежал за сарай к кошаре – огороженному жиденьким плетнем летнему загону. Катрановские утром овец не доят, потому что дома их не подкармливают, и молока по утрам не бывает. К тому же, в этом и голодные ягнята повинны.

Милана хмыкнула и процедила ему вслед:
- Никакой благодарности от змеёныша не дождёшься.
- Что с сироты возьмёшь, – нехотя отвечал Гавуня. – Конечно, в хозяйстве с него мало проку, но всё равно он кусок хлеба имеет.
- Ой, ли! У нас самих... – снова начала заводиться жена.
- Цыть, баба! – грубо оборвал её муж.

Катрановский никогда не вспоминает и вовсе не хочет знать про возложенные на него обширные обязанности опекуна, но при этом втайне немного гордится своим богоугодным делом. А жена постоянно язвит из-за его благодетельства, и Гавуне это не нравится. Очень сильно не нравится ему то, что не по его замыслу выходит.

Уверенно обращаясь с животными, Ванька выгнал овец во двор. Те, шарахаясь между людьми, лошадьми и надрывающейся в лае хозяйской собакой, метнулись к воротам на свободу.
- Смотри хорошенько за отарой! Люди говорят, на днях за Лисаветой видели волка. Не досчитаюсь овец, на глаза не показывайся! – строго прикрикнул Гавуня.
Каким дядя бывает в ярости, Ваньке тоже давно и хорошо известно. Это сегодня он такой добрый, потому что вместо нудной и тяжёлой работы в поле едет прохлаждаться на мельнице и маслобойке.

- Как же, досмотрит этот заморыш, – не унималась и шипела Милана. – Ему бы только с глаз долой, а у самого ветер в голове гуляет.
- Ничего, досмотрит. Мою руку он знает.
Гавуня влез на передок повозки, сел на доску-скамеечку и без понукания дёрнул вожжами. Лошади послушно тронулись и за воротами сами свернули вниз по Горянской дороге. А Милана закрыла ворота, глянула вслед отаре и сумрачно покачала головой: как же надоел ей этот упрямец, лентяй и лежебока!..

*   *   *
Следом за овцами Ванька неспешно брёл к околице, босыми ногами легко пробивая чуть влажную от утренней сырости корочку, образовавшуюся на глубокой дорожной пыли. Местами ступни подростка почти по щиколотки утопали в мягкой и рассыпчатой мельчайшей массе, приятно холодившей ноги. Подросток уже повеселел после взбучки и стал что-то насвистывать. Изредка покрикивал на овечек, останавливавшихся поесть траву или кусты.

Лёгкая котомка с едой беспечно болталась на левом боку. В одной руке подростка зажата толстая короткая палка-погонялка, а в другой он держал арапник – длинный, плетёный и постепенно утончающийся кнут на короткой рукояти. Арапник у Ваньки собственный. В прошлом году, когда в Петровке подрабатывал пастухом, он своими руками сплел его красивым набором. Такой премудрости обучил дядя Николай. К концу арапника накрепко приторочена пеньковая просмоленная бечёвка – это чтобы хлопок получался громче и звонче.

Но хлопать арапником Ванька начал только за околицей, когда нужно было направить отару в узкий прогон между огородами. Он недлинный, но тут нужен глаз да глаз, чтобы оголодавшие за ночь овцы не накинулись на молодую кукурузу, подступавшую прямо к дороге. Хлопки арапника звонким эхом отдавались в селе, и Ваньке стало весело. Азартно хлопая, он даже присвистывал, как бы пробуждая сельчан: «Вставайте, люди добрые, новый день начался! Солнце вовсю светит!».

