ранняя весна

Вторая часть трилогии "Жизнь человека", в которую входят "Детство Ванятки"-  первая часть и третья часть "Трудное счастье".

 "Ранняя весна" - повесть о юных и молодых годах деревенского парня с задатками творческого дара, увлечённого поэзией и первыми опытами стихосложения, о школьных и последующих годах учёбы, о работе в комсомоле, на предприятии, в партийном аппарате, где формировались физические и духовные качества молодого человека, активно вступающего в самостоятельную жизнь.



Юность
I
Со временем Ванятка перерос себя и свое имя; его стали называть не Ваняткой, но ближе к настоящему имени, – Иваном. Ваней называла сына мать, отец чаще всего держался имени Иван, а сестры – Ваня, Ванюшка; деревенские же парни и девчата, мужики и бабы, по заведенному обычаю звали его Ванькой. Когда кто-то спрашивал, – Ванька, мол,   дома (?), отвечали: «Ванька по грибы с Сашкой ушел».
После окончания седьмого класса или, как в обиходе называли, – семилетки, Иван не хотел учиться в школе дальше и подумывал о другой учебе, где можно было бы получить какую-нибудь профессию, чтобы помогать семье. Однако какую-нибудь профессию он не хотел иметь, а та, о чем он мечтал, была очень далека от него, тем более она его толкала в совершенную темноту, в яму, из которой надо было долго выбираться, а у него не хватало ни сил, ни умения. Он, было, поддался на уговоры Тольки-дружка из соседней деревни пойти в музыкальное училище, и уже, казалось, решился, как вдруг, распознав его потаенное желание, отец сказал:
- Ты хочешь пойти с Толькой в музыкальное училище, разузнал я от Дуньки, матери его, так тебе оно не светит, потому что ты и твой Толик не готовы для музыки, а провалишься в училище, будешь пасти коров; уж лучше иди, как не трудно нам будет с матерью, в восьмой класс.
- Пошто вас туда несет, – подхватила разговор отца мать, – какие вы артисты, лучше выучиться и стать учителем, как Петр Иванович. Нет, я не пущу тебя, Ваня, туда, загубишь ты себя, а в школе наберешься поболе ума и потом иди, куда тебе надо, только не в артисты, у нас в роду их никогда не было и не будет. Учись до десятого класса, а мы уж как-нибудь будем помогать, не мрем же с голоду, да и не думаем жить плохо, живем, как все, не нищенствуем. Будешь учиться в школе дальше, будешь жить дома, помощником будешь в делах наших деревенских, все лучше, чем где-то на чужбине. Нет, нет, я  не пущу, иди в восьмой класс.
Иван стоял столбом перед родителями и не знал, что сказать, однако сообразил:
- Чтобы учиться в старших классах, надо платить за учебу по сто пятьдесят рублей за полгода, а какие у вас деньги на меня, вон семья-то какая?
- Ничего, найдем, не велики деньги, потом отдашь, – убеждал сына отец.
- Как же я отдам?
- Выучишься, заработаешь и, по старости нашей, будешь кормить нас, как мы тебя теперь. – Завершила разговор мать.
Убедившись в неготовности для занятий музыкой хотя бы иметь какое-то представление о нотной грамоте, уже не говоря о сольфеджио, Ваня поведал о разговоре с родителями своему дружку, и тот долго не соглашался с его доводами.
- Пойми же, ты, чудак, у тебя замечательный голос, – склонял Ваню снова на свою сторону Толик, – ты пройдешь по конкурсу без оглядки.
- А у тебя? Гармошка, на которой ты две-три песни можешь играть, да елецкого, – это не фонтан, да мы и нот-то с тобой не знаем. Нет, я не готов, пойду в восьмой класс, родители сказали, чтобы шел в школу, продолжать учиться до десятого класса…
- За школу надо платить, – перебил Ваню Толик.
- Отец сказал, что не в деньгах дело, только чтобы учился хорошо, а я буду, даю слово, учиться без троек.
- По мне же, эта учеба надоела, и я далеко не хорошист, а троешник безвылазный, не пойду в музыкальное, пойду в ФЗУ, там научусь на токаря, все – профессия.
Лето прошло незаметно. И, если бы не походы с отцом по охотничьим делам в леса, на болота, на речку, да с ребятами – за ягодами и за грибами, была бы сплошная скука по деревне «гонять собак», как говорили старые люди. Ваня к тому же любил рыбалку, не ту, что «на удочку», а рыбалку с наметкой или бреднем по мелким речушкам ловить щучек и налимов, и в прудах – карасей.
По вечерам собирались подростки под навесом у крыльца одного из домов «поворковать и погутарить» о недавних деревенских событиях, рассказать услышанный от взрослых анекдот, поглядеть в звездное небо и подумать о тех мирах, которые там…
Мать, не откладывая на долгое время, пошла к своей любимой Анастасии Ивановне, которая была завучем. В большой деревянной школе о двух этажах завершали летний ремонт классных комнат, красили полы и окна.
Она тихо прошла, чтобы никто не видел, и оказалась в просторном безлюдном коридоре, подошла к двери на первом этаже, что рядом с раздевалкой, и постучала. Послышался знакомый голос:
- Войдите, Марья Кузьминишна!
И когда мать переступила порог кабинета, сидящая за столом пожилая женщина сказала:
- А я вас увидела в окно, присаживайтесь. Что случилось?
- Ничего особенного… Она сделала паузу, помолчала, что-то перехватило в глотке: – Да, я по личному, хочу сына определить в восьмой класс, а он вроде бы не хочет, собрался с Толькой Дуськиным в артисты…
- Как в артисты? – перебила ее Анастасия Ивановна.
- Ну не в артисты, а куда-то на музыку учиться, просто беда. Голос-то у Вани хороший, весь в отца, как запоет, вся деревня собирается слушать. Только вот, боюсь, отобьется он от деревни, от дома, они артисты – гулящие.
- Ну, что же, Марья Кузьминична, сердцу не прикажешь, хорошо, что он думает об этом, только в музыкальное училище, – улыбчиво продолжала учительница, – надо иметь определенную мало-мальски какую-то подготовку, хотя бы знать нотную грамоту. А он ведь песни-то на слух поет, слушая патефон бабки Степаниды, да застольные – по праздникам; этого недостаточно.
И уже на полном серьезе добродушно заявила:
- Маруся, правильно ты решила отдать Ваню в восьмой класс, чтобы продолжал учебу до десятого класса. За это время он многое познает и тогда решит, быть ему певцом, как Лемешев, или идти другой дорогой. Он у вас способный парень, может учиться хорошо, а это залог большого успеха.
Мать слушала Анастасию Ивановну внимательно и думала, что поступила правильно, отговорив сына от училища: «Мало ли что там будет вдали от родных мест, да и еще молод»; затем твердо сказала:
- Я ведь пришла, Анастасия Ивановна, чтобы записать моего Ваню в восьмой класс.

II
В первый день нового учебного года перед школой на небольшой земляной площадке собралось множество учеников. Школьники младших классов, впервые встретившись после летних каникул, наполняли прохладно-влажную тишину первосентябрьского серенького утра шумным созвучием разноголосья; словно пчелиный рой ясным солнечным днем гудел над кудрявой верхушкой яблони. Старшеклассники небольшими группами и в одиночку стояли поодаль от площадки, ожидая выхода директора школы и учителей.
После приветственной речи директора школы разошлись по классам. Ваня оказался в классе «А», всех же классов от восьмого до десятого было девять и в каждом по 28-30 человек, а классных комнат на это количество учеников в школе было всего пять, поэтому учебный процесс разделили на две смены: утренняя смена с 9.00 до 14.00, вечерняя – с 14.30 до 18.30. А чтобы не было каких-либо претензий к дирекции, установили – сменами меняться каждую неделю.
Полная средняя школа была одна на целый район, и поэтому в восьмой класс пришло много незнакомых ребят из разных деревень. Первый день учебы (скорее всего, неучебы) был посвящен знакомству с учителями и одноклассниками; он оказался неполным, так как из-за тесноты в классах пришлось всех распустить по домам, а иногородних размещали в общежитии.
В это утро, стоя особняком, Ваня заметил знакомое ему лицо парнишки из дальней деревни Калошино, где он был прошлым летом с отцом в престольный праздник. Он подошел к пареньку и, протянув руку, назвал свое имя, а тот, улыбаясь, воскликнул:
- Ванятка, Ива-ан! Да, я – Игорь, Гарик!
Они обнялись, как старые друзья, и попросили классного руководителя, чтобы их посадили вместе за парту. Они долго не могли расстаться, и Ваня проводил Гарика до общежития, чтобы знать, где теперь его искать в свободное от школы время.
В классной комнате стояли три ряда двухместных парт, всего их было пятнадцать, а учеников - тридцать. На первых партах, ближе к учительскому столу и классной доске, сидели отличники, за ними – хорошисты, троечники располагались на средних и задних партах, а на так называемой «камчатке» сидели не вполне успевающие ученики, переходящие с двоек на тройки.
Ваню с Игорем посадили на вторую парту в среднем ряду. Впереди сидели две девочки, одну из которых, дочку учительницы русского языка и литературы, звали Людой. Она имела красивые черты лица, опрятную коричневую форму с белым фартучком и белым ажурным кружевным воротничком, на который спадала толстая недлинная бархатно-русая коса.
Ване эта девочка сразу очень понравилась, но он не мог ей об этом сказать, так как стеснялся и не знал, как это сделать. На переменах девочки собирались в коридоре отдельно от ребят, а местные ребята в основном уходили в туалет, чтобы втихаря покурить и показать якобы свою независимость и смелость…
Ване нравилось, что многих из учителей, которые будут преподавать в классе, он уже знал. Классным руководителем директор, Сергей Федорович Белов, предложил учителя математики Владимира Николаевича Кузьмина, молодого человека из ближней деревни Кисляково, только что закончившего институт; физику будет преподавать Саянов Виктор Александрович, фронтовик, уважаемый в селе человек; русский язык и литературу – Саблина Елена Митрофановна, «мама Люды», – шепнул сосед по парте в третьем ряду, Валера; химию – Анастасия Ивановна, заведующая учебной частью школы, историю – Палехов Николай Алексеевич, бывший директор школы, а его супруга будет вести географию.
Все это как-то успокаивало Ваню, и он делился с Игорем на переменах и об учителях, которых знал еще по прежним классам. В основном держались особняком; в классе было много ребят, незнакомых Ване, а у Игоря – только из одной деревни, однокашник Виталик, который попал в соседний «Б»-класс. Иногда на переменах он подходил к ним, и они стали друзьями.


III
Сентябрь – пора уборки картофеля. Ничто так не связывает молодые души, как игры на воздухе или работа на общей ниве. Этой своеобразной нивой стала уборка картофеля на колхозных полях. Не успели ребята старших классов подышать воздухом свежевыкрашенных дверей и окон, как классный руководитель объявил, чтобы на следующей неделе пришли в школу в одеждах, способных работать в поле по сбору клубней из-под картофелекопалки. И еще, – чтобы сказали родителям, что работа будет в дальнем колхозе «Победа», что за 20 километров от Константинова, откуда из-за плохой дороги возить ребятишек туда и обратно практически невозможно, там надо целую неделю жить в старом «барском» двухэтажном доме.
Класс из 30-ти человек посадили в две бортовых автомашин ГАЗ-51 и повезли ухабистой проселочной дорогой в село Богородское, затем пешком через огромное поле добирались до деревни Кучки – место предстоящей работы.
Председатель, еще нестарый мужчина, встретил ребят лично и подвел к большому дому.
- Вот, ребята, – сказал он, – перед вами старый помещичий дом в два этажа. В нем у нас располагается сельсовет, правление колхоза и библиотека или изба читальня. Теперь мы этот дом отдаем вам, чтобы с вашей помощью убрать урожай. Не обессудьте – будете отдыхать на сеновале, мы для вас постелили на пол свежего сена, запах – аромат. Андревна, – он указал на женщину, стоящую поодаль, – будет готовить вам пищу: завтрак – молоко с домашним хлебом; обед – крестьянский с мясом и компотом; ужин – чай, молоко, хлеб… Голодать в общем не будете, только работать надо на совесть, по-комсомольски. Комсомольцы-то есть?
- Нет еще! – ответил Владимир Николаевич, – в девятом классе есть, а нам еще рано, нет пятнадцати лет. А работать постараемся, как надо, мы деревенские, не городские, фабричные.
Зашли в дом. Владимир Николаевич распорядился так: наверху будут девочки, а внизу – мальчики. Ребят оказалось больше и комната первого этажа, просторная, была, как будто, выбрана заранее.
После первого дня работы в поле на чистом воздухе, ребята с непривычки сильно устали, но поздний «крестьянский обед» привел их в чувство, и мало-помалу начали развлекаться, шутить и балагурить. Вечером, по темному гуляли по деревне, но Владимир Николаевич долго гулять не разрешил, сказал, что завтра, мол, рано вставать и уже «в девять ноль-ноль быть в поле».
Спали, как обещал председатель, на сеновале в духманном аромате высушенного разноцветья. Вначале долго не спалось. С верха доносился девичий громкий смех; кто-то из ребят рассказывал смешные анекдоты, и только в полночь один за другим стали засыпать. Спали в одежде, не раздеваясь, сняв лишь грязную от земли обувь.
На следующий день некоторые ребята с разрешения классного руководителя поехали с груженой машиной, идущей в район сдавать картофель на заготовительный пункт, чтобы привести какие-то спальные принадлежности, одеяла и наволочки для набивки сеном подушек. Поехал домой и Володя Левичев, с которым Ваня познакомился еще в первый учебный день. Он был из семьи сельских учителей: мать его преподавала русский язык и литературу в семилетке, которую он окончил с одной четверкой, отец погиб на фронте, а дядя – фронтовик, офицер в отставке (по ранению) преподавал в городской школе.
Володя привез целый рюкзак: два одеяла, три наволочки и огромную льняную простынь, – все хозяйство, которым он любезно поделился с Ваней и Игорем и попросился спать рядом с ними. Вечером, когда отдельные ребята забавляли девочек своими шутками и анекдотами, гуляя по деревенской улице, Володя рассказывал Игорю и Ване о своих родственниках и, в основном, о дяде, который чудом выжил на войне и теперь благополучно себя чувствует и работает в городской школе учителем истории. Он с фронта привез пистолет и потайно хранил его во дворе под застрехой, где стоит скотина, и Володя показал друзьям тот самый пистолет.
- Вот какой! – доставая из кармана брюк, промолвил он, – в нем пять патронов, можно пострелять.
- Сейчас, что ли? – вырвалось у Игоря.
- Это надо делать втихаря, чтобы никто не видел и не знал, а лучше – не делать. – На полном серьезе сказал Ваня.
В вечернем полумраке показывал Володя свою реликвию, выкравшее из тайного хранилища запретное оружие. Это был настоящий боевой пистолет марки «ТТ».  Ваня сразу боязливо забеспокоился. Он такой же пистолет нашел в деревенском пруду, когда купался года три тому назад, и отдал его отцу, а тот отнес в милицию.
- Отец говорил мне, – рассказывал почти полушепотом Ваня, – что держать огнестрельное боевое оружие на руках запрещено, и это преступление карается законом.
- А что же нам делать?
- Да ничего, – выпалил Игорь, – давай завтра попросимся загружать картошкой бурты, а там сообразим, что делать: стрелять или не стрелять.
Проситься ребятам на загрузку буртов не пришлось, сам бригадир вечером пришел под ужин и сказал Владимиру Николаевичу, чтобы он дал двух-трех посильнее пацанов для разгрузки машин и загрузки картофелем буртов. Эти трое попались на глаза руководителя, и он распорядился отправить на следующий день «трех мушкетеров» на ответственный участок.
Машины с картофелем приходили не часто, и ребята, используя паузу в личных целях, уходили в лесок, чтобы выбрать подходящее место для намеченного мероприятия. Наконец, найдя укромный уголок, повесили на сук нетолстой ольхи бумажный технический мешок и начали готовиться к «бою».
Первым стрелял Володя, отмерив двадцать шагов до мишени. Пуля пробила мешок в правом верхнем углу. Выстрел был гулкий, словно крепкий хлопок пастушьего кнута, и пацанам подумалось, что никто не сможет догадаться, что это выстрел из пистолета. Вторым стрелял Игорь и попал почти в центр бумажного мешка. Ваня стрелял последним, когда уже машина с картофелем подъезжала к буртам, и потому звук от выстрела почти не был слышан.
Затея прошла вполне успешно, на оставшиеся два патрона решили бросить жребий. Жребий пал на Игоря и Володю, а стрелять они решили вечером, после ужина, при свете луны.

IV
В деревне не было ни электричества, ни радио. Десятилинейная керосиновая лампа под широким зонтом, висящая посреди потолка, освещала довольно-таки неплохо большую просторную избу, в которой столовались школьники. За длинными сколоченными из свежих досок столами, расставленными буквой «П» вдоль окон и стен, помещалась вся шумная ватага работников. Первые и вторые блюда подавали в алюминиевых мисках, молоко, чай или компот наливали также в металлические кружки, арендованные на время у воинской части, стоявшей в нескольких километрах от колхозной усадьбы, за густым смешанным лесом, куда вела неширокая дорожка, проходимая только для подвод и пеших. За трапезу ребята рассаживались по скамейкам на пять-шесть человек. «Три мушкетера» (кто не читал в те годы «Трех мушкетеров» А. Дюма?), как прозвали Ваню, Игоря и Володю за их неразлучность, садились с краю стола, стоящего у стены, и потому первыми после принятия пищи выходили из шумной избы на улицу.
За ужином Володя локтями толкнул друзей, и они как сговорившиеся быстро покинули столовую. Над горизонтом с востока поднимался огромный красный диск луны. Удивительное зрелище захватило их; они некоторое время постояли, любуясь лунным восходом, затем пошли к месту назначенной «дуэли».
- Там, за косогором, – возбужденно на ходу говорил Володя, – течет речушка, попросту не речка, а ручей, и там можно совершить нашу экзекуцию.
- Ну, что ж, пойдем, – неуверенно сказал Ваня, – как бы там кого-нибудь не встретить, а то…
- Не боись, – перебил его Игорь, – все будет хорошо.
Друзья зашли за деревню, заметно поднимался и диск луны, постепенно светлея, слабым седовато-желтым светом освещая тропинку, ведущую к речушке. Они спустились с пригорка вниз к речке, овеянные холодно-влажным воздухом нарождающегося тумана.
- Вот здесь и будем стреляться, – с радостью промолвил Володя, – смотрите, какое прекрасное место (!), даже не будет слышно никакого звука, высотка преграждает!
- Я как секундант, – сказал Ваня, – буду отмерять расстояние; на сколько шагов будете стрелять? На двадцать, тридцать?
- На двадцать пять! – уверенно отозвался Игорь, – согласен, Володя? Скажи.
- Согласен, – загоняя в патронник пулю, ответил Володя.
- Я иду ставить мишень, – выскочил вперед Ваня и побежал вешать на куст ивняка старый журнал, привезенный Володей из дома. Отмерив 25 шагов, он остановился и бросил на землю свою кепку.
- Вот ваш рубеж, стреляйте. Кто первый, Володя?
- Я-я! – протяжно и бодро ответил первый.
Луна поднялась еще выше, и она, как круглый белый фонарь, освещала своим рассеянным светом все живое и мертвое на земле: и этот пригорок, и дальний лесок, и речку с ее непрерывно бегущей серебристо-зеркальной водой, и сиреневый туман, одеялом стелящийся по неглубокой долине, и серенький квадрат мишени, и Володю, вставшего в позу заправского стрелка, заложив левую руку за спину, а правую, вытянутую, держа на изготовке к выстрелу.
Выстрел был глухой, словно удар камня о камень. Ребята бросились к мишени и увидели на пригорке две фигуры, медленно спускающихся паренька и девчушку. Это были Валерка Есаулов, сосед Володи по парте, и Светка Удалова, постоянная хохотушка и любительница остросюжетных историй.
- Что вы тут делаете? – спросил, подходя к ребятам Валерка.
- А чего вы приперлись, шпионите, что ли?! – обидчиво прикрикнул на него Володя. – Мы вас не звали и нечего вам тут делать.
- Мы не шпионим, мы прогуливались, смотрели на луну, – как бы оправдываясь, лепетал Валерка.
- Ну и смотрели бы на луну…
- Они стреляют, – перебила Игоря Светка, – вон пистолет в руке у него, я и звук выстрела слышала.
- Надеюсь, вы никому об этом не проболтаете, – начальственным тоном произнес Володя, – а то Владимир Николаевич узнает, нам несдобровать.
- Не бойтесь! – убедительно сказал Валерка, а Светка поддакнула. – Даю зуб на вылет, – никому ни слова!
- Поверим, – выдавил из себя Ваня, – и чтобы ни слуху, ни духу; у нас в пистолете еще один патрон, и его должен выстрелить Игорь.
- Ребята! – оживленно вдруг произнес Игорь, – а давайте, чтобы последний выстрел сделал Валерка, мы все трое стреляли, а ты нет.
И он подошел к однокашнику, взял его руку и вложил в нее пистолет.
- Стреляй, Валера, теперь ты будешь в нашей дружеской обойме.
- Дартаньян, – захохотала Светка, – стреляй!
- Я не знаю, как им пользоваться, – послышался боязливый голос Валерки.
- Я покажу, – засуетился Володя, показывая, как надо встать на исходную позицию, прицелиться и нажать нерезко на спусковой крючок.
Валерка встал в позицию, несколько раз поднимал и опускал правую руку, наконец, после длительной паузы, рука резко дрогнула, произошел хлопок выстрела.
Ваня как секундант побежал к мишени, поднял упавший с куста на землю журнал и принес показать друзьям. Пуля Володи пробила журнал почти в середине, а Валерка попал в нижний левый угол «мишени».
Ваня попросил Валерку со Светкой подойти к Игорю и Володе, взял у каждого правую ладонь и положил друг на дружку, а поверх резко накрыл их своей ладонью, при этом неожиданно для всех выкрикнул по-мушкетерски:
- Один за всех!
И после короткой паузы четверка не слаженно ответила:
- Все за одного!
- Неважнецки, – огорчился Ваня:
- Повторим. Один за всех!
- И все за одного! – уверенно ответила хором пятерка друзей.
- С этого дня, а, вернее, вечера мы друзья, – сказал Ваня, – будем держать честь и тайну дружбы, всячески помогать друг другу и не давать себя в обиду другим.
- Мы со Светой готовы дружить, правда, Света? – спросил Валера.
- Да! – ответила Светка.
- Тогда и мы: да, да, да! – за всех громко ответил Ваня.
Стрельба из пистолета прошла незамеченной ни одноклассниками, ни, тем более, классным руководителем. «Если бы Владимир Николаевич узнал о пистолете, – думал Ваня, – никому бы несдобровать, а Володиной маме досталось бы по всем правилам». Володя держал пистолет, завернутый в тряпицу, в рюкзаке, а рюкзак подкладывал под голову на ночь, днем же прятал под одеялом. В колхозе ребята ближе узнали друг друга, а некоторые сдружились, и когда пришли в школу уже веселое настроение, полученное на картошке, привнесли и в класс. Полученные там некоторыми прозвища остались надолго в обиходе учеников, а отдельных ребят почти не называли по имени, прозвище для них было дороже.