На Нижней дороге тоже несколько раз хлопнули, будто Ваньке в ответ. Судя по характерному звуку с посвистом, это был Федорко Дергунов. Наверное, поменялись планы у его отца, будь он неладен. Недобрым словом подросток помянул дядьку Андрея потому, что в позапрошлом году тот кнутом жестоко избил Ваньку за потраву бахчи, к чему он не имел никакого отношения. И подросток невесело ухмыльнулся тому, как тогда впервые в жизни он отомстил за себя – как смог. Но лишний раз вспоминать об этом не хотелось.

Начать выпас он решил сразу за огородами. Подстёгиваемые «выстрелами» арапника овцы теснее прижимались друг к дружке и чуть ли не бежали по прогону. А Ваньке только этого и нужно было. Тропинка здесь уже хорошо прогрелась, и ноги почувствовали тёплую благодать. Овцы выскочили на пастбище и как по команде уткнулись в траву, быстро рассыпаясь густой цепочкой.

Пока они жадно пасутся, опасаться нечего. Поэтому Ванька расслабился, встав спиной к солнцу и дому дяди Сани Байбакова, вдоль огорода которого устроен прогон. Дядя Саня ему никакой не родственник, но в селе все дети и взрослые так уважительно обращаются к старшим.

Ванька поёжился и старался стоять на одном месте, поскольку от росы стало холодно ногам. Впрочем, солнце довольно быстро выпило эту влагу всю до капельки и начало пригревать. Овцы, а вместе с баранами и молодняком у Гавуни их двадцать штук и одна, постепенно поднимались по склону. Поблизости от них держались одиннадцать ягнят, и Ваньке нельзя было допускать, чтобы они сосали маток. Ещё три овцы с недельными ягнятами находились дома. Если пересчитывать всё поголовье, по очереди загибая пальцы рук и ног, то получится два раза без одного пальца.

Смотреть за отарой нужно хорошо, потому что за потраву огородов или малый надой молока опекуны накажут. Но на гребне Длинного холма, куда вскоре поднялись овцы, нечего было опасаться, что они забредут, куда не положено. Здесь можно было покушать, а заодно и осмотреться, что вокруг делается.

В несвежей тряпице, в которую Милана заворачивала Ванькину еду, на этот раз лежал небольшой шмат вечерней мамалыги – всё, что после ужина осталось. К удивлению, нашёлся кусок черствой, всего лишь один раз надкушенной горбушки хлеба. Наверно, никто больше не стал зариться на неё, вот и перепало Ваньке «угощение». Были ещё две картофелины в мундире, маленькая репка лука и начавший желтеть огурец. К ним соли бы ещё! Но нашёлся только небольшой кусочек желтоватой, почти сухой брынзы. Хорошо, что вчера в поле Ванька нашёл траву толстянку, нарвал пучок и сунул в карман. Если траву эту разжевать и высосать сок, можно утолить потребность в соли.

Оставив мамалыгу с огурцом и брынзой на обед, Ванька решил вначале поесть картошку с сухарём и луком. Ел не спеша, откусывал небольшими кусочками и тщательно разжёвывал. Поступал так потому, во-первых, чтобы обмануть аппетит. И потому, во-вторых, что сухарь был очень твёрдым. Время от времени жевал толстянку и высасывал кисловатый сок.

«Вот и ничего, вот и поел вроде бы, – подумал, собирая остатки еды в котомку. – Нужно будет хорошенько осмотреть расположенные в Жолубе огороды сельчан. Может, у дяди Михася Байбакова поспел ранний виноград». Размышляя о невесёлом житии-бытии, Ванька изредка поглядывал на отару. Там всё было спокойно. И тогда он смотрел на село, разлёгшееся понизу, как на ладони.

Глянув на Пуповину с Тимофеевым Пупом, улыбнулся воспоминаниям. Зимой дети на санях охотно катаются с Пупа. По крутому спуску летишь так быстро, что дух захватывает, и ветер слезинки высекает. Правда, долго потом приходится тащить санки на холм. Минувшей зимой Ванька не раз катался там вместе с Валькой и братьями Булатовыми. Но теперь ему кажется, что всё это было очень давно и навряд ли ещё когда-нибудь повторится...

Подросток вздохнул и продолжил осматривать разбросанные там и сям дома с огородами, садами и виноградниками, картофельными и кукурузными полосами, участками проса, гречихи, ржи и конопли, грядами лука, моркови, чеснока, гороха и фасоли... В обе стороны от Горянской дороги огороды высоко вздымаются на склоны холмов. Яркая зелень будто гирляндами обрамляет белые хатки. Всё дружно растёт и соками наливается, зреет. Красиво! А поднявшееся над холмами солнце как из ведра проливает на село потоки жарких лучей, словно заботливая мать, ласкающая и обогревающая остывшее за ночь малое чадо своё.

Вспомнив о детстве, Ванька нахмурился. Когда-то и у него был свой дом с садом, виноградником и огородом. И папа с мамой были. А теперь дома нет, его продали, и Гавуня пользуется отцовской землёй да Ванькиным трудом за кусок хлеба. Впрочем, какой там хлеб? Вот этот кусок холодной мамалыги можно назвать ситным хлебом? Пастушок похлопал по тощей котомке, в которой лежали жалкие остатки пищи. Сглотнул слюну, потому что не наелся, но к еде не притронулся. Ведь в котомке лежит его обед, а до ужина ещё очень далеко...

Ванька направил овец на свежую и более сочную траву, а сам сбегал в Жолуб к криничке, выкопанной возле двух орехов, росших на краю заоколичного огорода дядьки Кирьяна Петренки. Вода в этом небольшом колодце вкусная и прохладная. Если еды у подростка в самый обрез, то хоть воды можно попить вдоволь.

Пока Ванька доставал воду, всё поглядывал в огород, но ничего путного на глаза не попалось. Не станешь же зелёные стручки фасоли жевать. Хоть бы горох был или бобы! Но горох посажен в другом огороде и с другой стороны Жолуба – по междурядьям виноградника братьев Байбаковых. И, памятуя о том, что нужно проверить, не созрел ли виноград в огороде дядьки Михася, пастушок вернулся к овцам.

Они разбрелась. Ванька хлопнул кнутом, собрал их в отару и перегнал на другое место. Животные потихоньку плелись, без устали срывая пучки травы и сочные кустики. Конец арапника, свисавшего с плеча Ваньки, под стать настроению хозяина, уныло волочился следом. Вскоре овцы остановились в густой траве, и юный пастух присел рядом.

Июль. Лето. Хорошее время года!
Ваньке очень нравится эта пора: на Петровские дни приходится день его рождения. Только кто об этом помнит? Да и есть ли кому-либо хоть мизерное дело до такого события? Тётка Мария говорила, что он родился в начале месяца, поэтому его назвали Иваном – не только в честь деда, но и по святцам это имя подходило.

Точно так же поступил и дядя Игнат, который по зимнему Ивану назвал своего младшего сына. И теперь в Матвеевке растут два Ивана Булатовых – Васильевич и Игнатович. Жаль, что младший на три года брат культяпкой растёт. С самого рождения левая рука его была повреждена, выросла скрюченной в кисти, отчего пальцы почти не шевелятся.

Ванька присмотрелся к траве и заметил в ней несколько кустиков просвирника. Под округлыми листьями наливались соком маленькие зелёные «калачики» – будущие коробочки с семенами. Зелёные «калачики» съедобные и очень похожи на церковные просвирки, поэтому трава так и называется. Подросток неторопливо начал выбирать калачики, аккуратно выгрызая их из чашечек, в которых они крепенько угнездились. Из-за того, что остатки угощения приходится вылизывать, некоторые сельчане называют эту траву слизом.