V
Вторая смена, которую все так не любили, складывалась для Вани особенно трудно. Из деревни в разных классах попадали во вторую смену три девочки и два паренька. В первые сентябрьские дни уроки второй смены заканчивались еще засветло, затем постепенно день уменьшался, и стало рано темнеть, а октябрьскими дождливыми вечерами и совсем было трудно возвращаться из школы. Электрические фонарики были у немногих в семьях; у Вани отец с матерью пользовались керосиновыми фонарями, когда задавали корм скотине, ребятишкам фонари не дозволялись.
Выручил тракторист дядя Федор. Ваня увидел, как он пользовался горящим факелом, разогревая какую-то деталь для машины. Тогда он спросил у тракториста, нельзя ли, мол, использовать факел, чтобы освещать дорогу в ночной темноте (?).
- Как же? Можно, – ответил дядя, – ты, брат, сообразительный. А для чего тебе это?
- Из школы темно ходить, дорога постоянно мокрая, лужи да ямы, от которых приходишь домой в грязи и мокрый, а с факелом можно, пожалуй, пройти посуше, да и ребятам при огне не страшно, а то они боятся волков.
- Молодец, Вантеха! – похвалил тракторист, я тебе дам канистру отработанного масла, разного промасленного тряпья, палку вырубишь сырую, лучше осиновую… – и в путь. – Похлопал он Ваню по плечу.
Ваня быстро освоил рекомендации тракториста по изготовлению надежного факела, приколотив на рабочий конец палки консервную банку с продырявленными боками и заложив в нее промасленное тряпье. Так всю темную дождливую осень водил он свое «войско» с вечерней школьной смены, а когда наступила зима, и выпал белый снег, при лунном свете дорога стала сказочная и ясная, как день.
Однажды на большой перемене Володя предложил сбегать в библиотеку, расположенную через дорогу от школы, в бывшей деревянной церкви.
- Минутное дело, побежим! – скомандовал Володя.
В библиотеке он взял роман А. Дюма «Граф Монте-Кристо», не разрешаемый для чтения ученикам не старших классов. Рослый Володя сказал, что он ученик девятого класса, и женщина-библиотекарь, поверив на слово, выдала ему книгу. Ваня взял «Стихи и басни» Сергея Михалкова.
- Ты что, увлекаешься поэзией? – спросил Володя.
- Мне нравятся стихи Михалкова. Я пытался тоже сочинять, но у меня не получается.
- Так ты что же, поэт!? – поинтересовался Володя. –похоже, что ты поэт, у поэтов черные вьющиеся волосы, как у Пушкина, у тебя тоже.
- У Михалкова они не вьющиеся, и это не обязательно; у меня волосы вьются, когда отрастают, а стихи не даются.
- Ничего, было бы желание, все получится, – утешил Ваню Володя.
Басни писателя Ваню занимали особенно, он даже одну из них заучил наизусть. Это была басня про пьяного зайца и льва, который не любил пьяных, но обожал подхалимаж. Она так и называлась «Заяц во хмелю», которую он прочитал на встрече с выпускниками школы. Володя долго упрашивал Ваню прочитать что-нибудь из собственных стихов, но так и не добился ничего хорошего.
Девчата в школе увлекались киноактерами и киноактрисами и многие имели довольно значительные коллекции открыток, которые продавались в книжном магазине; там же продавались и школьные принадлежности, и художественные открытки. Ваня увлекся русскими художниками и писателями и стал покупать открытки с картин И.Е. Репина, В.И. Сурикова, И. Левитана, К. Коровина, В. Поленова и дешевые книжки А. Пушкина, Н. Гоголя, Н. Некрасова, М. Лермонтова, А. Чехова, Л. Толстого, Ф. Достоевского, М. Горького и других на деньги, даваемые родителями на пирожок с чаем. Так в течение учебного года он собрал большое количество открыток и с десятка полтора копеечных книжечек. Свою коллекцию открыток Ваня не стеснялся показывать и одноклассникам, и другим ребятам, которые заходили в дом, и даже взрослым дядям и тетям, навещавшим частенько родителей и бабушку-гадалку. Открытки давали представление о художественной жизни дореволюционной России и знакомили с художниками наших дней. Особенно пользовалась успехом открытка с картины художника Ю. Непринцева «Отдых после боя», навеянная книгой А. Твардовского о Василии Теркине. Фронтовики, приходившие к отцу, глядя на эту картину, вспоминали многое. Залихватский гармонист, веселые лица солдат, любимая песня или частушка, – все напоминало о прошлых недалеких годах войны.
Были и любимые открытки у деревенских, которые нередко заглядывали к отцу или матери, а пацаны – к Ване. Витьке Трунову больше всего нравилась открытка с картины М. Нестерова «Портрет дочери» или «Видение отроку Варфоломею», Сереге Крайнему – «Степан Разин» В. Сурикова, а Сашка Курылев, изба которого напротив через дорогу, мог целый час перебирать толстую пачку красочных интересных открыток.
Книжки, составившие небольшую домашнюю библиотечку, Ваня читал с удовольствием, давал читать их и сестрам, а длинными зимними вечерами иногда читали вслух, и тогда за стол садилась полуслепая бабка, Ванина нянька, растившая его с малых лет, пока мать работала целыми днями в колхозе, зарабатывая палочки-трудодни.


VI
Деревенский дом, где жил Ваня, постоянно был открыт; ни днем, ни ночью не запирались двери, разве только иногда в престольные праздники, когда много пьяных людей, гуляющих по улице, в ночи бабка запирала на щеколду дверь в сенях. То и дело приходили мужики и бабы, садились у русской печи на скамейку в прихожей и заводили какой-никакой разговор о снеге с дождем под Новый год, о картошке, которая не любит низкие кислые земли, о грибах и ягодах, о женихах и невестах, о коровах и овцах, о гусях и курах, и о чем только на ум приходит говорят и говорят.
Мужики, дядя Иван и Володя Ветров, приходили зимними вечерами перекинуться «в козла» на картах, и, за неимением четвертого игрока, приглашали Ваню, когда он был свободен от школьных домашних заданий или не читал книжку. Игры продолжались до позднего часа, а иногда мужики расходились за полночь. И поэтому на всю деревню горел свет лишь в прихожей избе Ваниного дома.
Деревенские ребята, зная, что двери дома не запирались, приходили к Ване без предупреждения.
В тот день он сидел за столом в прихожей и делал домашнее задание по математике, как в дом нежданно-негаданно ввалился Витек. Он сел на табуретку против Вани и сказал:
- Хочешь музыкой заниматься?
- А что?
- В Константиновском клубе Борис Боганов набирает более-менее смышленых ребят из старшеклассников в духовой оркестр. Я думаю пойти, все-таки приятное занятие вместо того, чтобы собак гонять.
- Я не знаю, – ответил Ваня спокойно, – получится ли что-нибудь, давай сходим посмотрим.
На другой день после первой смены пошли друзья в клуб, бывший в Сретенском храме, закрытый для религиозных отправлений еще в 30-е годы. После часового ожидания нашли там руководителя оркестра. Им оказался муж деревенской соседки Верки Рисуновой, фамилии которого Ваня не знал, но видел его иногда в престольные праздники и выходные дни, проходившим с женой мимо Ваниного дома. Молодой мужчина выше среднего роста, худощавый лицом и телом, он не располагал, как Ване казалось, сколько-нибудь похожим на музыканта, каких он видел в кинотеатрах. Скорее это был свойский парень, ничем не отличавшийся от десятка и сотни других деревенских молодых мужиков.
Свойский парень подошел к друзьям, а те, как бы сговорившись, в унисон произнесли: «Здравствуйте!»
- Здравствуйте, ребята! – ответил тот: – Вы, никак, по мою душу. Давайте тогда знакомиться. Меня зовут Борис Петрович, а вас?..
Они назвали себя по имени и сказали, что хотели бы заниматься в духовом оркестре.
- Что ж, это похвально, но вы же из деревни, я вот тебя знаю, ты Иван, сосед наш, то есть – моей жены и тещи. Это хорошо…, – растягивая паузу, задумался Борис Петрович, – я думаю, – как вы будете ходить заниматься по вечерам?
- Нам не привыкать ходить из школы в вечернюю смену через каждую неделю.
- Так вы разве не в первую смену учитесь? – удивился учитель музыки.
- Мы чередуемся: одну неделю в первую смену, другую – во вторую и так весь учебный год, – пояснил Ваня.
- Тогда для вас будет сложновато ходить на занятия, обучение игры на инструментах у нас идут по понедельникам, средам и пятницам, с шестнадцати часов до восемнадцати, с четырех и до шести, а у вас вторая смена заканчивается только в шесть вечера. Если вы будете прилежно заниматься музыкой, а я уверен в этом, сделаем для вас исключение: со второй смены будете приходить на час, с половины седьмого до полвосьмого, и, чтобы не было никаких недоразумений, предупредите родителей о позднем возвращении домой.
… И Борис Петрович, сделав вальяжный жест рукой, пригласил ребят проследовать за ним. По старой чугунной в несколько секций лестнице они долго поднимались в какую-то высь, по какому-то полутемному круглому коридору. Наконец, скрипнула тяжелая деревянная дверь, и друзья очутились в просторной комнате, где на специальных вешалках висели различные духовые инструменты, а на беспорядочно расставленных пюпитрах лежали нотные листы.
- Ну, вот мы и под куполом храма, – сказал руководитель, – отсюда, как на ладони, вся панорама Константинова.
Ваня, не стерпев, заглянул в ажурное небольшое окно и увидел неописуемую красоту жилого поселения с крышами домов и деревьями садов, холмами и овражками, и длинной полосой автомобильной дороги.
В комнате было достаточно тепло, и наш руководитель снял верхнюю одежду, предложив и ребятам снять свои пальтишки.
- С чего начнем? – обратился он к ребятам. – Пожалуй, расскажу я вам для начала об инструментах, которые составляют духовой оркестр.
И он подошел к вешалке, где висели инструменты.
- Это самый большой, называется бас, за ним следует баритон, – снимая с вешалки и подержав в руках, он рассказывал об отдельных характеристиках инструментов, прежде чем повесить их на старое место.
Борис Петрович показал и рассказал им и о других инструментах. Не было здесь только тромбонов и кларнетов, а вот корнет, небольшая похожая на пионерский горн труба, приглянулась Ване, и он попросил попробовать в нее подуть, чтобы издать какой-либо звук. Звука не получилось, но вышло глухое шипение. Попробовал и Витя, у него получился некий звук, и он нажал на клапаны, находящиеся сверху, что-то изменилось, но все было нехорошо.
Тогда Борис Петрович успокоил ребят и сказал, что не каждому человеку подходит первый попавшийся инструмент, у каждого свое строение губ, у одного губы полные, у другого узкие, полным губам нужен один мундштук, а, стало быть, и инструмент, музыканту с полными губами лучше всего подходит  бас или баритон, а с узкими – корнет. Мундштук для разных губ разный, мундштук для корнета не подходит для баса, специфика или строение губ соответствует мундштуку и, стало быть, инструменту, на котором может играть музыкант. Как завершение вступления в теорию, он поднял руки на уровень подбородка и резко произнес:
- Понятно! Поняли, что я сказал?!
- Поняли, – весело «протрубили» друзья.
- А теперь будем пробовать подходящие для ваших губ инструменты. Но знайте, что не только губами надо выдувать мелодию, но и легкими; от крепости и объема легких тоже много зависит. Их надо постоянно тренировать. – И он показал, как это надо делать.
Получив разрешение попробовать свои силенки в каждом из висящих на вешалке инструментов, Ваня все же остановился на корнете, который с третьего или четвертого раза ему подчинился, и он выдул, как из пионерского горна, протяжный чистый звук. Борис Петрович похвалил ученика, сказав, что это, мол, то, что надо на первый раз и если усердно позаниматься, выйдет толк. Витек тоже выбрал корнет, и учитель посадил ребят за пюпитры, на которые положил нотную грамоту, рассказал и показал, что означают эти «птички, сидящие на проводах»: до, ре, ми, фа, соль, ля, си. Он выдувал, стоя перед ними, а они повторяли, не попадая зачастую в тон.
- Надо иметь еще слух, друзья. Хороший музыкальный слух – залог успеха.
- Ванька хорошо поет, а я на слух подбираю на гармошке мелодии песен, которые он поет, – объявил Витек.
- Да, вы уже самодеятельные музыканты, это хорошо, будем надеяться, что у вас все получится.
И он стал показывать другие звуки.
Первый день знакомства с духовым оркестром Ваню заинтересовал своей необычностью, а Борис Петрович увлек мелодиями, которые он извлекал из небольшой духовой трубы. Он думал о будущем, еще не понимая, какую роль будет играть в его судьбе духовой оркестр, и станет ли он хорошим музыкантом (?). И все же ощущения, полученные от знакомства с руководителем оркестра и прикосновения к музыкальным инструментам, произвели на Ваню хорошее впечатление, и он рассказал об этой встрече дома. Сестры одобрительно отнеслись к его увлечению, мать и отец сказали, чтобы затея не повлияла на учебу, а бабушка Степанида встретила новость Ванину неодобрительно.
- Што это за музыка еще? Ты што, будешь играть в пожарном оркестре?
- Не, ба, этот духовой не пожарный. Там ребята танцы играют, фокстроты, танго, вальсы, – убеждал старушку Ваня.
-А то ведь духовые бывают у пожарников, когда они маршируют.
- Не-е-е, ба! – протянул Ваня, – то было давно и не правда.
Занятия музыкой не сказывались у Вани на учебе. Кроме того, он стал смелее в желаниях, менее стеснителен и более словоохотлив. Эти изменения в поведении замечали и одноклассники, и он чувствовал их отношение к нему как одному из лидеров и уважаемых ребят. С ним советовались, приглашали в компании, видели в нем не только обыкновенного паренька, каких немало и в классе, и в школе, но доброго и отзывчивого товарища и друга. В учебе он был хорошист, не отличник, а хорошистов и середняков уважали, потому что они не зубрили на переменах и знали твердо, что четверка в табеле надежная оценка. Были и пятерки, особенно ему нравилась химия, которую преподавала Анастасия Ивановна, и он за проведенные опытные работы всегда получал высший балл.
Однако музыка вошла в привычку, и об этом увлечении Вани уже прознали в классе, и даже классный руководитель однажды заметил, чтобы эти его занятия не развратили молодое сердечко.
Успешно пройдя нотную грамоту, Ваня погрузился в усвоение несложных мелодий, затем мало-помалу стал наигрывать отдельные танцевальные партии. Борис Петрович внимательно следил за действиями ученика, подающего некоторые надежды на успехи в танцевальных ритмах и мелодиях. Вскоре Ваню руководитель включил в состав оркестрантов, играющих танцевальную музыку в просторном зале клуба.
Танцы играли перед демонстрацией и после демонстрации кинофильмов. Оркестр из семи человек располагался на небольшом возвышении, бывшем церковном алькове. Играли грязно, давали «петухов», особенно ведущие мелодию инструменты; танцевали, не раздеваясь, в пальто. Когда оркестранты брали небольшой перерыв для отдыха, продолжал играть танцы аккордеонист Леня из Никульского, что в двух километрах от клуба, или баянист из клубной самодеятельности одноглазый Николай. Не танцующие стояли по стенам зала, наблюдая, как «ходят» в танго или кружат в вальсе.
Входная дверь в зал то и дело скрипела и хлопала – то мужики и парни выходили курить в холодный коридор и на улицу, а зазябшие на холоде, снова заходили в зал, пуская клубы сизого пара.
Танцевали взрослые мужчины и женщины, парни и девчата, колхозная молодежь из близлежащих деревень, ходившая в резиновых сапогах в дождливую осень и весеннюю распутицу, в валенках – в морозные зимы в единственный на всю округу культурный очаг, в кино и на танцы под духовой оркестр; там бывали и школьники старших классов. Они видели Ваню с Витьком и рассказывали о своих впечатлениях в школе. Но время понемногу сглаживало острые углы жизни, и все становилось на свои места, все как будто - бы так и надо. Наверное, так было, так есть и так будет…, ничего не стоит на месте, и, как говорит пословица, – перемелется, будет мука. Ваня воспринимал то время, как некую данность, и тем успокаивал себя и окружающих. Он не видел себя в будущем музыкантом, но видел, что доставляет людям удовольствие, был доволен собой и тем счастлив.
Напротив, – дружок Витек. Тот, прознав, что в настоящем оркестре должен быть саксофон или кларнет, попросил у руководителя дать ему, хотя бы на время, тот инструмент. Саксофона найти не смогли, а кларнет заимствовали у городских оркестрантов. Витек быстро освоил полюбившийся инструмент и начал извлекать из него изумительные по красоте звуки. В скором времени он стал ведущим музыкантом оркестра.*
В стране неверующих все больше становилось модным провожать в последний путь усопших верующих не со священником (не отпевать, Боже упаси, в церкви, которая существовала на целый район одна – в Шеметове), а с духовым оркестром, чтобы слышала заупокойную мелодию вся округа.
 Борис Петрович не отставал тоже от навязанной временем моды и, собрав коллектив, сказал:
- Будем играть траурные марши.
И оркестранты играли траурные марши в летний зной и в зимние морозы и стужу, в осенние дожди и в весеннюю распутицу, получая за свою «благодарную» работу по три-пять рублей на человека. Такова была такса. Ване на день похорон приходилось пропускать уроки под разными предлогами, хитрить, обманывать учителей и родителей. Ване было трудно привыкнуть к такому стечению обстоятельств, и его постоянно разоблачали в этих неказистых ухищрениях и лжи, а Владимир Николаевич однажды, душевно поговорив с учеником, в результате посоветовал:
- Нужно ли тебе это, Иван? Ты хороший парень, можешь отлично учиться, а ты стал на тройки с этой дурацкой музыкой, надо лучше учиться, набираться знаний и думать о дальнейшей жизни.
Ваня после слов классного руководителя серьезно призадумался и решил бросить оркестр, после чего в табеле стали появляться все больше пятерок и четверок, не стало почти троек, которые по запущенности своей он получал по физике и немецкому языку.

* Занятия в клубном оркестре не прошли для Виктора даром. Он не бросал духовой инструмент и когда учился в институте, и потом, работая инженером, создал самодеятельный инструментальный оркестр. Сам играл на саксофоне и дирижировал, играл на клавишных инструментах и гитаре, неплохо пел.
VII
Однажды, по окончании последнего урока, пришла в класс молодая симпатичная девушка и попросила учительницу оставить ребят на 20 минут после занятий. Девушка представилась сотрудницей райкома комсомола и с присущим ей вдохновением стала рассказывать об истории молодежного движения в СССР, о Ленинском комсомоле. В заключении она сказала, что желающим вступить в ряды коммунистического союза молодежи двери открыты и, кому исполнилось полных четырнадцать лет, могут подать заявление о вступлении.
Ваня уже состоял в комсомоле почти целый год, его приняли в 7-ом классе в порядке исключения не будучи четырнадцатилетним, теперь секретарь комсомольской организации школы хочет, чтобы он выполнял общественную работу, ну, хотя бы в редколлегии стенной газеты, для чего, как он ответил, мол, еще не дорос. А настойчивая девица Галка Полякова из 10-го «Б» класса прикалывала тем, что каждый комсомолец, по уставу, должен проявить себя на общественных делах. Несмотря на то, что такое принудительное обстоятельство Ване совершенно не нравилось, тем не менее, нужно было смириться под нажимом комсомольского вожака, пообещавшего в противном случае вынести вопрос на комсомольское собрание. Хитрая Галка воспользовалась подвернувшимся моментом присутствия на классном собрании сотрудника райкома комсомола. Пришлось, нехотя, согласиться.
«Это, наверно, Володя болтнул кому-то, что я пишу стихи, – думал Ваня, – а тот сказал другому, другой – третьему, и понеслась «писать губерния», да я и стихов-то ему не показывал».
На следующий день, когда класс высыпал на перемену, Володя позвал Ваню к себе за парту и дал ему серенькую с желтизной от времени тоненькую книжицу в мягком переплете. На обложке было написано: «Есенин. Москва кабацкая. Лениздат 1924».
- Что это? – не открывая обложки, спросил Ваня.
- Стихи Сергея Есенина, русского поэта, погибшего в тридцатилетнем возрасте. Он самый крупный поэт-лирик первой четверти двадцатого века, говорил мне мой дядя, а мама сказала, что он запрещен, и после смерти в тысяча девятьсот двадцать пятом году его не издавали. Спрячь эту книжку в портфель, чтобы никто не видел, и дома почитаешь, – протягивая Ване книжку, напутствовал сердобольный дружок.
Дома Ваня достал Володину книжицу, открыл на первой странице, стал читать:

Все живое особой метой
Отмечается с ранних пор.
Если не был бы я поэтом,
То наверно был мошенник и вор.

Он прочитал это четверостишие еще раз, затем читал дальше:
Часто-часто с разбитым носом
Приходил я к себе домой.

«Да это же в самом деле, как и я, – мелькнуло в голове Вани, – приходил с разбитым носом после какой-нибудь пустяшной драчки, и говорил матери или бабе Степаниде: «Ничего, упал; споткнулся о камень, и упал». А в стихах это звучит красиво:

…испуганной маме
Я цедил сквозь кровавый рот:
- Ничего! Я споткнулся о камень…
Это к завтраму все заживет.

Книжка так завлекла Ваню, что он забыл про домашнее задание и, пока не дочитал последнюю строчку, не открыл учебника геометрии. Он любил стихи Пушкина или Некрасова, они близки описанием природы. Например, «Под голубыми небесами, великолепными коврами, блестя на солнце снег лежит» или «Мороз-воевода дозором обходит владенья свои». Те стихи он знал чуть ли не с детства, а тут «удаль», «вся в крови душа» - как-то непонятно и этой непонятностью стихи поэта только еще сильнее увлекают, куда-то ведут, проникают в сердце. «Какая здесь лирика? Лирика у Пушкина, а у этого поэта хулиганские, разбитные стихи, – размышлял Ваня, – они напоминают деревенские частушки с любовными мотивчиками, может он деревенский, уж очень близок нам по манере говорить; не спросил у Володьки, кто он (?), наверняка знает, надо спросить».
В школе Володя первым делом спросил, прочитал ли Ваня книжку Есенина, и, убедившись, что прочитал, попросил ее вернуть ему в руки, иначе мамаша заподозрит о пропаже семейной реликвии.
- Понравились стихи-то? – поинтересовался он, когда Ваня передавал ему книжку.
- Не то, чтобы понравились, больше того, – они меня сбили с ног, то есть – не сбили, а повернули мое представление о стихах, о поэзии; я ведь все сравнивал с Пушкиным, с Некрасовым, а он другой, я так и не понял, кто он, деревенский, городской (?) – непонятно, расскажи мне, что знаешь о нем.
Володя улыбнулся, помялся с ноги на ногу и сказал:
- Я тоже о нем знаю немного. Родился он в селе Константиново на Оке, в Рязанской области, учился в деревенской школе, писать стихи начал рано, а когда попал в город, увлекся городской жизнью и стал гулякой. Он писал любовные стихи.
- Мы тоже из Константинова, – обрадовался Ваня, – наше Константиново на Дубне, которая впадает в Волгу, как и Ока…
- И мы тоже пишем стихи, – перебил его Володя, – только вот не показываем их никому.
- Да, что показывать-то, было бы что показывать (?), – почти обиделся Ваня. – Глупые стишки не показывают, а умных я еще не сочинил.
- Наверное, ты не понимаешь, – глупые они или умные, – критически произнес Володя, – автор всегда или почти всегда недооценивает то, что он написал, а люди поймут, – хорошо это или плохо, потому существуют еще и критики, которые могут помочь ему в сочинительстве или убить навсегда увлечение, самые первые шаги в поэзии. Нет, мой друг, ты все же покажи хотя бы мне, что у тебя выходит из твоей красивой головки.
- Я послал в «Пионерскую правду» одно стихотворение, – оправдывался Ваня, – и мне прислали ответ, что стихи нельзя напечатать, потому что они слабые; надо, сказали, работать над ними. А как? Я не знал. И они говорят, что нужно побольше читать стихов крупных поэтов, вникать в их смысл, и что в стихах главное – это образ. А я не знаю толком, что такое образ, пишу, –   что вижу, – что хочу, а не то, что думаю.
- О чем я и говорю, – продолжал приятель, – надо делиться с обществом, показывать свои таланты, а не скрывать их.
Ваня что-то хотел сказать в ответ, как прозвучал звонок на урок, и друзья разошлись по партам.
В тот день последнего урока не было по причине болезни преподавателя, и ребят отпустили раньше из школы. Тогда Володя сказал Ване и Игорю:
- Пойдемте ко мне в гости, посмотрите, где и как я живу, у меня дома в это время только дед и бабка, мама в школе до пяти часов, можем поиграть в шашки или посмотреть книги из домашней библиотеки.
- Я не могу, – сказал Игорь, – у нас в общежитии контроль, все после школы должны присутствовать на месте, делать домашние задания и потом, отпросившись, пойти куда-то на полчаса, на час или больше…, но надо предупреждать.
- А ты, – спросил Володя, – пойдешь?
- Пойду, только ненадолго.
Ваня шел к приятелю посмотреть, какая у него дома библиотека, много ли книг, есть ли среди них неизвестные ему писатели, как до вчерашнего дня незнакомый Есенин. Дома друзей встретила бабушка, еще достаточно моложавая на вид старушка, с седыми гладко зачесанными волосами на голове. Затем появился и дед с густой окладистой с проседью бородой, в рубахе-толстовке, подпоясанной узким ремешком, высокий и, по всему чувствовалось, сильный телом.
Старики усадили молодежь за стол, накормили супом и котлетками, напоили чаем, согретым в электрическом чайнике.
Володя пригласил гостя в просторную комнату, где стояли буфет с посудой и шкаф с книгами. Он, в первую очередь, вынул из портфеля ту книжицу, которую давал Ване, и сунул ее между толстыми книгами, вероятно, туда, откуда ее взял на время. Он предложил Ване присесть на стул, который поставил рядом с книжным шкафом.
- Вот, смотри, не стесняйся, такие сокровища в кавычках хранит этот шкаф. В нем книги, собранные в основном мамой, она преподает в семилетней школе русский язык, родную речь и литературу; некоторые книжки, как та, есенинская, остались от дяди, когда он переезжал в город; не богато, но для школьной программы хватает. Да, ты говорил об образе в поэзии, – вспомнил прежний школьный разговор Володя, – что это такое? Я думаю, это что-то по-новому сказанное, по-новому звучащее. Ну, например, обычно мы говорим «огонь горит», а можно сказать, как у Есенина, – «заметался пожар голубой» или наступление темноты – «вечер черные брови насупил». Я думаю так, а ты?
- Пожалуй, – согласился Ваня, – только у меня так не получается, образы ко мне не идут, вот и все. = И он засмеялся: – Ха-ха-ха!
- Ты не отчаивайся, надо только подналечь и все появится.
- Как так подналечь, легко сказать, когда нет понятия о том, что хочешь; потом не бросать же учебу, а если только и думать о стихах, то будешь двоечником, запустишь все предметы: и математику, и физику, и немецкий; нет, я не могу так, да и дома скажут: не в коня корм, то есть дали возможность учиться, а он плетется в хвосте, с двойки на тройку перебивается, какой из него толк выйдет. Нет, уж, я буду учиться, а стихи подождут. Будет настрой, буду сочинять.
- Давай лучше поиграем в шашки, – предложил через некоторое время Володя, – книжки не уйдут от нас, за три года сотни перелопатим этого добра.
- Давай уж, в шашки так в шашки, а я могу и в шахматы играть.
- Ты играешь в шахматы? – спросил вдруг Ваня, и, получив отрицательный ответ, приблизился со стулом к столу, к шашкам, которые рассыпал на столе Володя.
В шашки Ваня играл неплохо, «обставлял» почти всех мужиков в деревне и только Сереге Крайному иногда проигрывал. Белые достались Володе, и он начал игру, но Ваня, ухитрившись, «съел» одним махом три штуки, получив проход в дамки. Соперник не сдавался, а Ваня, обрадованный успехом, зевнул и потерял тоже две шашки. Игра обострилась, но Ванина дамка, которую он все же провел первым, поколебала все ряды белых и, несмотря на твердую оборону, Володя ничего не оставалось делать, как сдаться. Они сыграли еще несколько партий, где Володя также имел возможность праздновать победу, однако Ваня оказался более сильным игроком.
- Иван, ты хорошо играешь! – позавидовал другу Володя, – тебя надо выдвинуть на школьные соревнования.
- Что ты, там, пожалуй, играют и получше, не то, что я. – Улыбнулся Ваня.
- Вот соревнования и покажут, кто лучше, а кто хуже. Давай, не боись!
-Что мне бояться-то, не с волками же бороться.
Тем временем настенные часы пробили «четыре», и Ваня, встав из-за стола, серьезно сказал:
- Потехе время, работе – час. Пора и честь знать. Надо идти домой.
Володя проводил Ваню до калитки, и они расстались.


VIII
Учеба Володе давалась легко; среди ребят он был, пожалуй, первым в классе. Больше всего он любил историю и литературу и признавался, мол, почему у нас в школе не акцентируют внимание на способности учащихся более всего к одним предметам и неприлежности к другим. «Если ты, – размышлял он, – не способен к математике и проявляешь замечательные способности в литературе, почему бы тебе не развиваться именно в той области, а математику, например, можно было бы оставить другим, кому она дается. Тогда бы, наверно, именно в школе закладывались бы основы творческой личности, и уже старшеклассник выбирал бы правильный жизненный путь: то ли быть ему писателем, то ли комбайнером…»
Ему не поддакивали, с ним не то, чтобы не соглашались, с ним сложно было говорить на одном поле, он казался на голову выше всех, и потому, пожалуй, ему удавалось почти всегда склонять ребят на свою сторону, к своим убеждениям. И иногда им нечего было сказать, они просто помалкивали и слушали умную Володину речь.
Ваня частенько слушал Володю и внутренне восхищался красотой и простотой его изречений, идущих, казалось бы, не от него, а от сидящего в его теле другого человека, способного так верно и свободно подмечать различные стороны внешней действительности и внутренних переживаний. Эти движения души нравились Ване, и он с достаточным чувством меры понимал еле уловимые на слух нюансы рассуждений приятеля. Ему хотелось также изъяснять свои мысли, но привычка домашнего окружения, речевой запас которого складывался из несложного крестьянского обихода, преобладал над интеллигентно-книжным разговорным языком Володи. И все же он стал больше следить за культурой своей речи, чему способствовали и новые знакомства, и чтение книг, и литературные школьные сочинения, развивающие самостоятельное мышление. Он незаметно для себя освобождался от грязных слов и выражений, приобретая хороший иммунитет разговорной речи. На его сознание влияли и политические события в стране, которые приносили газеты и радио.
Во второй половине февраля проходил двадцатый съезд КПСС, на котором с докладом выступал Н.С. Хрущев. Он открыл глаза советским людям на деятельность И.В. Сталина, сказав, что его нельзя считать великим продолжателем дела В.И. Ленина, ибо он узурпировал власть народа, создав себе ореол величия и недосягаемости, культ своей личности, которую невозможно поколебать ни при каких обстоятельствах и которая может сравниться разве что с божеством. Такая характеристика почившего три года тому назад вождя народов не могла однозначно отложиться в сознании людей, не могла поверить тому и молодежь. Ваня долгое время не понимал заумные слова «культ личности» и переживал, как и многие его сверстники, странное решение правительства о выносе тела Сталина из мавзолея. Это было неожиданно и поэтому после некоторого спокойствия по смерти любимого народом человека немыслимое известие разорвалось, как огромная бомба, которой, казалось бы, нет оправдания.
В деревне шептали: «Что-то здесь не так, нехорошо поступают, вместе работали, вместе фашистов громили, страну из руин поднимали – и вот тебе, – на! На костях великого человека в рай хотят войти». Не верили ни Хрущеву, которого называли Хрущем, ни радио с газетами, ни, тем более, молодым агитаторам и пропагандистам, комсомольцам и коммунистам, которые вели беседы и читали лекции среди колхозного крестьянства, и шли вперед, как считала партия, рулевой всех наших побед.
На поле разоблачения культа личности показывались хило-слабенькие росточки демократии и свободы, которые усваивались лишь как заявления и лозунги по типу «догоним», «перегоним», «даешь», «коммунизм – наше светлое будущее!» и так далее и тому подобное. Верили, ибо постоянно внушали, а то, что было заведено прежним хозяином страны, постепенно изживалось.


IX
Как ни крути, жизнь шла своим чередом, время неумолимо отмечало свои промежутки, и то, что было в прошлом, повторялось в настоящем: осень сменяла зима, зиму – весна и лето; терпеливо ожидали свои отметы каждого нового года: верующие, старые люди – Рождества Христова, Пасху и Троицу; люди, воспитанные в советском духе – день памяти Ленина, Первомая, Октябрьской. Лето для молодежи – лучшее время года. Для них и престольные праздники, отмечаемые по деревням и приходам, были хорошим подспорьем проявить свои способности в гуляньях с песнями и плясками, в различных играх и забавах, не пренебрегая в отдельных случаях и прикоснуться к чарке, которая зачастую приводила к непредсказуемым поступкам – к кулачным драчкам и дракам с применением кольев и цепей для привязи животных.
Ваня не был исключением. Ему нравились престольные праздники с яствами и напитками, с веселыми гуляньями, особенно в вешнюю Николу и Ильин день, ему нравилось и гостевать в большой деревне Бобошино, у тети Фроси и дяди Сережи, что в пяти километрах от его деревни. Его сажали за праздничный стол рядом с отцом и наливали рюмку самогонки, настоянной на апельсиновых корках. После выпитой рюмки в теле появлялась легкость, а голова начинала легко кружиться, отчего вилка в руке неуверенно попадала в кусок холодца в большой тарелке, поставленной посередине стола. От второй рюмки, предлагаемой дядей Сережей, он несмело отказывался, и тогда тот наливал старшим сынкам, Кольке и Володьке, Ваниным двоюродным братьям, которые, в отличие от Вани, выпивали по две рюмки и, выходя из-за стола, становились смешными и качались на ногах.
Отец с дядей Сережей, выпив три-четыре рюмки забористого самогона и основательно закусив холодной закуской, в ожидании горячего блюда закуривали папиросы и утешали себя разговорами о прошлой войне, где каждый по-своему отличился, затем переходили к рабочим будням, которые у каждого из них также складывались в особой «фактуре». После сытного обеда и выпитого графина все – и отец с матерью, и дядя Сережа с тетей Фросей, и Ваня с подвыпившими братьями, шли в огород к яблоням и вишням, к огурцам и картошке.
После прогулки в огороде и саде Ваня пошел к своему однокашнику Володе Левичеву, который жил на северной оконечности деревни. В тот день Володя встретил Ваню радушно, еще бы (?) – почти целый месяц не виделись. В доме было весело, играла радиола, заводили пластинки.
Ване приятель показался чем-то озабоченным, то и дело выбегал из избы в сени и снова возвращался возбужденный и довольный. Наконец, он подошел к Ване и сказал, что можно было бы прогуляться. Они пошли вдоль огорода, за околицу, туда, где журчала небольшая безымянная речушка, скорее – ручей. Там росли роскошные кудрявые ивы, между которыми стояли копушки свежевысушенного сена.
Володя подвел Ваню к одной из копен и сказал серьезно и твердо:
- Будем здесь пировать!
И он вынул из одного кармана куртки бутылку, а из другого приличный сверток.
- Присаживайся, Иван, в ногах правды нет, – устраиваясь в копне сена и раскладывая на газету завернутые в нее припасы, предложил Володя.
- Какая муха тебя укусила? – спросил Ваня.
- Понимаешь, не муха, а волк! Дядя мой нашел себя на мысли, что я брал пистолет. Видишь ли, прошло столько времени, и он не прикасался к своему тайнику, правда, и бывал в деревне не часто, а вот теперь решил проведать и нашел, что из пистолета стреляли, потому что обнаружил нагар в стволе от выстрелов…
- И что же? – не терпелось спросить Ване.
- Он на меня катит бочку, мол, я брал пистолет и стрелял.
- А ты?
- Я ему говорю, – ты, дядя, забыл, когда в прошлом году стрелял по воробьям. А он – нет! Я пистолет тогда чистил и смазывал.
- И что же теперь будет? – и Ваня провел рукой по шее, показывая тем самым, что может быть нехорошо для Володи.
- Да ничего! – громко ответил тот; – давай лучше выпьем в честь праздника…
- … и твоего прокола, – перебил его Ваня, – он тебе задаст перцу.
- Не беспокойся, ничего он мне не сделает, – подавая Ване стакан с водкой, налитой из неполной бутылки, закрытой бумажной пробкой, ершился приятель.
- За что выпиваем? – спросил откровенно Ваня. – Может, за дружбу? Давай за дружбу.
- Давай за дружбу! – протягивая руку с бутылкой для чоканья, подхватил Володя и добавил: – Ты прости, что один стаканчик, раскладной, я его умыкнул у дяди в охотничьих принадлежностях.
Ваня выпил и подал металлический стаканчик другу, тот налил в него из бутылки и протянул ее Ване.
- Ты теперь чокайся бутылкой, – сказал он, улыбаясь, – а я буду, как белый человек, пить из добротной посуды.
- Попадет тебе, Вовка, еще и от матери, – жуя огурец с хлебом, проговорил Ваня.
- Ни от кого мне не достанется, – хорохорился соблазнитель, – потому что я прикрыл все пути нападения. Дяде я признался, что брал пистолет, и мы втроем стреляли, а он мне, вроде бы, – паршивец, что теперь будет, если узнают органы (?), а я ему в ответ, что оружие горячее нужно сдать в милицию; он же мне, – как это сделать (?).  Знаю, мол, что надо, только где ты это оружие взял (?), хранил в тайнике (?), это не пройдет, за хранение – положен срок. А я ему такую версию придумал: пистолет я сам отнесу в милицию, скажу, что купался в пруду и нашел. Дельно?! – наливая снова стаканчик, довольный, храбрился Володя. Ваня взял и этот, второй, сказав, что по две пьют на похоронах, а на праздниках или по-дружески пьют по одной или по три.
– Выпьем по три! – сказал немного осоловевший Володя, – мама ругать не будет, не за что ругать-то. Я ей сказал, что бутылку, стоявшую на видном месте в сенях, прихватил нищий, который приходил за подаянием, а его теперь ищи-свищи. Вот так-то, брат Иванушка. Давай выпивать всю бутылку, придем домой, спрячемся в террасе за шашками. Авось, пронесет!
- Меня будут искать, – предупредил Ваня, – и, значит, найдут нас пьяненькими, нужен нам такой оборот? Конечно, нет. Меня, может, ругать не будут, потому что мне давали выпивать за столом у тетки, а вот тебе, пожалуй, как пить дать, попадет от мамаши.
- Я постараюсь не показаться выпившим, а запах перегарный можно зажевать петрушкой, ее у нас много в огороде.
Друзья выпили, как говорили, по три порции и повалились на душистое сено, смяв хорошо уложенную копенку. Они смотрели в небо, где по голубому полю плыли бело-розовые облака, похожие в их представлении на разные одушевленные предметы. Вот пролетела перед глазами Вани лошадка, Володя увидел парусный корабль и, обрадованный, закричал:
- Смотри, смотри! По небу, как по широкому океану, плывет корабль. Корабль, корабль! Смотри – кораблик!
Не успел Ваня напрячь зрение, кораблик уже рассеялся.
- А я вижу огромную голову с бородой!
- Я ее тоже вижу, – спокойно ответил Володя.
Так они беспечно лежали с полчаса, пока на них почти не наступила копытами одиноко пасущаяся корова, надрывно и хрипло промычав над головами разомлевших от вина отроков. Они одновременно вскочили и стали отгонять животное, возбужденно махая руками.
- Пп-ы-шь, шш-ла, дурная скотина!
- Кк-ы-шь! Пп-шла отсюда! – разноголосым дуэтом кричали они на корову. А та, вильнув хвостом, медленно пошла в сторону.
- Дурная корова! –разгоряченно в сердцах произнес Володя, – как хорошо мы лежали, а ей, дуре бестолковой, надо было тут объявиться.
- Успокойся, Вова. Давай-ка лучше потихоньку собираться восвояси, а то, чего доброго, начнут искать нас по деревне.
Ребята, отряхнувшись от сена и поправив одежды, пошли задами с незагороженной стороны в Володин огород, разыскали грядку, на которой посажена петрушка, нарвали целые горсти благовонной травки и стали жевать на ходу к дому.
Они вышли из огорода и увидели – по улице шли с гармонью и песнями молодые мужики и бабы, парни и девки, а следом бежала веселая детвора – мальчишки и девчонки. Друзья от неожиданности переглянулись (мол, это нам на руку) и, поняв без слов желание, пошли решительно к уличной оргии. От веселой публики им тоже становилось весело, а выпитое зелье возбуждало и подстрекало телесные силы и душевную волю на разухабистые и беспардонные дурачества и игривые поступки. Так они без разговоров спонтанно влились в бесшабашную деревенскую компанию, для которой ничего не существовало вокруг, кроме гармониста, да подвыпившего балагурно-песенного коллектива.
Пели частушки, так называемые «по деревне».