Бывало, что в голодные годы просвирник спасал людей от смерти. Но и в сытую пору дети охотно поедают эту вкуснятину. В последнее время просвирник часто выручает Ваньку, особенно когда Милана с утра так разозлится, что на целый день выдаст только маленький кусок мамалыги. В такие дни приходится на одном просвирнике держаться до тех пор, пока в огородах что-нибудь не начнёт созревать...

Ни собаки, ни свирели у Ваньки нет, и ему скучно пасти овец. А вот Федорко Дергунов – тот мастер красиво подудеть. Недавно он окривел на левую ногу, когда упал с высокой черешни и сломал её, а нога плохо срослась – стала короче и почти не сгибается в коленке. Федорко может смастерить дудочку и сыграть на ней незатейливые мелодии, какие только в голову приходят. Мелодии эти не похожи на те, под которые молодёжь на лугу гуляет или взрослые на свадьбах веселятся. Иногда у него выходит до того трогательно, что Ванька слушает-слушает, а у самого в горле так и перекатывается не проглатываемый комок.

Обычно Федорко делает дудочки из молодых побегов бузины. Они получаются хрупкими и недолго служат, но вначале играют очень красиво, за душу трогают. Хромой музыкант приложит свирель к губам и начинает ловко перебирать пальцами по дырочкам. Сразу становится приятно и грустно. А весёлые мелодии он не играет: с чего бы ему веселиться, когда всё так плохо.

Ребята подружились случайно. Весной недалеко друг от друга пасли овец, и Федорко пообещал показать, как нужно мастерить свистульки и играть на них. Но он оказался таким хитрецом! За обучение Ванька должен был помогать ему собирать овец в отару, когда те разбегутся с перепуга какого-нибудь. Например, когда аист или коршун пролетит низко. Но Ванька на всё согласен, хотя иногда многовато бегать приходится. Бывало и такое, что хоть разорвись на две отары. Тут и свои овцы в огород норовят залезть, и Федорко орёт о помощи. Но Ваньке жаль хромого товарища: больная нога его начинает распухать, когда он много ходит. Иной раз несчастный так намается, что темнеет лицом и стонет от боли.

Как и у Ваньки, у Федорка тоже нет собаки. С таким помощником намного легче управляться: дал команду, и собака начинает бегать, на овец лаять, в отару их сгонять. А пока подростки сами стерегут овец и бегают за ними, что твои собаки. Ванька вздохнул. Был бы его Черныш здесь! Только далеко он, в Петровке сторожит овец и маслобойку дяди Василия Борецкого, маминого брата. Черныш – умный и верный сторож. Как здорово помогал он пасти овец!..

Отара всё дальше и дальше продвигалась по Длинному холму поверх Жолуба. Красивое и уютное здесь место! И земля хорошая, плодородная. Здесь даже трава более свежая, чем на других пастбищах. Почти в самом конце этого урочища у Катрана тоже есть участок земли с виноградником. Но его кусты значительно моложе, чем у братьев Байбаковых, и он этому завидует: виноград в этом году обещает дать очень хороший урожай.

Ванька снова подумал о Михасёвом раннем винограде, но тот растёт с другой стороны Жолуба, там же в междурядьях горох посажен. Всех сортов винограда Ванька не знает, но с хлебом или мамалыгой ему очень нравится есть чёрную и мелковатую, очень сладкую тараску или крупный, ароматный и чуть кисловатый капшун*. О, какой это бесподобный вкус – белый хлеб с чёрным виноградом!

* капшун (молд. – ягода) – местное название винограда «Лидия».

Ванька сглотнул слюнки и стал более внимательным к овцам. Они подбирались к Катрановскому винограднику и могли объесть кусты. Если Гавуня заметит потраву, шкуру спустит. Поэтому отогнал их от греха подальше, сорвав при этом несколько сочных верхушек виноградной лозы. Эту зелень тоже можно пожевать и сок высосать, он сытный и жажду утоляет. Но много его не съешь: оскомина начинает зубы ломать, и аппетит просыпается зверский.

Продолжение следует.