- По деревне шла и пела
Баба здоровенная.
Ногой за угол задела –
Заревела бедная.
Ревели голоса мужиков и парней. На что женская сторона отвечала:
- Мой миленок, как теленок,
Только не бодается.
Он с коровой по ночам
По задворкам шляется.

Пару частушек сопровождал залихватский хохот, затем снова «наступали» мужчины, а женщины «оборонялись»:
Я стою на берегу
И милого стерегу.
А он топает ногой, 
- Не пойду гулять с тобой!

Шумная ватага прошла мимо Володиного дома и остановилась на утоптанной земляной площадке у здания начальной школы. Гармонисту из соседнего дома вынесли табуретку, он сел и продолжал играть, но уже не песенные «по деревне», а елецкого. Две пожилых бабы засеменили ногами, прося выхода молодежи. Вышли парень с рыжей девицей; толпа раздалась и образовала круг, внутри которого остались гармонист и пляшущие. Чернявый парень, отплясав приличную дробь перед соперницей, пропел гармонисту дифирамб:

- Вот она и заиграла
Двадцать пять на двадцать пять,
Вот она и загуляла
Голосистая опять.

Приятели стояли особняком и тихо разговаривали.
- Я тоже вот также отплясывал, – говорил Ваня Володе, – когда учился в начальной школе; парни научали нас с Серегой плясать, и мы босиком отбивали дробь, только пыль летела клубами.
- Ты плясал елецкого? – удивился Володя.
- Плясал, а что в том плохого, правда, нехорошо пел частушки хулиганские с матерными словами, так надо было взрослым парням и мужикам, они смеялись, как мы отчебучивали.
- А ты можешь сейчас сплясать?
- Могу, да только ни к чему, со своим самоваром в гости не ходят, я же незнакомый парнишка, зачем это нужно, и к тому же стал стесняться плясок и частушек. – На полном серьезе ответил Ваня.
- Я этого не знал. Мамаша меня не пускала к взрослым парням, был домашним ребенком. – Посетовал Володя.
- А я вращался с малых лет среди взрослых ребят, особенно в летнее время. Они научали нас, пацанов, всему: лазать по огородам, петь похабные частушки, чтобы они смеялись, плясать на гулянках, играть в карты и даже курить и выпивать. Я и сейчас у них в компании, но уже на равных или почти на равных. Только вот вместо частушек пою хорошие песни по песеннику.
- Да ты, я смотрю, талант, мастер на все руки, и стихи писать, и песни петь, и на трубе играть… Спел бы что-нибудь.
- Здесь не могу, пойдем к дому, у дома спою.
Они пошли к Володиному дому, зашли в огород, сзади двора, где стояла железная бочка с водой для полива грядок. Ваня встал в удобную для пения позу.
- Я буду петь не в полный голос, а то народ напугаю, – пошутил он, для начала, чтобы придать голосу соответствующие силу и окрас, спою «Вдоль по улице метелица метет».
И он, повернувшись спиной к дому, запел «в огород». Володя сразу определил «лемешевский тон» голоса и с наслаждением и удивлением слушал, как Ваня выводил:

- …За мет-е-лицей мой миленький идет.
Ты пост-ой, пос-то-ой,
Кра-са-вица моя,
Дай мне нагля-я-деться,
Ра-дость, на те-е-бя.
Пропев один куплет, Ваня остановился, сказал:
- Достаточно. Я только для тебя, а то, действительно, народ соберется. У нас в деревне, когда я пою на улице, многие старушки выходят на улицу из домов и слушают, а девчата просят спеть еще и еще. Мне бы этого здесь не хотелось.
- Ты хорошо поешь, жаль только, мало порадовал, тебе надо развивать себя, – восхищался Володя, – такой талант и гибнет в глухой провинции.
- Я ведь хотел пойти в музыкальное училище после седьмого класса, да матушка не пустила, сказала, какой, мол, из тебя артист, учись, закончи десять классов, а там, Бог даст, выучишься на учителя; она больно хочет, чтобы я стал учителем в школе.
- Всему свое время, – учтиво заявил Володя, – а для начала неплохо бы тебе, друг мой, сподобиться в самодеятельность при Константиновском доме культуры. Трубу ты там освоил, теперь осваивай пение, а там, кто знает, из самодеятельности многие вырастали в больших мастеров. Вот и Лемешев, я знаю, вышел из самодеятельности. И какой голос, как у тебя…
- Наоборот. У меня, как у него, все говорят; только вот, хорошо ли это (?); талант должен быть самобытным, я думаю, неповторимым, а подражание – не талант.
- Не говори! – возмутился Володя. – У тебя чистый блестящий с лемешевским оттенком голос, его надо беречь и развивать.
- Да, да… Только, как его развивать-то? Лучше пойдем, поиграем в шашки.
Они прошли на террасу так, чтобы никто из домашних не видел: ни бабушка, ни дед, ни, тем более, мать. Играли вяло, без азарта, и после двух-трех партий прекратили. Ваня сказал, что надо идти к своим, так как нехорошо, чтобы искали его по деревне. Друзья разошлись до следующей встречи, которая теперь могла быть только в школе, в начале нового учебного года.

IX
После Троицына дня начиналась пора сенокоса. Травы к этому времени налились земными соками и напоились обильными дождями, и свежие росы омывали их серебряно-нежной влагой, отчего они изумрудно светились в лучах утреннего солнца. Косили ручными косами в окоемных лугах, в поймах речушек и ручьев, по отлогим овражкам, на болотистых землях и лесных полянах.
Ване косить траву нравилось. Этот доброхотный труд полюбился ему с малолетства, когда мать солнечными летними утрами брала его с собой на ближние луга или высечки, так называемые поляны, образованные выкорчеванным (высеченным) мелколесьем; там давала ему в руки небольшую косенку, и он мало-помалу увлекался ей, сшибая верхушки хорошей травы, отчего мать неохотно потом исправляла сыновьи огрехи. Теперь он косил наравне со взрослыми, вставал в один ряд и широкими не по годам взмахами налегал на густой травостой, удивляя мужиков и баб своей силенкой и молодым задором. Он научился абразивным бруском точить дрожащее лезвие косы и свою ливенку не доверял никому, даже матери, и потому привык к ней, как к малой собачонке, которая лает по разным пустякам.
Травы в то лето выдались на славу густыми и сочными; тому способствовали майски дожди, теплая первая половина июня. Ваня не замечал, как с левой стороны прокоса росла за спиной длинная и прямая грядка, свежескошенный валок разнотравья и разноцветья. За рослым тридцатилетним Андрюхой Ваня идти след в след не мог, маловато было опыта и сноровки, но старался тянуться так, чтобы не допускать моложавой бабенке Антонине наступать ему на пятки. Обильный пот выступил на лице, он растекался по спине, застилал глаза и уши, отчего комары и мошкара, вырывавшиеся из-под косы, налетали роями на оголенные части тела, лезли в нос и рот. Постоянно через каждые три-пять метров прокоса он вставал, смахивал и разгонял руками назойливых вампиров. Наконец, вперед ушедший Андрюха встал, упер косье в землю, обтер травой косу, крикнул:
- Добивайте прокос и хватит!
Это значило, что почти сорокаметровая делянка окошена. Мужики косили за утреннюю росу не менее десяти соток, а бабы, в том числе и Ванина мать, – по семь. Ване такая доля была еще в тяготу, но он стремился сделать как можно больше. Бригада косцов косила до тех пор, пока стояла роса, и потому говорили: «Роса долой – коса домой». В завершение «росы» разбивали накошенные валки, затем бригадир обмеривал скошенные участки сколоченной из сухих ореховых палок буквой «А» саженью. Участки каждого косца заносил в учетную тетрадь и говорил тому или иному работнику, сколько ему осталось сделать по норме.
Ваня тем временем, пока обмеряли участки окошенных трав, положив свою косу на колючую стерню, побежал к ближайшему бочажку, чтобы охолонить разгоряченное и потное тело в чистой прозрачной воде. Сняв с себя на ходу промокшую от пота рубашку, он в один момент оказался перед круглым зеркалом водоема, отразившись во всем обличье на его поверхности. Черная большая лягушка с испугу прыгнула в прибрежную осоку, мелкая рыбешка плеснула в воде, всколыхнув приятную рябь на поверхности, где сидели несколько крупных водяных комаров. Лучи солнца играли с серебристой гладью воды, и тишина, необыкновенная тишина стояла вокруг. Ваня разделся донага, наклонился, попробовал руками воду и, не глядя на отражение своей наготы, плюхнулся нырком в бочаг. Он проплыл парой взмахов рук до противоположной стороны, развернулся, поплавал вокруг покрытых осокой низких берегов и, не окунаясь, не трогая ногами дна, чтобы не взмутить чисто-кристальную воду, вышел на сушу.
- Хорошо-то как! – произнес он про себя, прыгая и подставляя солнечным лучам мокрое голое тело. И в этот момент услышал громкие голоса:
- Ива-а-ан, Ива-а-ан! Иди скорей! Мы уходим домо-ой!
Он в ту же минуту, не успев обсохнуть, оделся и побежал на зов работников.
В избе пахло свежеиспеченным с вечера хлебом, квасом, простоквашей и парным молоком подоенной матерью ранним утром коровы. Молоко, стоявшее в подойнике, еще отдавало свежестью, и Ваня, налил из него кружку, отломил небольшой ломоть хлеба и с аппетитом позавтракал. Его ожидала в террасе старенькая кровать, на которой он спал все летнее время.
Молодой косарь проспал не более двух часов, разбудил окрик Вантехи, старшего брата Ваниного дружка-погодка, Сережи Крайнего. Он стукнул кулаком по тесине чуть пониже решетчатого окна.
- Проснись, пусти в гости, работник!
Ваня снял с защелки легкую тесовую дверцу и впустил в террасу тезку, который только что окончил среднюю школу. Он был почти на три года старше его, а выглядел четырнадцатилетним пацаном. Парень сел на кровать рядом с Ваней и с некоторым волнением в голосе и скромной улыбкой на загорелом лице произнес:
- Пришел к тебе посоветоваться. Мне предлагают вместе с группой ребят из района поехать по комсомольской путевке на Целинные земли. Ты знаешь, об этом пишут все газеты и говорят по радио. Великий комсомольский призыв. И я подумал, что, мол, небо коптить в деревне после школы, никакой профессии, ничего, хвосты коровам крутить – вот и вся утеха…
- Ты в институт иди или в техникум поступай, – перебил его Ваня, –приобретешь специальность.
- Да ты что! Не знаешь, какая у меня семья, пять мужиков кроме меня и мать одна, как белка в колесе, крутится с нами. Там я все же получу какую-нибудь специальность, ну, хотя бы, комбайнера. А через два года возьмут в армию, из армии приду и поступлю в сельскохозяйственный, целинникам, говорят, будут льготы. – Обрисовал свой ближайший путь Вантеха.
- Я бы тебе так не советовал. Пойми, дальние незнакомые края, мало ли что там может быть, – и дрязги всякие, и хулиганы могут наведаться… – вразумлял Ваня старшего приятеля. – Нет, я бы не согласился ни при каких условиях. Они там наговорят, а потом все останется по-старому.
- Что ж, я подумаю, – уходя сказал Вантеха, – как говорится, семь раз отмерь, один – отрежь.
И все же, как ни старались деревенские парни и девчата отговорить Вантеху от Целины, ничего не получилось. Вскоре всем родным и близким, всей деревенской молодежи он объявил:
- Еду по комсомольской путевке поднимать Целинные земли, не я один, нас много!
Через неделю сообщили, что от здания исполкома в Константинове будут проводы отъезжающих по комсомольским путевкам на Целину.
С балкона второго этажа деревянного строения исполкома выступали районные начальники, партийные и комсомольские вожаки, друзья и товарищи отъезжающих с напутственными словами, из динамика, установленного на крыше районной почты и узла связи, лились мелодии известных песен и маршей, а когда стали садиться в старенький автобус ЗИС-5, зазвучал на всю округу марш «Прощанье славянки». Автобус тронулся, ребята махали кепками из открытых окон; толпа молодежи, пожилых людей и стариков махала и кричала вслед автобусу, пока он не скрылся за поворотом.
Сереже и Ване, как, может быть, никому, было исключительно жаль расставаться с хорошим парнем, братом и верным другом, Вантехой Крайним. Что-то там его ждет на чужбине, как он будет привыкать к новой жизни с его не очень терпеливым характером?
- Ванька, Ванька, – гнусавил Сережа, сидя среди взрослых парней в сельской «Чайной» за стопкой водки из бутылки, купленной в складчину в соседнем магазине, – он же нигде никогда не был, а тут вдруг накатили проклятые комсомольцы.
- Ты комсомол-то не трожь, – сказал Славка Рябов, а Ваня поддержал:
- Он сделал так, как подсказало сердце; ничего от него не убудет, Вантеха смелый малый.
Старший брат Вантехи Сашка, работавший столяром на фабрике после окончания ремесленного училища, поведал дружкам, почему тот подался на Целину:
- Его уговорила Светка, с которой он дружил в школе, и она, разбитная и вольная, сказала, мол, поедем, будем там жить вместе, и, если все хорошо сложится, останемся там навсегда. Ванька ее любил и потому согласился с ней бежать из деревни. Он и матери сказал, что после школы женится на Светке, а мать ему, – что  ты, голова твоя непутевая, куда ты приведешь молодую-то, еще молоко на губах не обсохло, а уже жениться, не позволю! Вот Вантеха и решился уехать с ней на целину.*
- Может, Бог даст, там все обустроится. – Сказал молчавший до поры Федька. – Немало случаев, когда на стороне сходились и жили душа в душу.
- Да, они еще слишком молоды, – куда им семьей обзаводиться, гуляли бы да гуляли в деревне. – Не успокаивался Сашка. – Нет, понесло их к черту на кулички.
- Говорят, что Бог не делает, все к лучшему. – Подвел итог Федька. – Хватит, пображничали, пора и дом знать.


 *  Целина Вантеху Крайнего, как и многих добровольцев, встретила не так, как расписывали газеты и рассказывали по радио. С первых дней нужно было привыкать к степным условиям, жить в палатках. Светку и Ивана развели по отдельным бригадам и жилищам, им было сложно постоянно встречаться. Однажды на танцплощадке ее пригласил один комбайнер и стал за ней нагло ухаживать. Дело дошло до драки; Иван, защищаясь, ударил наглеца складным ножом; его забрали,  посадили на пять лет в тюрьму, в армию он не попал, пришел из заключения и остался в деревне.

* * *

Незаметно наступила осень. Друзья встретились в школе и все   перемены между уроками занимали рассказы о том, как прошли летние каникулы. И как бы подслушивая разговоры ребят, учительница по литературе на первом же уроке дала домашнее задание – написать сочинение на тему: «Как я провел лето?».
Вскоре, через некоторое время, прочитав сочинения и проверив грамматические ошибки, учительница посвятила разбору самостоятельных письменных работ учеников целый урок, зачитывая вслух отдельные выдержки и выражения, показывая при этом, какие ошибки допустили те или иные сочинители.
Сочинение Володи Левичева было зачитано вслух и произвело в классе неописуемый восторг. Он писал о том, как, купаясь в пруду, обнаружил в воде недалеко от берега пистолет, который оказался в рабочем состоянии. Этот пистолет он показал маме и дяде, а те посоветовали отнести найденную «игрушку» в милицию. Ваня, когда учительница читала Володин рассказ, восхищался фантазией дружка, с какой он подавал историю с пистолетом, и никто, кроме Вани, даже Игорь с Валерой, и не подумал, что все в том рассказе придумано, только факт с милицией оказался реальным.
«Ай, да Володя! – думал Ваня, скрывая внутреннюю улыбку, – ну и враль, да и то хорошо, что все обошлось без осложнений».
На перемене ребята окружили героя дня, расспрашивая о подробностях интересной находки: что, мол, за пистолет, были ли в нем патроны, как вела себя милиция, не было ли каких-либо подозрений. Володя отвечал на вопросы однокашников спокойно, не выдавая своей фантазии, и это убедило ребят в сознании правдивости рассказанной истории.
Ваня подошел к Володе после уроков и сказал:
- Ну, ты молодец, как придумал…
- Это мне стоило крови и нервов, – вполголоса произнес Володя, – мама чуть не заболела, когда узнала о моей находке, а дядя приехал, пожал руку и только вымолвил: «Молодец, хвалю за храбрость!».
- Надо сказать Игорю и Валерке, чтобы от них не просочилось о том пистолете, из которого прошлой осенью стреляли, – рассудил Ваня.
- Наверное, чтобы не было кривотолков, а, может, и не надо. Ведь они ни мне, ни тебе ничего не говорили о находке. Пусть будет, как есть, а спросят – соберемся и скажем, чтобы держали тайну.
Долго еще ходили по школе слухи о найденном Володей из деревни Бобошино пистолете; разные были разговоры, но и они затихли под впечатлением новых событий, разносимых газетами и радио.
Четвертого октября 1957 года весь мир узнал о запуске первого искусственного спутника земли весом 83, 6 кг. Путь в космос был открыт советской наукой и техникой. Страна ликовала, гордости за нашу страну не было предела; все, – и молодежь и старики, в ясный погожий вечер смотрели в небо, где пролетала яркая маленькая звездочка, зажженная человеком. Только и говорили о спутнике, и на языках всех народов слово «Спутник» стало произноситься без перевода.
Приближалась сороковая годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. Народы Советского Союза готовились встретить годовщину Октября достойными трудовыми успехами. А в колхозах из-за постоянных дождей еще не убрали картофель. Районное начальство обратилось к городским подшефным организациям за помощью в уборке второго урожая.

X
В колхоз прислали большую группу молодых фабричных девчат, и деревенское начальство не преминуло встретить их добрым хорошим настроем, великодушием и гостеприимством. Девчат разместили в домах малосемейных и одиноких сельчан по четыре-пять человек на избу; у стариков Денисовых, Алексея и Евдокии, устроили небольшую столовку, а длинными осенними вечерами в красной большой половине дома организовали посиделки.
Местных парней, как подменили; они перестали ходить за два километра в Константиновский дом культуры, принаряжались и с частушками под гармонь шли к «дедку» на посиделки. Москвички не стыдясь хихикали, когда какой-нибудь здоровяка, вроде Сашки Курылева, неожиданно для всех обронит нехорошее словечко непонятно по какому поводу. Из местных девчат почти никто не ходил на те посиделки, говорили, что городские много на себя берут, флиртуют и насмехаются над деревенскими парнями.
Неизменным завсегдатаем посиделок с городскими девчатами был Витек Трунов. Закончив десятилетку, он нигде не работал, ждал призыва в армию, продолжал играть в духовом оркестре и успешно осваивал по самоучителю купленный матерью красный с перламутровым отливом баян. Он играл почти все мелодии песен, аккомпанировал, подбирая по слуху, и более всего ему удавались современные танцевальные ритмы, а плясовые народные – «Елецкого», «Цыганочку», «Кадриль» – никто, кроме него, не мог сыграть лучше на тульской гармошке. Там танцевали, пели песни и частушки, плясали. Играли в разные игры, среди которых «в бутылочку» занимала главное место. Курить выходили либо в сени, либо на крыльцо, но больше всего – на улицу. Тут же были некоторые разборки парней по поводу той или иной девушки, которую можно пригласить погулять или потанцевать. Случались и драчки, когда подвыпившие взрослые парни не могли поделить какую-нибудь полюбившуюся им двоим «кралю». На следующий день эти двое, конечно, мирились, а молодая «краля» уводила танцевать совсем другого парня.
На Ваню вечерний свет в окнах огромного дома напротив, шумные голоса, музыка и песни действовали отрицательно и, в лучшем случае, опьяняюще, не давали делать домашние школьные задания, выводили из обычного деревенского спокойного состояния, зазывая разделить поголовное веселье. И он осторожно, дабы никто не заметил, выходил из дома, предупредив бабу Степаниду, чтобы та не закрывала на защелку дверь в сени.
- Батюшки, батюшки, – шептала старушка, лежа на голбце, – погуляй, только не долго, завтра в школу…
- Я, ба, побуду недолго и приду.
Недолго погулять на вечеринке у Вани не получалось; он приходил поначалу в десять вечера, затем в одиннадцать, а с субботы на воскресенье – и вовсе в час ночи.
Ваня ходил почти всегда в молодежный дом вместе с Сережей, не выказывая себя на входе и незаметно растворяясь среди полутемных стен и людей в уголке у окна прихожей избы на лавке за непокрытым столом, где лежали в бумажной коробке шашки и в пластмассовой – домино.
Вначале они играли в шашки, а когда подбиралась компания из четырех человек, играли в домино. Так продолжалось, пока не приходил кто-нибудь из гармонистов, а когда приходил с баяном Витек, все высыпали в большую половину танцевать, и Ваня, стоя у стенки, наблюдал за москвичками, умело кружившимися в вальсе или выделывающими пируэты в быстром фокстроте.
Ване нравилось смотреть на симпатичных девушек, но все они были старше его возрастом, пожалуй, на два-три, а то и четыре года, но то обстоятельство не смущало паренька, пока к нему никто не подходил. Он заметил, как одна девица, которая ему приглянулась лицом и фигурой, проходя мимо него в танце, каждый раз вызывающе-выразительно улыбалась. В эти минуты сердце его стучало чаще, и он внутренним чувством понимал, что и он понравился девушке.
Сережа, стоявший неподалеку, заметил брошенный на Ваню взгляд.
- Смотри, как бы она тебя не увела от меня, – сказал он, и в этот момент девушка подбежала к баянисту, что-то ему сказала и на всю избу с веселым азартом крикнула:
- Танцуем белый танец! Девушки приглашают ребят! Танго, медленный танец!
При этом девушка широко развела руками, как бы приглашая на танец, и быстро пошла по направлению к Ване.
- Приглашаю вас… – с трепетом в голосе произнесла она, – Вы танцуете танго?
- Я совсем не танцую, – вспыхнув в лице, ответил Ваня и потянулся к протянутым рукам девушки.
- Это так просто, – взяла его руки она, – не умеете, так будем учиться. Ходите два шага вперед, на меня, затем шаг в сторону, потом – я к вам и так далее. Не стесняйтесь, смелее и все будет хорошо.
Девушка повела Ваню в танце. Лицо парнишки горело огнем, и он от непривычности выступал ногами не в такт музыки и ходил, казалось ему, медведем по широким половицам избы.
- Да вы вполне нормально танцуете и чувствуете музыку хорошо. А как вас звать?
Ваня назвался Иваном, а девушка, улыбаясь, представилась Наташей.
- Давайте танцевать вместе, – предложила Наташа, – а то со своими девахами не очень-то хочется, надоели, как горькая редька: в поле, в столовке, в дороге, на посиделках – одни и те же лица, а хочется чего-то нового, приятного. Давайте, Иван, танцевать весь вечер.
Танцевать с Наташей было приятно, но стеснительно. Девушка плотно и изящно сложенная действовала на Ваню со всей силой своего обаяния, вызывая в нем желание эмоционального раскрытия и потаенной еще неопределенной юношеской страсти. Он хотел смотреть ей в лицо и стеснялся ее взгляда, и потому отворачивал голову, пытаясь смотреть искоса, и думал о том, когда все-таки закончатся эти танцы. Танцы не кончались, и Наташа все звала и звала своего нового парня выходить вместе с ней на средину «зала». Иногда они были единственной парой, и Ване думалось, что весь народ смотрит на него осуждающе, дабы сочинять потом по улице и домам разные сплетни, от которых в деревне становилось веселее пожилым бабам и мужикам, старикам и старухам.
- Иван, я могу с вами говорить на ты? – обратилась Наташа, когда закончили танцевать.
- Отчего нельзя, можно, только лучше будем тогда друг друга понимать.
Посиделки не заканчивались танцами, они сменялись плясками под гармонь Сашки Монахова или Толика Чубукова. Деревенские начинали плясать «Семеновну», приглашая старших парней. Сережа подошел к Ване, стоящему поодаль с Наташей, шепнул ему на ухо, чтобы не слышала девушка:
- Вань, может, сбряцаем елецкого?
Тот помотал головой, давая понять, что он не готов к пляске и, повернувшись к девушке, сказал:
- Слушай, Наташа, мне как-то не по себе в этой избе, все смотрят на нас, как на жениха с невестой, может, лучше выйти на улицу погулять, сегодня хорошая погода и небо чистое.
- Действительно, пойдем, я за…
- Только, – перебил он ее, – я выйду первым, а ты за мной минут через пять, я буду стоять у соседнего дома.
Они шли по северной слободе деревни, избы которой выходили окнами на юг, и потому в летние солнечные дни внутренние пространства домов заливались жарой, а в осенние и зимние – страдали от холодов, и все же на припеке и зимой над окнами с крыш свисали длинные сосульки. Ваня рассказывал Наташе об этих нюансах и прелестях деревенского бытия, почти не думая заговорить о чем-то другом, например, о себе, о родителях, о школе, о своих интересах… Девушка слушала его, не перебивая, она не думала при этом ни о чем и только слушала, ставя свой шаг в унисон с его размеренными неторопливыми шагами. Выбрав паузу в рассказе паренька, она спросила:
- Куда мы идем?
- На край деревни, к старой ветле, там есть скамеечка, где можно посидеть…
- И помечтать, – добавила она.
- Помечтать не вредно, говорят старые люди, вредно хулить и сплетничать.
- А ты, я смотрю, очень серьезный парень.
- Деревенский, каких много, – парировал Ваня.
- Да, уж так и много, не скажи, в наше время больше разбитных.
С разговорами незаметно подошли к месту, предложенному Ваней. Столетняя ива, ветла, стояла одиноко на отшибе деревни. Около нее в летнее время собирались ребятишки поиграть, поговорить о разных разностях, попросту посудачить. Там стояла притуленная к мощному дереву скамеечка, на которой могли разместиться три-четыре человека. На эту скамеечку обычно усаживали гармониста, когда парни и девчата устраивали вечера с песнями и плясками, отчего пятачок перед ней был вытоптан до блеска.
Небо было темно-синее, усеянное мириадами звезд, и луна, поднимающаяся от горизонта на востоке, отражалась в зеркале большого пруда, расположенного поблизости.
- Смотри, какая луна купается в озере! – восхищено воскликнула Наташа.
- Это не озеро, старый копаный пруд, пожарный пруд. А мы в нем купаемся, он глубокий, и караси в нем водятся, мы иногда их ловим.
Они присели на скамеечку, разговор не клеился, смотрели в звездное небо, где, может быть, на счастье пролетит спутник.
- Я вижу Большую Медведицу, Ковш из семи звезд, – неожиданно произнес Ваня, – вот посмотри, Наташа, – и он взял ее за плечи, повернул к себе, – видишь самую яркую звезду – это Полярная звезда, от нее вниз, попадешь на первую крайнюю звездочку ковша, он ясно просматривается.
- Ой! – встрепенулась она. – Я никогда не видела ковша, да и когда там в городе смотреть на небо. Все бегут, все бежит и движется – сплошная суета.
- Зато в деревне уроки астрономии получишь сполна. Ты проходила астрономию в школе?
- Нет, что ты! Я после седьмого поступила в текстильный техникум, а там не до астрономии; теперь работаю.
- А я люблю науку о звездах, там, в книжках пишут, тоже есть какая-то жизнь. Вокруг каждой звездочки, как и вокруг нашего солнца, вращаются планеты. Сколько их? Трудно сказать. Как нет числа звездам, так нет числа и планетам, а их, пожалуй, больше, чем звезд.
Ваня говорил увлеченно, со знанием дела, которое было для него такой же далекой истиной, как Бог, сотворивший мир, по рассказам верующих, видящий все и всех, а сам от людей закрыт. Такое понятие не умещалось в голове паренька, оно было, скорее, непонятно, как непонятен мир, созданный кем-то или чем-то, и потому Ване, как и пишущим людям, приходилось лишь констатировать факты, лежащие на поверхности.
Девушка слушала Ваню и удивлялась его познаниям, наконец, не вытерпев, спросила:
- Ты учишься? Где – не секрет?
- В школе, в девятом классе.
- И там все это преподают?
- Не-ет, – протянул он, – я много читаю, журнал, например, «Знание – сила», слушаю радио, в газетах кое о чём пишут.
- Похвально, как бы сказала моя мама, а вот танцевать не научился.
- В деревне не танцуют, как в городе, у нас пляшут: елецкого, цыганочку, кадриль, семеновну любят девчата.
- Ты что, тоже умеешь плясать?
- Раньше, птенцом, классе в четвертом-пятом, плясал на пару с Серегой-дружком «елецкого» с частушками, а сейчас стесняюсь; с Витей, который играл на баяне, частенько поем песни русские народные и современные. Но это бывает не часто, когда мамаша Витина уходит на работу, и в доме никого нет.
- Смотри, смотри! – вдруг вскочила с места Наташа, – что-то летит по небу, наверное, спутник.
- Да, да, пожалуй, это спутник, маленькая звездочка, запущенная недавно в небо.
Парень и девушка радовались и восхищались, что увидели «счастливую звездочку» - искусственный спутник земли.
- Скоро и человек полетит в космос, – продолжал Ваня, – вот это будет событие!
Они некоторое время помолчали, затем Наташа спросила:
- Иван, а что ты еще умеешь делать?
- Я все умею делать, что необходимо в деревне: пилить, колоть дрова, топить печь, кормить птиц, животных и даже – косить траву обыкновенной ручной косой.
- Видно, ты хозяйственный парень. А спеть можешь для меня? – неожиданно спросила девушка.
- Спеть, спе-еть? – ответил вопросом на вопрос Ваня. – Можно, только надо уйти отсюда, ну, хотя бы, за скотный двор, который за прудом. А то здесь неудобно, разбужу старушек.
- Тогда пойдем!?
- Что ж, пойдем!
Ваня шел впереди по тропинке, ведущей мимо пруда к скотному двору. Луна поднималась все выше, и молодой серп ее приятным нежным светом освещал и тропинку, и берег пруда, и дальние строения. За скотным двором стояла огромная скирда сена, а рядом к ней прижимался небольшой стожок. Ваня остановился с противоположной от деревни стороны скирды, чтобы звук голоса не был направлен на жилые дома. Наташа приблизилась к нему. Стояла небывалая тишина, лишь местами средь толщу вечернего воздуха долетали какие-то непонятные шорохи да лошадиный храп в стойлах скотника. Юноша прислонился к отвесной стене скирды, вдохнул грудью чистый воздух и запел:
- Выхо-о-жу од-и-н я на до-ро-гу…

Голос его вначале звучал не сильно, но очень нежно и проникновенно, а когда подошел ко второму куплету, в нем появились трагические интонации и почти исконно лемешевский размер и оттенок.

В небесах торжественно и вольно,
Спит земля в сияньи голубом.
Что же мне так трудно и так больно,
Жду ль чего, жалею ли о чем?

Последующие куплеты Ваня пел с нескрываемым вдохновением, сильно и глубоко.
И вот последний куплет. В нем заложена основная мысль великого сочинения – любовь.

Чтоб весь день, всю ночь мой слух лелея
О любви мне сладкий голос пел.
Надо мной, чтоб вечно зеленея
Темный дуб склонялся и шумел.

Когда он произнес последнюю фразу, Наташа бросилась ему на грудь и поцеловала сначала в щеку, потом в губы горячо и откровенно, не стесняясь и не думая о предстоящем. От неожиданности он растерялся, не зная, что делать и о чем говорить. И только месяц осветил ее лицо, он увидел, что оно сияло от счастья и свободы.
- Целуй меня! – говорила она. – Не бойся меня, целуй!.. Целуй!
И он поцеловал ее в губы, впервые в своей жизни с наслаждением и страстью созревающего юноши.
- Целуй меня в шею. – трепетала она; и он целовал ее мягкую нежную теплую шею, вдыхая сладостный запах недорогих духов.
- Целуй меня в грудь, – шептала она, дрожащими руками нервно расстегивая пуговицы кофточки, – целуй меня всю, – пьяным от радости голосом просила Наташа.
Он исполнял все ее желания без слов, почти не стесняясь близкого тела девушки, не думая ни о чем на свете, чувствуя только ее.
Они не заметили, как оказались в стожке сена, и когда опомнились от нахлынувших вожделений, словно побывав в глубоком и благостном сне, не поверили себе, что с ними произошло что-то большое, серьезное.
Серп луны светил сильнее прежнего, и теперь Ваня уже стеснялся глядеть в лицо Наташи, а она, не теряя свежести, казалась веселой, как будто ничего не произошло, как будто так и надо. Тогда он, превозмогая стеснение, спросил:
- Ты так с каждым парнем поступаешь?
- Как так, с каждым!? – отрезала Наташа. – Может, ты у меня первый такой.
- Значит, были другие, только не такие. Да?
- Да, были, но ты не думай обо мне плохо. А разве у тебя не были девушки?
- У меня никогда такого не было, но я влюблялся и только платонически.
- Это как?
- А так. Нравится девушка, и я думаю постоянно о ней, хочется, чтобы она была рядом, но все остается в думах, а вот так, как теперь, – нет.
- Ну и дурак! – бросила она и побежала от Вани по тропинке, крикнув на ходу:
- Если хочешь, встретимся завтра!
Ваню эта история привела в совершенное восхищение и некое недоразумение от поведения девушки, встретившись впервые, как он думал, с незнакомым ей парнем. Разные мысли лезли и теснили голову, но то, что произошло, было величайшим из наслаждений, победой плоти над разумом, победой, которая совершается один раз в жизни и, кажется, навсегда.

XI
Ваня пришел домой поздно; слепая бабка встретила его в сенях, дверь не была закрыта на щеколду, и он быстренько разделся и забрался на русскую печь, кирпичи которой еще держали уже вторые сутки небольшое тепло. Он заснул не сразу, думал о Наташе, слетевшей, словно с неба, к нему на голову и подарившей минуты блаженного счастья. Неужели такова любовь на самом деле? А Люда, о которой он постоянно думает, – что и кто она? Может быть, она явилась в образе Наташи, этой мимолетной птицы. А, может, не такой уж и мимолетной. Ведь он чувствовал в себе ждал подспудно неотвратимость таких минут, которые придут и все смешают: и мысли, и дела, и чувства, и, наконец, любовь. Он закрывал глаза, и теперь она, Наташа-Люда, стояла перед глазами, он видел ее лицо, полное трагического налета и вместе с тем невероятного счастья, лицо девушки, способной на несравненные и необъяснимые человеческие поступки ради любви.
Глаза смежались, и он видел серо-голубой лунный свет. Что это? Нет, нет! Это свет от лампады, подвешенной перед иконостасом в красном углу прихожей избы, где стояла печь, на которой он спал. «Значит, завтра будет воскресенье, – промелькнуло в голове; - как «звезду Вифлеема» мать оставляет на ночь перед воскресеньем теплящуюся свечу».
С этой благой мыслью Ваня заснул.
- Вставай, гуляка! – воскликнула бабка, – проспишь царство Небесное; десятый час, а ты все дрыхнешь!
Ваня открыл глаза, было светло, а от протопленной матерью ранним утром печи веяло теплом и даже – жаром. Он вспомнил об уговоре с Витей встретиться до обеда и молнией вскочил с уютного ложа.
- Деваха-то, поди, не отпускала, – сыронизировала старшая сестра Галя, – пришел в час ночи. А девочка ничего, хорошенькая, симпатичная.
Ваня промолчал, направляясь к рукомойнику, давая понять, как будто ничего и не было.
Витя был старше Вани и вовсю погуливал с девчатами; он, как говорили в деревне, стоял в рекрутах, ожидал призыва в армию.
- Только бы не сейчас, – сетовал он на время, – погулять бы еще месячишко-другой, а там – трава не расти; в декабре бы забрали и хорошо.
Витя расспрашивал Ваню, как он провел вечер с городской девицей, но тот стеснялся рассказывать подробности и сказал о том, что девушку зовут Наташей, и что она довольно общительна, учится в техникуме и любит танцевать.
- Так и не поприжимались? – настаивал Витя, – и не поцеловались?...
- Что ты, она первая поцеловала меня, – покраснел Ваня, – а я и не ожидал такого урока.
- Они, городские, такие, не суй палец в рот – откусят. – Со знанием дела объявил Витя и, улыбаясь, поведал:
- А я тоже вчера погулял с одной кралей, Алкой зовут. Может, помнишь, с распущенными волосами, такая накатистая, вся из себя, так и пышет огнем. Целуется – не уймешь и любит потискаться…
И Витя стал рассказывать в подробностях время, проведенное с девушкой после посиделок. Он, кажется, смаковал каждый момент интимного благоденствия. Ваня слушал и думал о своем. В ушах его вновь звучали слова: «Если хочешь, встретимся завтра». Не завтра, а уже сегодня, и он не преминул сказать об этом Витьку:
- Она на прощанье мне дала понять, что, если я захочу с ней встретиться, то это возможно прямо сегодня.
- Что ж, успехов тебе, дружок. В старости все вспомнится.
Ваня гнал время, а оно сопротивлялось, не уходило, как того ему хотелось. Что-то будет вечером? Витя заверил его, что придет с баяном и будет играть танцы и пляски. И он увидит Наташу. Однако, среди пришедших девчат Наташи не оказалось, и он поначалу довольно печалился, и первое, что приходило в голову, – девушка решила его наказать за прошлую невнимательность. «Она, пожалуй, не придет»,  – и только подумал, как на пороге большой избы появилась модно одетая, красивая, словно фея, Наташа. Вероятно, она теперь вполне могла уже быть его, так-как и курточка, и эта юбочка выше колен, и необыкновенная прическа, и непосредственная улыбка, – все напоминало о том, что девушка, подумал Ваня, нарядилась для него, иначе не могло быть. Она кивнула головой в его сторону и прошла к сидящим на лавочке девчатам. Витя заиграл медленную танцевальную мелодию, девчата, как всегда, вначале стали танцевать друг с дружкой. Наташа подошла к Ване.
- Ты, наверно, обиделся на меня? – улыбчиво спросила девушка. – Прости меня, если я этого заслужила, я себя не помню от возбуждения.
- А я ведь на тебя и не думал обижаться. – Спокойно ответил Ваня.
- Значит, все хорошо?
- Все хорошо! – подтвердил паренек.
- Будем дружить? – красиво улыбнулась Наташа.
- Не возражаю.
- Тогда, знаешь, что тогда? – Наташа подобострастно посмотрела на Ваню. – Ну их нафиг, эти танцы; давай пойдем к нам на постой, у нас хозяйка уехала в город на рынок и вернется завтра.
- А девчата как на это посмотрят?
- Девчата часа два-три будут на посиделках, а мы за это время побудем один на один, – рассудила девушка, – и ты нормально придешь домой, а завтра не проспишь школу.
- Я согласен. Пойдем уже, пока народ танцует.
Они пришли в просторный дом одинокой пожилой колхозницы тети Нюры и, не зажигая свет, Наташа привычно поставила стул перед Ваней, а сама стала раздеваться.
- Ты что делаешь, Наташа? – спросил, адаптируясь в темноте, Ваня.
- Раздеваюсь, и ты снимай свою одежду. Займемся тем, что не могли сделать вчера.
В бледном лунном свете, проникающем в небольшие окна деревенской избы, Ваня увидел обнаженное тело девушки; оно, как мраморное изваяние, было прекрасно. Он впервые так близко видел голое женское тело и от растерянности не мог совладать с собой; руки его опустились, как плети, а голос надломленно дрожал:
- Кк-акая ты кк-ра-сивая, Наташа.
- Иди ко мне, дорогой! – и она простерла к нему оголенные руки, трепетно стала расстегивать пуговицы его рубашки.
- Не надо, я сам! – вырвалось у него, и, прильнув к телу, нежно, как мог, провел ладонями от плеч и живота по бедрам до округлых ягодиц, потом поднялся выше, к груди и ощутил ее тугие бугорки с торчащими холодными сосочками. Они почти полностью легли в его ладонь, упругие, как мячики, которыми играл в детстве.
- Боже, как хорошо! – прошептала она, принимаясь целовать его губы.
- Иди ко мне, иди же! – воспаленно шептала Наташа, падая на кровать.
Они утонули в любовной стихии с бешеным стуком пригожих сердец, не видя и не слыша никого и ничего, кроме собственного пульса, учащенно бьющегося, как птичка в клетке. Им было до безумия хорошо.
- Я совсем с ума сошла, – заговорила Наташа, – я сумасшедшая ненормальная девка, словно под гипнозом, потому и не могу ничего с собой поделать… Иван, ты знаешь, что мы как будто с тобой с детства знакомы. Кажется, так было всегда…
- Буря в стакане с водой, – перебил ее Ваня, – неуемная буря, все рвет, все выплескивает, и нет на нее управы.
- Это не буря в стакане, буря во мне, я ничего не могу с собой сделать. – Словно оправдывалась девушка. – Что это, скажи? Любовь, да? С первого взгляда, как наваждение! И вот – со второго вечера и в постель.
… И она вскочила на колени, закрыла лицо ладонями и зарыдала то ли от нахлынувшего счастья, то ли от отчаяния и бессилия управлять собой.
- Успокойся, Наташа! Жизнь не кончается этим вечером, она будет продолжаться и ночью, и утром, и днем,  – всегда. Радуйся лунному свету.
- Да ты меня возненавидишь, как только придешь в себя.
- Нет, нет, что ты, и не подумаю. – Утверждал он. – Первое никогда не забывается, оно на всю жизнь, навсегда. И если судьба разбросает нас в разные стороны, все равно этот вечер и прошлый останутся в памяти до скончания века.
Ваня и сам себе не поверил, какие слова он сказал Наташе; взял ее голову в свои руки и стал целовать лицо и шею, теплую и нежную грудь.
- Не бойся, все будет хорошо, все обойдется, и солнышко нас не забудет, снова будет светить.
- Да ты, Иван, никак еще и поэт! – удивленно воскликнула Наташа. – Говоришь как-то необычно, по-своему, – солнышко нас не забудет…
- Откроюсь, я иногда сочиняю стихи, но они мне не удаются, а я хочу дружить с поэзией. Вот Есенин – это да! Поэт настоящий, наш деревенский, из Константинова, из рязанского села, на реке Оке, а наше – на Дубне, речка, впадающая, как и Ока, в Волгу.
- Расскажи мне кое-что об этом поэте и вообще… я ничего не знаю, кроме своей учебы.
- Я тоже о нем знаю мало, в школе его не изучают, он запрещен.
- Ты не представляешь, Иван,  – вдруг она перевела разговор в другую сторону,  – мы на следующей неделе, пожалуй, уедем; я уеду, и закончится наша любовь.
- Мы можем писать друг другу письма, – предложил Ваня, – иногда, например, по выходным встречаться где-то, ну, скажем, в городе, в кинотеатре.
- Ты правду говоришь? Мы можем встречаться? Да разве ты сможешь приезжать в город из-за какой-то девчонки по такой разбитой дороге.
- Иногда смогу, я, бывает, с матерью езжу на колхозный рынок, помогаю возить излишки, так сказать, частного производства.
- Можем и там встречаться, только ты предварительно сообщай, в какие дни вы с мамой будете в городе.
Они подробно обсудили разные варианты встреч уже на крылечке, когда, прощаясь, Ваня уходил домой.

XII
Осенние деньки не устойчивы. Утром туман застилает окрестность, к обеду проглянет солнце, затем поморосит холодный дождичек, наполнит лужицы стоячей водой… Октябрь, не то, что в прошлом году, выдался не очень дождливым, и ясные дни стояли долгое время.
Ваня любил такую осень, не мокрую, приятную; падали листья с берез и кленов, еще не наступил последний листопад, и деревья стояли в гордом ожидании морозов. Из школы  в погожий день он шел не спеша, и двухкилометровый путь казался пустяшной забавой. Листья падают, листья падают с деревьев на дороги, на крыши, на лужайки, кругом листья, листья. Он шел и повторял одну и ту же фразу: «Листья падают, листья падают на дороги, на крыши домов… А ведь - это стих, – подумал он, – приду, непременно запишу». Не садясь обедать, Ваня прошел в большую избу, вынул из портфеля тетрадь для различных записей, взял чернильницу и стал писать.

Листья падают, листья падают
На дорогу, на крыши домов.

Что дальше, какое продолжение?
Падают, радуют…
Ах, да, вот она, новая строчка:

Желтый лист сердце юное радует,
и дальше, конечно – сильней остальных цветов.

«Четверостишие готово», – сказал он себе.

Листья падают, листья падают
На дорогу, на крыши дворов.
Желтый цвет сердце юное радует,
Сильней остальных цветов.
Всю последующую половину дня четверостишие не выходило у него из головы, он повторял его, искал продолжение, находил и выбрасывал, понравившееся держал в голове:

Он покрыл и сад с огородом,
И лужайку ровным ковром.
Он во всем  разливается медом
И в душе горит желтым огнем.
Журавли улетают, на юг улетают
С грустной песней, песней больной.
И назад уж нескоро стаями
Возвратятся они – весной.
Это время придет, незаметное,
Может быть, в тот серебряный май.
О, мечта моя, – тайна заветная!
О, любовь моя, – северный край!

Ночью Ваня спал тревожно. Стихотворение хотелось продолжить, а ничего не получалось. Летали отрывочные стихотворные фразы:
«Мы и осенью любим цветы», – или «Через все рубежи и преграды, нам с тобою пройти суждено». «Какая-то несуразица, того поля ягоды, – думал он, – пожалуй, надо остановиться на том, что сделано – и это верно».
Проснулся Ваня утром, как всегда за один час до школы. Небольшая разминка-зарядка, умывание у рукомойника, завтрак, приготовленный заботливой мамашей для троих учеников, последние приготовления к школьным занятиям и – в путь-дорожку, на что уходило двадцать-двадцать пять минут хорошей ходьбы. За пять минут Ваня уже садился за парту и, чтобы вспомнить домашний урок, открывал учебник и быстренько прочитывал текст, освежая в памяти заданную учителем тему.
Он открыл учебник истории, и тут пришла в голову вчерашняя фраза стихотворения, которую отбросил, а затем вторая половина четверостишия:

Через все рубежи и преграды
Нам с тобой пройти суждено.
Потому-то так желтому рад я,
Цвету желтому под окном. –

А закончить, пожалуй, надо первой строчкой, –
 
Листья падают, листья падают…

- Стихи пишешь?! – проходя мимо парты Вани громко спросил Володя, видя, что тот что-то писал в тетрадь, загораживая левой рукой текст. – А впрочем, здравствуй! Может, покажешь?
Ваня в растерянности глянул на него, протянул руку и ничего не сказал.
На первой перемене он подошел к Володе и шепнул:
- У меня, кажется, кое-что получилось.
- Покажешь?
- После уроков, когда все уйдут из класса.
После уроков в классе остались трое: Ваня, Игорь и Володя. Ваня читал стихи с выражением и остановился на строчке «О, любовь моя, – северный край!»
- Здорово! – воскликнул Володя. – Это точно. Ты – поэт, Иван.
- Да, что ты, Володя, мне думается, чего-то в этих стихах не хватает.
- Все хорошо. – Тихо сказал Игорь.
- А вот, если еще одно четверостишие добавить, будет ли оно звучать лучше и законченнее? И он прочитал записанные утром перед  уроком четыре строчки:
Через все рубежи и преграды
Нам с тобой пройти суждено.
Потому-то так желтому рад я,
Цвету желтому под окном.

- Ну, это гениально, Иван! – восторгался Володя. – Давай это стихотворение пустим в стенгазету к Октябрю. Оно литераторшу нашу с ног свалит, а ребята будут в изумлении.
- Нет! Я не хочу, не дам! Чтобы надо мной смеялись? У нас, ведь, чем лучше, тем хуже и наоборот.
- А ты для кого сочиняешь? – строго вопросил Володя. – Для себя, для одного себя, что ли? Нам прочитал и закрылся. Хватит, мол, хорошего понемногу. Будешь вариться в своем соку, ничего ты не добьешься. А ты, все же, думается, хочешь стать поэтом, которого бы знал народ, как Маяковского или Есенина.
- Меня, Володя, совесть заедает и потом, что хорошего обо мне скажут? Летает в облаках, листочки считает, как они падают на землю.
- Пусть, кто-нибудь из тех, кто скажет, что ты сочиняешь листочки, сочинит так же, как ты, они не смогут, а ты чувствуешь в этом явлении природы свое переживание, образ большого огня, способный растопить лед, пройти с ним через все преграды. Ты чувствуешь и видишь не как все, а такое дается не каждому, только таланту.
Володя замолчал.
- Ну, так что? – спросил Игорь, улыбаясь, – будешь писать стих свой в стенгазету?
- Стенгазета – первая публикация, – подхватил вопрос Игоря Володя, и сам на него ответил, – писатель пишет для публики, а что он значит вне читателя, только читатели, люди могут оценить поэта. Так что, давай соглашайся поместить стихотворение в стенгазету к празднику Великой Октябрьской Социалистической революции.
- Ладно, уговорили, – спокойно сказал Ваня, закрывая портфель, – пошли по домам.
При выходе из класса Володя еще раз обратился к Ване:
- Правда, Иван, стихи хорошие, за них ты не будешь краснеть. И вот еще что, чуть не забыл, – в районной библиотеке появился Есенин в двух томах; мне мама сказала; иди и спрашивай.
Ваню сообщение Володи привело в явный восторг, и он сразу же решил вместе с ним пойти в библиотеку. В районной библиотеке он не был записан, пришлось оформлять читательскую карточку. Карточку выписали, а томиков не оказалось, книжки были на руках, и библиотекарша сказала, чтобы пришел через неделю.


XIII
Спустя неделю после первого посещения библиотеки Ваня держал в руках два синих томика Есенина, изданных то ли к 60-летию со дня рождения, то ли к 30-летию со дня гибели поэта. В небольшом читальном зальчике он сел за столик и с жадностью начал перелистывать страницы томиков. В первом томе помещен портрет художника Яр-Кравченко и вступительная статья о жизни и творчестве. Он долго всматривался в красивое молодое лицо Есенина  и думал: «Таким должен быть настоящий поэт; наверно, он был кумиром женских сердец.»
Ваня не стал читать вступительное слово, а сразу прочитал первое небольшое стихотворение, датируемое 1910-м годом.

Вот уж вечер, роса
Блестит на крапиве.
Я стою у дороги,
Прислонившись к иве.
От луны свет большой
Прямо на нашу крышу.
«Ах, как это замечательно, какая картина! Это ли о нашей деревне!? Вот он, русский поэт деревни. И за что же его запрещали? Уму непостижимо! – рассуждал  про себя Ваня, – если запрещать и эти стихи вместе с другими, что же останется читателю? Нуль без палочки. Неверно, чтобы такого поэта запирали в темницу. Он ведь все равно выйдет на свет Божий. Вот и вышел».
С чувством собственного достоинства, морально и эстетически удовлетворенным пришел он домой, небрежно бросив в передний угол прихожей избы портфель и вальяжно присев на лавку у оконца. Из большой избы вышла переодеться в рабочую одежду сестра Шура.
- Ты чего уселся? – улыбчиво обратилась она к брату.
- А что, с дороги и посидеть уже нельзя, ходил в районную библиотеку, а это лишний еще целый километр, взял изумительную книгу, вернее, собрание стихотворений в двух томах Сергея Есенина.
- Что за зверь такой, почему не знаю, – сыронизировала Шура, – стихи стихами, а вода из колодца для мытья полов – дело первоочередное. Ты давай-ка, Вань, переодевайся, поешь и с ведрами по воду, благо колодец в двух шагах от дома.
От предложения сестры он не мог отказаться и все старые и свежие мысли вылетели из головы, быстренько привел себя в соответствующее рабочее состояние. Шура мыла полы, как это делали испокон века вымоченной в чистой холодной воде добротной льняной тряпицей, отжатой руками, и, ползая на четвереньках, протирая одну за другой широкие некрашеные давно немытые половицы. Шура глубоко наклонялась с примитивным орудием труда и широкими движениями справа налево, слева направо придавала полу как бы девственную красоту дерева, которое изначально, лет пятьдесят, не претерпело каких либо изменений.
Все повечерье читал Ваня в избе, освеженной руками сестры, потрясающие стихи ранее неизвестного ему поэта. Теперь он знает о нем намного больше других из класса, и, даже, больше Володи, с помощью которого познакомился со стихами Москвы кабацкой. Ваня восхищался поэзией простодушного забияки-паренька, навеянной деревенскими мотивами:

Белая береза
Под моим окном…
Или
Черемуха душистая
С весною расцвела…
Или
Заиграй, сыграй, тальяночка,
малиновы меха…

Он читал и сравнивал с близкими ему местами: вот и береза кудрявая растет наискосок  от окон дома, метрах в десяти-двенадцати, и черемуха душистая белым кипенем покрывает недалекие овражки с серебристо струящимися ручейками;… и тальянка, гармонь деревенская, как она близка сердцу Вани.
Казалось, стихи заполонили все: и просторную голову, и тело с руками и ногами, и, главное, – сердце. От радости встречи с прекрасным русским словом оно билось учащенно и, как ни старался Ваня его успокоить, ничего не получалось. Напрасно он брался за учебники истории и литературы, ни физика, ни, даже, любимая химия не лезли в голову.
Ваня оделся и вышел на улицу. Стояла сухая предвечерняя погода начала октября, когда природа, отбуйствовав, под серым шатром поднебесья переходит как бы в состояние вдохновения. Постояв минуты три у крылечка, полюбовавшись бродящими по заулку курами, гусями и утками, он направился к своему дружку на край деревни. Ваня застал Сергея за чтением какой-то книжки, то ли художественной, то ли учебной.
-  А не сходить ли нам в кино, пока погода позволяет? – с порога обратился он к Сергею. – Чего тут небо-то коптить! Пойдем на семичасовой. Мировое кино, дети до 16 лет не допускаются…
- Не рано ли, среди недели-то? – прошепелявил Сережа, – может, подождем до субботы?
- В субботу это картина уже не пойдет. Только в среду и четверг, –  пояснил Ваня. – Замечательная картина, собирайся, махнем!
Как не хотелось Сереже идти в кино, все же агитация Вани взяла верх и друзья пошли в Константиновский клуб, расположенный, как и много лет назад, в бывшей церкви, которую отчасти подремонтировали и заделали все возможные проходы и дыры в подвальном помещении, через которые они в детстве с местной ребятней пробирались в зрительный зал.
По дороге Ваня не удержался и поделился с Сережей о своем «открытии» замечательного поэта Сергея Есенина, который родился и жил в селе Константинове на Рязанщине.
- Такое же село, как и наше Константиново, только на реке Оке, а наше – на Дубне, – увлеченно рассказывал он.
- А какие стихи?
- «Москва кабацкая», «Стихи хулигана» – это надо читать, он писал в начале двадцатых годов и погиб тридцати лет от роду.
- Почему он погиб?
- Его затравили, он повесился в гостинице.
- Дашь почитать?
- Я взял два томика из районной библиотеки и как только прочитаю, обязательно дам. – Заверил Ваня Сережу.
Тем временем друзья с разговорами незаметно подошли к местному клубу и, поднимаясь по старинной высокой лестнице к входу в помещение культуры, повстречали Ваниных одноклассниц, Милу и Люду, которые не преминули поинтересоваться, мол, в кино или на репетицию идут молодые люди. Ваня моментально вспыхнул лицом, а Сережа, с присущей ему природной наивностью, улыбчиво произнес:
- Мы идем в кино! А вы?
- Мы – тоже! – почти хором ответили девчата.
- А вы, пожалуй, все же на репетицию в оркестре? – добивалась ответа Мила.
- Мы, вернее – я, не играем в оркестре 100 лет, со времен Очакова и покорения Крыма, –  шуткой парировал Ваня.
- Неужели? Что ты говоришь? Так исторично и так сердечно, – с усмешкой вопрошала девушка, вставая на небольшую площадку перед входной дверью и повернувшись к ребятам так, что они оказались лицом к лицу.
- Представьте себе, как будто ничего и не было! – защищался Ваня, и его взгляд повстречался со стоящей напротив молчаливой Людой, а она поворотом головы моментально освободила свое лицо от показавшегося ей презрительного взгляда, произнеся то ли от неожиданности встречи, то ли от глубокого смущения, –  Мила, не домогайся, проход загораживаем.
Они вошли в просторное помещение, где стояло множество людей, ожидающих пропуска в зрительный зал после окончания очередного сеанса. Пока покупали билеты, ребята оказались оторванными от девчат, и Ване захотелось подойти и потолковать с ними, как вдруг к ним подошел спортивного вида худощавый молодой человек и сразу обратился к Люде, у которой, Ваня обратил внимание, миловидные щечки покрылись пунцовым оттенком. Парень что-то говорил, улыбался, явно пытая привлечь их на свою сторону, может быть, какими-нибудь сальными шуточками.
Сережа тоже смотрел на активного парня, затем повернулся к Ване и сказал шутливо:
- Смотри, не закадрил бы он твоих школьниц, а то и погулять не с кем будет.
- Что ж, теперь на них свет клином сошелся.
- Девчата красивые, особенно та, справа, а он хамовит, так и норовит сказать какую-нибудь пакость.
- Ладно, Серега, и на нашей улице будет праздник… – Ваня сделал длинную паузу, после чего с придыханием произнес:
- Да, уж и… была…
- Что была? – не понял Сережа.
- То есть… был праздник-то.
- А-а! – протянул дружок. – Понятно.
И в это время сильно прозвенел электрический звонок; пожилая женщина открыла дверь зрительного зала, и люди потянулись занимать поудобнее места. Друзья сели в конце зала, чтобы по окончании фильма побыстрее выйти из помещения на улицу и топать по проселочной дорожке домой.

.   .   .
В школе, на переменах, все, кто смотрел фильм, только и обсуждали замечательные эпизоды итальянской картины. Володя не видел фильма и сокрушался, что не посмотрел выдающееся произведение неореализма. Он старался избегать разговоров о кино и на полном серьезе занялся подготовкой к выпуску стенной газеты.
- Как ты думаешь, поэт, – подошел он в перерыве между уроками к Ване, – сделаем мы к Октябрьской газету или нет?
- Думаю, – можно сделать, если будут участвовать и другие ребята, ну, скажем, Валера, Люда, Игорь…и вся школьная редколлегия.
- Не забудь, за тобой стихотворение, которое ты читал не так давно.
Стенная газета «За учебу»  вышла накануне Великого Октября и была достойно принята педагогическим советом. Стихотворение же Вани, как он и думал, не только привлекло внимание учеников, но и некоторых учителей, особенно, – учителя литературы в седьмом классе Петра Ивановича Стулова, фронтовика, стихи которого появлялись на страницах районной газеты «Заря».
Однажды, увидев Ваню на перемене, учитель подошел к нему и попросил его отойти в сторонку, тот оказался в недоумении, а Петр Иванович, по-отечески положив руку на плечо паренька, сказал:
- Вы написали неплохие стихи, и это делает вам честь.
- А я…, я-я…, – заикаясь, промямлил он на похвалу учителя, не зная, что сказать в ответ, и только произнес, – я думал его не пускать в газету, оно далеко от настоящей поэзии.
- От настоящей поэзии?! – восхитился учитель. – Как вы понимаете, Иван, настоящую поэзию?
- Ну, как Есенин или Пушкин… – сказал и машинально остановился, зная, что о первом говорить еще рано.
- Есенин на первом месте, – улыбаясь, заметил Петр Иванович, – откуда он вам известен?
- Я читал книжку 1924 года «Москва кабацкая», только не скажу, кто мне ее давал, – ответил Ваня.
- Ну, что ж, пусть будет тайна. Только Сергея Есенина следует читать правильно, соотносительно к тому времени, в котором он жил и писал. – Учитель сделал паузу и затем продолжал, да – поэт завораживает молодежь своей непосредственностью, да он и сам был до конца жизни молодым, и эта энергетика не может не находить себе подобного, и она находит, вливаясь в сердца почти каждого, кто прикасается к этой поэзии. Но начинающим поэтам нельзя копировать Есенина, подражать, наверное, можно, но не всегда. Желаю вам, Иван, на этом пути успехов и не сбиться в сторону хулиганства, настоящая поэзия та, которая от сердца и от души.
- О чем это так усердно тебя вразумлял Петр Иванович? – не успел Ваня подойти к ребятам, поинтересовался вездесущий Володя.
- Да, так, ничего особенного, сказал, что стихи в газете понравились и что писать их надо сердцем и душой и потому копировать Есенина не надо, можно подражать, но умеючи.
- А ты ему сказал и про Есенина?
- Что из этого? Он уже не запрещен, если издали двухтомник, и в библиотеке можно его взять.
На уроке литературы учительница тоже заметила Ванины стихи и с некоторой иронией сказала, что, мол, и у нас появился свой Пушкин. В коридоре, где висела стенная газета, постоянно толпились ребята, что-то обсуждая, и Ване казалось, что в этом виновны его стихи, а вскоре по школе за ним закрепилась кличка – «поэт». Жить с такой кличкой было бы не трудно, и, может быть, даже приятно, если бы, думал он, не ответственность перед теми, кто ее придумал, и действительно называют его этим новым параллельно с настоящим именем. Ваня думал о том, оправдает ли он то имя, которым его назвали, когда потребуется срочная необходимость в поэтическом жанре о чем-либо сказать. А это бывает часто: то праздники, то дни рождения, то – то, то – се, то…все та же газета – без поэзии никак нельзя. Вот и обрек он себя на постоянную головную боль. Ему же думалось, и в этом он был убежден, что по заказу на какую-то тему он не сможет сочинять, а раз не сможет, то надо писать – пропал поэт – источник счастья.
Но более всего Ваня переживал о том, что на самом деле думают о нем его любовь – Люда и ее подружка Мила. Что-то его волновало, и он, кажется, понимал, что Люда, эта голая отличница, не сказала своего слова, а поддавшись общему мнению класса, сказала, как и все. Все эти и другие волнения перестали находить на чувствительное сердце юноши, как только его голову заняли другие, не менее важные события.
Наташа прислала письмо из города.
Почтальон вместе с газетой вручил письмо сестре под честное слово, что она не будет его читать.
- Пляши, мой дорогой братец! – размахивала конвертом Шура. – Тебе письмо, небось, той девахи письмишко-то; пляши! – настаивала она, – давай, давай!
Ваня пару раз топнул ногой, подбежал к ней и выхватил письмо из рук сестры. Он вышел в сени, вскрыл конверт и начал читать. Наташа звала его в город, так как очень соскучилась и вспоминала вечера, проведенные в деревне.
Что делать, как ответить ей? Он не знал и все же написал ответное письмо, в котором говорил, что тоже хотел бы ее видеть, только вот некоторые обстоятельства мешали поехать в город. Во-первых, в выходной день были соревнования по шахматам, потом несколько дней отменялись рейсы автобусов из-за ремонта дороги. Надежда на поездку с машиной на колхозный рынок, если его возьмут трястись в кузове. Тогда, на всякий случай, приходи, там и встретимся» –  писал Ваня.


XIV
В рыночный день (а это был обычно выходной), когда деревенские заказывали грузовик для поездки с продуктами в город, к счастью пустили рейсовый автобус – коробочку на полтора десятка человек. Ваня, договорившись с матерью, поехал автобусом, чтобы на рынке встретиться и помочь ей перенести к прилавку тяжелые мешки с картошкой.
Весь путь до города думал он, придет ли Наташа на рынок, и где они смогут встретиться, и как потом объяснить мамаше его отношения с девушкой.
Наташа пришла на рынок одетой в спортивный костюм и показалась Ване очень привлекательной и более утонченной, чем там, в деревне на посиделках. Она увидела его сразу, а он смутился и долго не мог решиться подойти к ней. Девушка подошла первой.
- Добрый день! – приветствовала она занятого не свойственным ей делом паренька. Улыбкой светилось ее открытое лицо, отчего Ваня почти растерялся и ответил несвязно дребезжащим голосом:
- Зд-дравствуй, Наташа!
- Как ты доехал, Иван, и можно ли тебя отнять от твоих благородных дел?
- Доехал в автобусе, наконец, открыли дорогу, – оглядываясь на стоящих рядом деревенских мужиков и баб, повеселевши, ответил он. – А на счет прогулки в город, надо поставить в известность мамашу, она пошла оформлять торговое место. Ты меня подожди в стороне у прилавка, ну, вот где-то там… –  Ваня показал на пивной ларек, –  и я быстренько вернусь.
Ваня не заставил себя долго ждать, он прибежал к намеченному месту в веселом настроении и сходу спросил:
- Куда пойдем? В кино, в парк или погуляем по городу?
- Какой ты быстрый. Ан, и не так! Я пришла на рынок, чтобы купить продукты. Мама моя поехала к сестре, она болеет, и вернется только поздно вечером, а мне поручила сделать покупки и приготовить обед, накормить себя, а теперь вот – и тебя. – Обрисовала ситуацию Наташа. – Теперь ты никуда не денешься, поедешь ко мне, и мы вместе проведем время.
Наташа купила все, о чем просила мама и, более того, – в винном ларьке бутылочку вина. Сумка отяжелела, и Ваня взял ее в свои руки.
Девушка жила вдвоем с мамой в коммунальной квартире двухэтажного дома довоенной постройки, в которой по соседству проживали еще две семьи. В светлой комнате, обставленной простенькой мебелью, было чисто, и пахло женскими духами.
- Мы с мамой живем вдвоем, – начала рассказ Наташа, – она работает начальником смены, или, проще сказать, мастером в текстильном цехе, а я учусь… – она сделала паузу и продолжила, – буду тоже мастером, а потом и, может быть, начальником каким-нибудь, если пойду в институт.
- А что же отец? – спросил Ваня.
- Папа попал в аварию, и его больше нет. – С печалью в голосе  произнесла Наташа. – Не будем об этом, давай праздновать. У нас ведь праздник сегодня? Правда, Иван! Я так его ждала, этот праздник. По этому поводу надо приготовить обед. И она быстро собралась и пошла на кухню.
Не слишком изысканный, но вполне удовлетворяющий молодые вкусы обед, благодаря проворным действиям девушки, появился на круглом столе, примыкающем к левому углу от большого трехстворчатого окна. Пока Наташа суетилась на кухне, Ваня обзорно осмотрел просторную комнату, в которой кроме круглого стола был застекленный шкаф-комод с посудой и небольшим количеством книг на нижней полке, раздвижной диван, раскладное мягкое кресло и несколько стульев вокруг стола.
- Ну, а теперь милости прошу за стол, – распорядилась довольная хозяйка. – Ты, наверное, проголодался?
- Я что-то не замечаю голода в твоем присутствии, да и, как говорят, воздухом сыт не будешь. Что ж, будем трапезничать. – и Ваня придвинул поудобнее свой стул к столу.
- В праздник полагается выпить вина, – подавая парню бутылку, купленную на рынке, сказала девушка, – надо ее открыть, сделай милость.
Полусладкое болгарское вино приятно вскружило головы юным созданиям, и они стали увереннее в словах, наперебой открывая свои чувства к повседневным событиям. Они говорили о кино, о книгах, о друзьях, обо всем, о чем можно было говорить в их беспечно-блаженном возрасте.
Наташа, казалось, была в экстазе, и это ее состояние передавалось Ване. Он придвинул свой стул к девушке и обнял ее за плечи. Она резко повернула голову в его сторону, и ее губы коснулись губ юноши. Произошел мгновенный контакт, их губы слились в горячий поцелуй.
- Я не могу, – трепетно и почти истерично говорила она, – не могу, не могу терпеть, будем, как дети. – И, вырвавшись из объятий паренька, подбежала к дивану, поманила его к себе. Ваня не мог справиться с собой, так велико было желание соединиться в единое целое, быть собой и не собой, отдаться ей, желанной и красивой. И он ей отдался, еще не сознавая, что ждет их впереди, думая только о сиюминутном счастье.
Остывая от любовного экстаза, Ваня попытался заговорить о том, что будет от подобных встреч, но Наташа остановила его:
- Не беспокойся о будущем, ничего не будет, Иван, живи настоящим, а будущее оставь в покое.
Она вышла его проводить из дома, когда он собрался ехать в свою деревню. Они проходили мимо кучки молодых ребят, собравшихся во дворе двух домов, и Ваня заметил, как один парень, видно старше других возрастом, с надрывом и громко произнес:
- Вот это да-а!
и  все подхватили: - Да-а-а!
Наташа вдруг повернулась к Ване лицом и сказала, что ей нужно вернуться домой, должна позвонить мама.
- Иди, – спокойно ответил он, – я доберусь сам, не маленький. – И он пошел к автобусной остановке. В это время кто-то шлепнул его по плечу, он обернулся и увидел того парня, который ехидно отозвался в их сторону с Наташей.
- Тебе что надо? – взволнованно спросил Ваня.
- А ничего. Ты, что. Очередной хахаль этой девицы? – грубо вопросил парень.
- Не хахаль, мы просто дружим.
- Между девахами и парнями дружбы не бывает, бывают любовные шашни. Мы тебя впервые видим, и это дает нам право отпустить тебя спокойно восвояси, а, если еще увидим с ней, пеняй на себя.
В ту же минуту появились и кучковатые ребята, довольные и нахалистые, готовые на все ради своего вожака.
Всю обратную дорогу и придя домой, Ваня думал о Наташе и тех ребятах, что так нахально испортили хорошее настроение. Казалось, у него уже не было сомнения в том, что девушка, которая ему нравится, не та, за кого она себя выдает; трудно поверить, что все ее обольщения – чистый фарс, испорченность, выступающая в форме страсти, желания красивого наслаждения и только. Может, это и оправдано в ее возрасте? Да, и какой возраст оправдывает стремление к душевным переживаниям любовных наслаждений? Нет, это, пожалуй, уже привычка, невозможность по-другому жить, – постоянные копания в себе и смена мальчиков. И вот он – один из тех, кто попался в ее сети. И может ли он выжить? Пожалуй, нет. Ведь он не знал о ней ничего до того, как они познакомились, и потому он без сомнения принял ее предложение, и желания их были обоюдно страстными. Вероятно, рассуждал Ваня, тот нахальный парень и сделал ее такой, какая она досталась ему, но она не хочет с тем парнем встречаться, если решила встречаться с другим. Вот задача. И ее нужно решать. Надо сказать Наташе о событии на автобусной остановке, об угрозе дворового парня прекратить с ней встречи, в противном случае будет нехорошо. Он не считал ее распутной девицей и написал ей письмо, в котором рассказал о случае, происшедшем после их встречи и о том, что он думает о продолжении, или не продолжении, их отношений.
Ваня с нетерпением ждал от Наташи ответа, а его все не было: прошла неделя, и наступила вторая после их городской встречи, и только в начале третьей недели ему пришло письмо с припиской на конверте: «лично в руки». Наступила зима и в приделке, где он часто уединялся от вездесущих сестриц, было холодно. Но Ваня, потеплее одевшись, закрылся и читал письмо, полученное из рук в руки от почтальона.
Наташа писала, что она очень переживала по случаю происшедшего с ним и не хотела бы порывать сложившихся связей и, что она готова встречаться либо в кино, либо на улице, либо, если имеется возможность, в деревне.
Ваня понимал, что в город не наездишься, и городские встречи в кино ли, на улице ли могут быть не часто, а в деревне ей некуда податься и возможно – только летом.
Они стали переписываться, но эта переписка была непродолжительной: Ване надоели одни и те же слова восхищения и утешения, а Наташа, по-видимому, поняла, что из этой его «деревенщины» хорошего нечего ждать и на последнее письмо Вани, где он сказал об однокласснице, Наташа ответила почти решительно, что, мол, насильно мил не будешь, и посоветовала ему найти подход к любимой девушке.
Ваня серьезно переживал размолвку с Наташей, которая ему подарила, именно подарила, свою мимолетную и такую дорогую для него любовь, отчего он стал взрослее и, главное, – увереннее в своих чувствах и поступках. Душевная травма, хотя и мимолетная, давила, казалось бы, своей безысходностью, становилось дурно и пасмурно, как будто что-то ушло навсегда, в вечность. И юноша понимал, какой переворот произвела в нем та девушка, который, может быть, сравним в самой жизнью.


XV
Зима в декабре холодна и пасмурна, однообразна и пуста. И среди той пустоты, коротких дней и длинных непомерно темных вечеров и ночей стоит деревня в два десятка дворов, одетая в снежную шубу, невинная и глухая, до поры безжизненная, словно сухое дерево, и порой неуемная, как горячее пламя костра. В этой деревне издавна живут люди. Старики помнят свои времена, для них они отошли в лету; зрелые – работают в поле, их жизнь размеренна с утра и до вечера; молодежь знает себе цену и думает о лучшей доле, какую обещают властители. И все живут одним настоящим днем, в котором надо есть, пить и отправлять естественные надобности.
Ваня, как и многие его сверстники, об этом не задумывался и жил своей жизнью, данной ему свыше. Он стал менее разговорчив, более задумчив и малоприветлив. Школа на него влияла положительно: он там имел друзей, находил утешение в общении с ними. Да и деревенская жизнь не так уж и однообразна. Иногда выглянет солнышко и на ее улицу, и тогда – праздник, а праздник в Чиркове – всегда веселье. Декабрь радует праздник во имя Николы Чудотворца, Никола зимний, – говорят старики и пожилые люди. Этот праздник накануне Нового года известен еще в народе крепкими первыми морозами. В Никольские морозы трещат по ночам стены изб, а собаки лают на луну. Девчата открывают на три дня посиделки в избе деда Алексея, деревня оживает, и молодежь себя чувствует не потерянной, бодрой и готовой к различным трудностям и неустройствам.
Ваня на посиделки не ходил и читал журнал «Знание-сила», который он попросил на дом из школьной библиотечки. Сестры, особенно Галина, бывшая одной из заводил девичьих компаний, приходили с гулянья поздно и долго разговаривали с бабкой, делясь с ней впечатлениями от прошедших посиделок. Иногда бабка брала колоду карт и раскладывала их тут же по просьбе сестер погадать на какого-нибудь парня. Та процедура завершалась за полночь, и Ваня, устроившись на печи, не мог заснуть, слыша их отдельные обрывки произносимых полушепотом фраз. Его волновало и некоторое одиночество, наступившее после призыва в армию Виктора, без баяна которого праздник не имел того успеха, какой бывал в недалеком прошлом. Мысли его путались между школой и улицей, которая все больше влияла на него и овладевала им, но он старался не поддаваться.
Утром, собираясь в школу, он вспомнил, что Володя просил его написать стишок по теме в новогоднюю газету. Ваня не любил писать по заказу, долго размышлял, ничего хорошего не давалось, и по дороге в школу повторял про себя: Новый год и Рождество – во всем мире торжество, а когда собрались обсуждать план и тематику стенгазеты, Володя спросил Ваню, сделал ли он новогоднее стихотворение, на что тот ответил, что получилось лишь начало, но пройдет ли оно в таком виде (?).
- Ты знаешь, – сказал Володя, – это надо показать Владимиру Николаевичу, я пойду в учительскую и приглашу его, мы не можем давать отсебятину без классного руководителя.
- Ну, начинай свое творение, – попросил Владимир Николаевич.
Ваня начал читать и после первых строчек учитель остановил стихотворца.
- Почему ты говоришь о Рождестве и связываешь его с Новым годом? Что это такое, какое Рождество? Это неприемлемо. Откуда ты взял Рождество? – возмутился Владимир Николаевич.
- Потому что Новый год, – оправдывался Ваня, – начинается в новом исчислении от Рождества Христова. Все исторические даты по старому стилю пишут – ст. ст. и соотносят с эН. Э. или эР. Ха.
- Откуда это у тебя? – перебил ученика учитель.
- Я читал кое-где… – уклончиво ответил Ваня.
- Где же ты это читал?
- Ну, скажем, в журнале «Знание-сила».
- Ну, хорошо, просветил, – с иронией произнес Владимир Николаевич, – а то ведь мы не знали; только так писать не надо. Мы не знаем твоего Христа, и тебе не советую знать.
Учитель ушел, и ребята остались в недоумении. Ваня раздраженно походил между партами и неожиданно для всех выкрикнул:
- Если хорошее не принимается, надо довольствоваться посредственным: Новый год, Новый год, он зимою настает, – этот стих теперь пройдет! Можно и продолжить, отчего же нет! Он зимою настает… –  Ваня сделал паузу и затем выпалил: для больших и маленьких, молодых и стареньких; для лисиц и белочек и красивых девочек… и тэ дэ, и тэ пэ – вот и все, что я могу придумать.
- Что ж, начало неплохое, – отозвался Игорь, – только надо бы чем-то вкусным насытить.
- Ишь ты, какой! – не вытерпел Володя. – Ваня еще подумает и что-нибудь выдаст.
… И он подумал и без всякого словоблудья, в веселеньком духе написал новогодний стишок, который закончил так:

А у Дедушки Мороза
На щеках две алых розы,
У него в мешке подарки,
Будет день большой и жаркий.

- Вот тебе, Игорек, и вкусное завершение. – Сказал Ваня.
Стишки получились, по общему решению редколлегии, «не очень-то», по-детски наивными, короче, они не понравились, и Ваня отказался сделать еще что-то такое, чтобы «попасть в точку». Газету выпустили без стихов, и на том все согласились, а Ваня, разочарованный, ушел в себя. «Какой я рифмоплет, – думал он, – тому надо учиться, а у кого? Нет, это дело не по мне».
Прошла зима со святками и масленицей-вертушкой, и юноша забыл почти про все сочинительские неудачи. Наступала весна, и она всколыхнула молодую кровь, разлитые душевные чувства. Стало припекать яркое солнце, запели синички и свиристели, появились грачи, светлые, как слеза, капели проделали бороздку под окнами дома, – все оживает и радует глаз.
Солнечным теплым днем Ваня шел из школы в пальто нараспашку, ветерок обдувал лицо и шею, было легко и радостно, прохожие улыбались ему, и он улыбался им. И вдруг осенила далекая и близкая мысль, оформившаяся в стихотворную фразу:
«Тепло, повеяло весною».
Он шел, обходя проталины и лужицы, а на старых ветлах копошились грачи, стояли березы, словно свечи, туман застилал лесную даль. И над всем этим простором и над ним висел огромный купол небосвода. Стихи сложились незаметно для самого себя:

Тепло, повеяло весною.
Расселись на ветлах грачи.
И на дорогах чередою
     Расплылись лужицы-ручьи.

Он читал, повторяя, четверостишие, будто бы спустившееся ему с небес, до самого дома, а, придя в избу, наспех раздевшись, сел в большой комнате и предался нахлынувшим чувствам.

Иду в пальто я нараспашку,
– писал он в столбец,      Идти легко, приятен день.
И темно-серую фуражку
Небрежно сдвинул набекрень.
.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
А вдалеке, где синь лесную
Окутал розовый туман,
упал в расщелину косую
Небес огромный сарафан

Третье четверостишие не получалось, и он сделал пропуск, в надежде вернуться к нему после четвертого, которое, по его мнению, должно быть завершающим. То была небольшая, но яркая, победа, которой Ваня похвалялся на другой же день Володе.
- Ты почти убил меня, ну это же совершенство! – восхищался Володя. – В тебе непременно что-то есть от Есенина.
Володя, прочитав двухтомник, долго был под впечатлением есенинской поэзии и, когда по школьной программе изучали творчество Маяковского, он всегда выступал в защиту опального поэта, который своей лирикой покорил чувства не одного поколения читателей в нашей стране. В учебном сочинении по патриотической тематике Маяковского Володя в противовес поэту «прозаседавшихся» назвал Сергея Есенина истинным патриотом России, ибо его стихи понятны широким массам людей, особенно молодежи, они затрагивают самые высокие чувства, способные к самопожертвованию ради общечеловеческого.
Сочинение Володи произвело настоящий фурор в классе, когда его читали вслух по требованию учительницы литературы и русского языка. Подавляющее большинство класса совершенно не знало о таком поэте, и лишь Ваня выступил в защиту убеждений Володи, но его, стоявшая на своем учительница, резко посадила на место.
- Что вы знаете, молодой человек, – заявила раздраженно она, – о поэте, который воспевал старую Русь, отсталую деревенскую жизнь с пьяными мужиками.
- Вот и не так, он говорил: «Обетонить Россию надо, ожелезить в один присест».
- Бред сивой кобылы! – оборвала его учительница, – он был мелкобуржуазный прихвостень, плясал под дудку Троцкого.
Ваня не знал, что на это ответить и промолчал, опустив голову вниз. После урока, на перемене, отдельные ребята подошли к Володе с Ваней и расспрашивали у них, кто это, мол, такой поэт и почему к нему отрицательное отношение. Володя сказал, что Есенин замечательный поэт, пройдет время, и его будут изучать в школе, из всех известных поэтов двадцатого века он ближе всех, потому что понятнее.
За выходку против общественного мнения в литературе в защиту мелкобуржуазного поэта Есенина и неприемлемое отношение к поэзии Маяковского Володя получил за сочинение твердую двойку, а годовую оценку ему снизили с отличной до тройки. Ване тоже не повезло, ему поставили четыре, хотя мог бы претендовать на пятерку.
Литературе в школе уделялось большое внимание, этот предмет считался чуть ли не основным. Ваня любил литературу и, записавшись в районную библиотеку, много читал. Русскую классическую литературу старался читать в собраниях сочинений. Так он читал И.С. Тургенева, Н.В. Гоголя, А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова. За летний период решил прочитать А.М. Горького в 30-ти томах. Но спокойному и продуктивному чтению всегда мешали различные хозяйственные дела и делишки то в огороде, то на сенокосе, то в походах с отцом по охотничьим местам. И все же он каждое свободное время уединялся в террасе с любимой книгой. Мать иногда говорила, опасаясь за его здоровье, что много читать – это вредно, можно зачитаться и сойти с ума, а он отвечал, что все брехня, не надо беспокоиться.
Ваня зачитывался непрограммными повестями и романами великого русского писателя: «Жизнь Матвея Кожемякина», «Городок Окуров», «Варенька Олесова»… Особенно его увлекала повесть о Вареньке Олесовой, которую он ставил выше лирических повестей Тургенева, таких, как «Ася» и «Первая любовь».


XVI
В деревне существовал негласный обычай, ограничивающий парням и девчатам входить в любовные отношения, со своими, деревенскими «гулять», в противном случае женихающимся обеспечены бабьи сплетни и кривотолки у колодца, и потому деревенских парней заставляло искать утешение на стороне, в соседних и дальних поселениях, а девчат влекло к приходящим из других деревень.
Входили  в обиход поездки на велосипедах по деревням на вечерние гулянья в престольные праздники, а там, где работали избы-читальни или клубы и в будни, – на танцы под гармошку, баян или под радиолу. К инодеревенским ребятам местная молодежь частенько относилась превратно, а в отдельных случаях и враждебно, отчего бывали стычки, доходившие до кровавых драк, в которых случались и поножовщины.
Ване отец не разрешал брать велосипед в ночное время, и он таким образом лишался острых ощущений, к тому же подобные встряски были ему противны, да и мамашу он старался не волновать, и в свободное время летом ходил в Константиновский дом  культуры в кино, после чего оставался на танцы, хотя танцевать по большей части стеснялся и оставался наблюдателем вечерних танцевальных развлечений. На танцы ходила молодежь от тридцати до пятнадцатилетнего возраста. Пацаны то и дело шмыгали из танцевального зала на улицу и с улицы – в зал, скрипучая дверь которого постоянно «пела» на разные голоса.
В полночь, возвращаясь домой, Ваня иногда напевал кое-какие мелодии, современные и народные песни, и красивый окрас его голоса разливался на широком пространстве между близлежащими деревнями. Иногда его украдывала какая-нибудь девушка из родной деревни, и тогда теплая летняя ночь проходила на крылечке дома или скамеечке у старой ветлы, что у дальнего пруда на краю деревни. Он старался не ходить к той скамеечке, которая напоминала ему каждый раз о Наташе, изменившей во многом его душевный настрой по отношению к девушкам.
Местные девчата не привлекали внимание Вани. Оставаясь вечерами наедине, он не то, чтобы поцеловать девушку, стеснялся даже обнять ее за талию, потому что она поделится впечатлениями о нем с подругами, а те понесут дальше , и деревенское радио разнесет, что было и не было по домам и избам.
Однажды, на массовом гулянье в честь дня молодежи в Шеметовском старом парке среди столетних лип, полукругом окаймляющих огромную зеленую лужайку с сохранившимся еще зданием барского дома, Ваня встретил девушку, которая ему приглянулась своей открытостью и необыкновенной внешностью. На ней была светлая кофточка, юбочка, оголяющая колени, стройные ножки, обутые в элегантные туфельки, а стрижка на голове, что сразу бросалось в глаза, изумительно подчеркивала красивые и правильные черты ее лица.
Сережа сказал:
- Ты посмотри, как она смотрит на тебя.
- Отчего же на меня, – парировал Ваня, – она смотрит на нас с тобой и думает, какие же еще есть увальни.
Набравшись смелости, ребята подошли к девушке, представились, и она, кокетливо улыбнувшись, назвалась Надей.
Девушка не заставила ребят думать о том, кто она и откуда. Оказалось, что она живет недалеко от их деревни, учится после семилетки в химическом техникуме в городе.
Сережа, зная свою обескураженность по отношению к незнакомым девушкам, постепенно начал отстраняться от увлеченной пары, нашедшей общий язык, а когда увидел знакомого паренька, и совсем удалился, чтобы не мешать их активному общению.
Вместе они провели целый день. Смотрели выступления городских артистов, художественную самодеятельность, песни и пляски, участвовали в различных массовых играх, гуляли по саду. Во второй половине дня, к вечеру, когда гуляние подходило к завершению, автобусы и открытые грузовики стали подбирать молодежь, чтобы отвезти до районного центра. Ваня с девушкой протиснулись в туго набитый автобус и, не доехав до села, сошли и пешком пошли через поле к деревне. Дом, где жила Надя, стоял на краю, и она просила Ваню не показываться на глаза родителей и сельчан. Они скромно попрощались и договорились встретиться на вечернем  сеансе кино.
Новое знакомство всколыхнуло в Ване прилив некой одухотворенности, переходящей в страстное желание обладать тем милым. Симпатичным и до конца еще непонятным существом. Внешне замечательно сложенная, девушка отвечала его запросам и не могла не волновать внутренний мир юноши. В мыслях она была постоянно рядом, и Ваня с нетерпением ждал следующей встречи.
Назначенная встреча в кино продолжилась проводами девушки в деревню. У дома неожиданно появилась мама Нади и поинтересовалась провожатым.
- Чей будешь, молодой человек? – спросила женщина, – в наших краях что-то таких нет.
Ваня ответил, кто он и откуда, тогда та сказала, что знает родителей Вани и предложила не болтаться по улице, а перейти под крышу в террасу, потому что собирался дождь.
- У тебя, видно, мама не строгая, – поинтересовался Ваня.
- Может, и не строгая, зато отец… – она сделала паузу и соткровенничала,  – не дай Бог ему на глаза показаться.
- А что будет?
- Он блюдет меня, как собака кошку, спит и видит, чтобы я ни с кем не гуляла.
- Значит, если он меня увидит, то погонит, как злого пса.
- Да нет, что ты, – улыбнулась Надя, – просто он меня потом измучает выпытыванием, почему я гуляю с незнакомым парнем, но мама ему, пожалуй, скажет о том, кто ты.
Мама не только рассказала отцу Нади о «молодом человеке» и о том, он сын его давнего приятеля Алексея, а при встрече в магазине поведала еще и Ваниному отцу, который, будучи под хмельком, в присутствии бабы Степаниды заявил:
- Дочка-то у Константина красивая, и вот, глядишь ты, наш-то Иван не дурак, нашел подход и к этой. Пусть гуляет, лишь бы не загуливался. А то не потерять бы помощника.
И в вечеру, когда собралось почти все семейство, отец на полном серьезе объявил:
- Завтра. Иван, идем в пойму Дубны-реки на покос, в наших местах косить на корову не дают, а там, на лесных опушках, травы сильные и, пока стоит ведро, надо украсть денька два-три.
.   .   .
На облюбованное отцом место покоса плыли на лодке и через часа полтора сошли на берег, поросший густой с разноцветьем травой. Лодку привязали веревкой к одиноко стоявшей осине, а сами стали устраивать небольшую палатку. Днем ловили рыбу, косили вечером, когда пала на землю роса. Отец шел впереди, и Ваня старался за ним успевать. Он никогда не косил с таким удовольствием и легкостью, как здесь. Высокая трава, чуть ли не в пояс, из-под косы ложилась пластом в длинный прямой вал, от которого сизым дымком поднимался легкий парок. Было свежо, и дышалось с наслаждением полной грудью. Голова, кажется, отключена от разных дум – вот оно тихое мирное счастье. Вокруг никого, только темный лес да синее небо. Ан, нет! Там далеко где-то живут люди, они поют и пляшут, дружат и влюбляются, ругаются и воюют, они не знают меры и потому всегда наказуемы, а им надо бы остановиться и посмотреть на свои дела, насколько они отвечают их вкусам и чаяниям, и насколько они убивают в людях человеков. «Вот он, я – центр пуп мира, – вкралась придирчивая мыслишка, – и ничего мне не надо, кроме малой толики жизни, которую, как и все человеки, я люблю».
Мало-помалу солнце зашло за темную стену леса, темнело. Отец загреб рукой небольшой пучок сырой травы, вытер им жало косы и сказал:
- Кончай, Иван, пошли ужинать и отдыхать.
На костре разогрели сваренную в котелке ушицу, поставили на огонь видавший виды закопченный на охотничьих привалах чайник с речной водой.
Пока отец суетился с ужином, Ваня, раздевшись до нага, плюхнулся в теплые струи вечерней реки и, проплыв от берега к берегу, вышел на сушу, наспех кое-как обтеревшись своей рубашкой.
Они сидели на толстом сухом комле сваленного ветром отжившего дерева. Чай, заваренный непосредственно в кипящей воде чайника, разносил ободряющий аромат.
- Люблю чай, сваренный на речной воде, – признавался отец, – речная вода мягкая, и потому чайный лист отдает ей себя полностью, без остатка; вот посмотри, как он раскрылся, в настоящий листок, только темный. – И он поднес к глазам Вани чайник.
В палатке было прохладно, Ваня грелся у костерка, накинув на себя брезентовый плащ. Спать не хотелось. Где-то кричала выпь, и крик ее только усиливал тягучее бдение. Прохладная ночь второй половины июня коротка. Не успел отойти закат, как зарделся восток, и робкие лучи солнца пробились сквозь пелену лесной чащи. Стоял мягкий туман, и роса засверкала крупными каплями на нетронутых травах.
Они косили пока, солнце не поднялось над высокими вершинами берез, припекая спины и слепя глаза. Завершив косьбу, отец начал разбивать косьем  свежескошенные валки, Ваня последовал его примеру. Большая поляна, не менее двадцати соток, полностью была завалена скошенной травой.
Ваня по совету отца лег отдохнуть в палатке, которая под лучами солнца нагрелась до высокой температуры, и он не выдержал, выбрался наружу, расстелил плащ и незаметно для себя уснул, вдыхая аромат скошенных трав. Он спал не долго, когда услышал голос отца, приплывшего в лодке с ночным уловом на жерлиц. В лодке трепыхались десятка полтора средней величины рыбешек. Он побросал их  в садок, легкую сетку с мелкими ячейками, и опустил ее в воду, закрепив воткнутым в берег колышком.
- Надо, Иван, – привязывая лодку веревкой, молвил отец, – пока стоит жара, перевернуть и поворошить траву, она быстренько на солнце просохнет, а к вечеру сложим копенки и поплывем домой.
Спустя два дня отец с сыном снова приплыли на место покоса. Отец осматривал заводи и утиные выводки, а Ваня разбрасывал копны для окончательной просушки сена. Отец подошел к обеду, тронул руками сено и сказал:
- Будем ставить стожок.
Из накошенной сухой травы получился не стожок. А довольно приличный, если не сказать большой, стог, который Ваня метал впервые, забравшись на основание, топча ногами душистое сено и принимая новые порции от отца. Получился круглый аккуратный конус, который обложили с четырех сторон срубленными ольховыми жердями.
-Ну, вот и будет корове корм, а нам молоко. – Завершил добрым словом рабочий день отец.
.   .   .
Во все время разлуки с Надей Ваня постоянно о ней вспоминал, а когда разделался с неотложными делами, пошел в кино с полным желанием увидеть там и его девушку. Он проглядел все глаза, но Нади не увидел, не увидел он ее и в следующий приход. Юноша был в отчаянии и решил пойти к ней в деревню. Он встретил ее загорающей на лужайке недалеко от дома.
- Как ты здесь очутился? – удивилась девушка, вставая с постеленного коврика.
- Проходил я мимо, сердцу все равно, – стихами любимого поэта отвечал Ваня, – просто захотелось заглянуть в окно.
- И заглянул?
- А ты где пропадала? – вопросом ответил юноша. – Я надеялся встретить тебя в кино или на танцах, но безуспешно и вот, гуляя по окрестным местам, нашел сокровище.
- И хорошо! – обрадовалась Надя. – Пойдем, погуляем в поле, к лесочку, замечательный день, я так рада…
Она встала, одела легкое платье-халатик и, застегивая пуговицы, улыбаясь, заявила:
- Я готова хоть на край света.
Они шли широким раздольем, зеленым лугом, мимо поля цветущей гречихи к небольшой речушке, журчащей в неглубоком овражке,
- Так где же ты был почти две недели? – спросила она уже по дороге.
- Десять дней, – уточнил он, – я косил траву с отцом в лесной пойме Дубны, а затем ходил несколько раз в кино и на танцы, чтобы тебя увидеть, но, увы!.. Нашел только сегодня.
- Какой молодец! – Ты что, умеешь косить ручной косой?
- Какая в том трудность? Я уже года два, как владею этим искусством, – похвалился он, – ничего сложного, была бы сила, ума не надо.
- Ай, какая ягодка! – вдруг воскликнула Надя, – земляника поспевает.
Отлогий берег овражка, куда они подошли, поросший шелковистой травкой, сплошь был усеян земляничным цветом, среди которого проглядывали красные ягодки.
Она наклонилась, чтобы сорвать земляничку, и Ваня залюбовался ранее неизвестными формами ее спортивно сложенной фигурки и почему-то вспомнил Наташу.
- Смотри, смотри, здесь много спелых! – восхищалась она, собирая в ладонь полукрасные и красные ягоды, и, подойдя к нему, предложила попробовать. Он взял ягодку, поднес к губам и носом ощутил неземной аромат природного дара. Глаза их встретились, и Ване захотелось ее обнять, поцеловать в губы и забыть обо всем на свете. Когда же он попытался ее обнять и притянуть  к себе, она выставила резко вперед свободную руку, предупреждая его похотливую поступь. Ваня не ожидал такого поворота; казалось бы, все располагало к обоюдному согласию, а тут резкое охлаждение и полное непонимание.
- Какой нетерпеливый! – возмутилась девушка, – ты сошел с ума, средь белого дня и… обниматься.
- А что в этом плохого, если есть желание.
- Увидят, не оберешься сраму.
- Кто здесь может увидеть, ни души на сотню километров вокруг.
- Ты так думаешь? И напрасно, – оправдывалась Надя, – за кустиками, вон там, недалеко, кто-нибудь загорает…, непременно…, только дай повод, все глаза проглядят.
Успокоив чувства под девичьими фантазиями, Ваня спросил:
- Ты всегда такая дикая с ребятами?
- Какая в этом дикость? – оборвала его Надя, – я просто соблюдаю общежитейские нормы и только. Не везде позволительно размягчаться и падать ниц, я, например, стесняюсь предаваться чувствам средь бела дня, на то существует вечер или ночь.
- Хорошо! – обрадовался юноша, – ловлю на слове, тогда сегодняшний вечер наш.
- И нет! – остановила его девушка, – сегодняшнего вечера не будет, а вот в субботу…, мама с папой уедут в город, приглашаю тебя домовничать, а то мне будет одной страшно.
Субботнего вечера Ваня ждал с нетерпением и пришел к ней, как только начинало темнеть. Он успокаивал себя мыслью, что они будут одни, и Надя станет покорной, даст себя обнимать и целовать. И это чувство делало его смелее в желаниях и вселяло уверенность в предстоящих успехах и беспредельных возможностях.
Однако в чувствах своих он обманулся; все получилось не так, как того бы хотелось. Неожиданно приехала мама, отец же остался пировать на дне рождения брата. Ваня понял, что мечта об идиллии может не состояться, тем более, что девушка в секрете от мамы привела его в террасу, сказав ей, что она будет там ночью спать.
Время тянулось неимоверно долго до того, как Надя пришла в террасу.
- Как ты тут, загибался? – полушепотом спросила она. – Мама, я думаю, сюда не заглянет.
- А вдруг придет? Что у нее на уме-то! И тогда – хана, пиши пропали. – шепотом упреждал Ваня.
- Не придет. – Твердо заявила она и села рядом с ним на топчан.
В решетчатые оконца лил слабый вечерний свет от одинокого уличного фонаря, висящего на высоком деревянном столбе поодаль от Надиного дома. Он освещал их серые лица, которые были напряжены присутствием за стеной близкого человека, способного каждую минуту появиться в укромном месте. И все же Ваня придвинулся к ней поближе, положив свою руку на ее плечо. При близком прикосновении в теле его заиграла внутренняя дрожь, с которой он почти не мог справляться, обнял девушку и, прижав ее к своей груди, коснулся губами ее губ. Губы ее были напряжены, как струны, и все же он попытался взять их и расслабить, но они не расслаблялись.
- Ты что, никогда не целовалась? – с возмущением спросил Ваня.
- А надо со всеми целоваться? – парировала Надя.
- Не со всеми, а с теми, кому ты нравишься, и кто тебе нравится.
- Мне многие нравятся, и, если я буду с ними целоваться, я просто заболею; они мои друзья, и ты мой друг, во всяком случае, так думаю.
- А я думаю иначе, – пытался оправдать свою страсть Ваня, – у нас более высокие чувства, по крайней мере, у меня.
- И все же, не проверив себя временем, можно обойтись и без поцелуев.
- Как? Времени было достаточно, мы уже знакомы больше месяца…
- И на сухую! – оборвала его Надя и громко засмеялась, – милый друг, не грусти!
В это время скрипнула в доме дверь, и загорелся в сенях свет.
- Это мама, – шепнула Надя, – идет сюда.
- Я так и знал! – бросил он обрывок фразы и плюхнулся на топчан. Она попыталась его загородить в полутемной террасе, но мама, зайдя в помещение, увидела дочь в состоянии оцепенения и нерешительности.
- Что с тобой, почему ты не спишь? – строго спросила она, – да ты, никак, не одна? Так-то вот мы домовничаем; не проспи утренний чай, дочь. – И удалилась, захлопнув за собой легкую дверцу террасы.
- Вот, черт! – с обидой произнесла Надя, – забыла на щеколду закрыть дверь, она бы не зашла; вот дура набитая.
- Что теперь будет? – поинтересовался милый друг.
- А ничего, порасспрашивает поподробнее о тебе, твои отношения ко мне и, конечно, как я отношусь к тебе и тэ-дэ и тэ-пэ, и что-нибудь посоветует, ну, скажем, поменьше близости, не расслабляться под чарами парня, еще рано делать глупости, чтобы не понести… Да, она хорошо меня знает.
На Ваню вечернее посещение подействовало неприятно; ему уже не захотелось притрагиваться к Наде, и он подумывал о том, как сказать, что ей пора спать, а ему идти восвояси. Он сидел, как опущенный в холодную воду, закрывал глаза, и перед ним всплывала обнаженная фигура Наташи, открывал -  и видел силуэт Нади, закрывал – и снова обнаженная приближалась к нему. Вот она рядом на уровне простертых рук, он сжимает ее талию, и она садится к нему на колени. Он открывает глаза, – Надя сидит у него на коленях и шепчет:
- Милый друг! Поцелуй меня.
- Господи, ты ли это? – шепчет он, – я уже и не думал прикасаться к тебе. А она обвила его шею руками и расслабила губы для страстного поцелуя.
Они целовались в обоюдных ласках до первых петухов и, когда слабый свет денницы развеял ночную мглу, влюбленные отошли, словно от дивного сна, спохватившись, что им надо привести себя в порядок и быть в хорошем состоянии, как все трезвые люди.
Ваня думал, что девушка Надя заменит ему в какой-то мере Наташу и, как по наивности бывало, ошибался. Надя оказалась не той девушкой, которая могла безрассудно отдаться парню, влекомому страстью к наслаждению. Она внутренним чувством отдавала себе отчет за содеянное, не позволяя берущему давать больше положенного, а от берущего брать только честь и совесть. Этой совести было предостаточно у Вани, и не позволяла ему брать больше, чем предлагали. И все же в том была какая-то несправедливость, подавляющаяся неуверенностью и опасением за будущее. Она и пьянила, и трезвила, и вела к тревожному отчуждению, и потому сохранялось некое равновесие, в котором, пожалуй, достаточно довольны были обе стороны. Он понимал, что ее осторожность и самообладание не беспредельны, и всему есть свой конец, только, где и как он произойдет, Ваня не знал и мысленно не гнал себя, казалось бы, к недоступной цели. А она по-настоящему оказалась эта цель неприступной. Его наступательные средства все чаще стали разбиваться об ее оборонительные устройства, в которых немаловажную роль играла соответствующая одежда: легкие кофточки и короткие юбочки заменялись курточками и брючками.
.   .   .
Ваня, как обычно, читал очередную книжку тридцатитомника Горького, как пришел почтальон и принес ему письмо. Оно было от Виктора, который писал, как проходит армейская служба. Из письма Ваня узнал, что он служит в городе, включен в спортивную команду по волейболу, часто бывает на сборах и на соревнованиях выступает за честь гарнизона; кроме всего он не забыл и музыку, играет в оркестре на саксофоне. Сообщение Виктора дало ему повод неотложно ответить на письмо, и он, уединившись, исписал четыре листа в тетради, вырвал их и запечатал в конверт. Конверт получился толстым и тугим, и Ваня опасался, опуская его в почтовый ящик, за то, что письмо может не дойти до адресата. К радости его послание Виктор получил и вскоре на него ответил, что он с интересом узнал из письма Вани о деревенских буднях и праздниках, о личных увлечениях дружка и, особенно, – «о зазнобах», которые его окружают.
Лето клонилось к осени, а это значит наступал последний год учебы в школе.
Отдохнувшие и повзрослевшие за лето собрались однокашники десятого «А» класса. Неуемные бесконечные разговоры, шум, суматоха, смех, – все накопившееся выливалось, плескалось, бурлило, как водопад с горной кручи во время знойного дня.
Ваня заметил, что его все называли только Иваном, и он, видимо, того заслуживал: был росл, загорел, с темной, как смоль, густой шевелюрой на голове.
Володя рассказывал о пионерлагере, где он был вожатым, и о том, как познакомился с девушкой из соседнего отряда, о влюбленности и вообще, об отношениях в синие ночи. Игорь много говорил о рыбалке, о походах в лес за ягодами и грибами, которых в его краях «видимо, не видимо», как он образно выразился. Девчата собирались в группки по три-четыре человека, некоторые парочками обсуждали события лета, громко и продолжительно смеялись, и радости, казалось, не было конца, пока не прозвенел первый в последний школьный год звонок.
- Долго же тянутся эти школьные годы, – думал Ваня, когда начался первый урок, – как я гнал их, чтобы они побыстрее закончились, и вот, на тебе, последний год, он, пожалуй, будет самым долгим, этот год.
Школа последних лет стала для него осязаемым явлением; он не только здесь получил много знаний, но и ощутил свою самостоятельность, понял, что жизнь – это постоянная борьба добра и зла, где его положение всегда обязывает выбирать одно из них. Выбор никогда не легок, он по большей мере труден и если это помогает движению к намеченной цели, то успех обеспечен. Пока же Ване, Ивану, трудно сказать, где он и с кем он?.. Стихи у него не получаются. Он бьется над ними, и все ему не нравится: то рифма не та, то ритмика хромает, то мелодия строки не нравится – просто нет никакого сладу. А показать стесняется, да и нет такого человека, который бы подсказал, как надо писать. Вся надежда на Есенина, но ведь он запретен, и подражание или какой-либо намек  на него расценят, как неудачу, бесталанность и не более того, а то могут сказать, чтобы вообще не совался в поэзию, бездарность.
После того, как Надя уехала в город учиться, она совсем не показывалась на киношных сеансах, где им можно было встретиться, да и то только в воскресные дни. И Ваня с головой ушел в учебу. Вечерами гулять со школьными девчатами было не принято, хотя некоторые, как, например, Володя со Светкой, встречались и, за неимением развлекательных учреждений, сидели на крылечках под крышей то дождя или снега и целовались.
Ване везло на симпатичных незнакомок. Как только он понял, что роман с девушкой Надей пришел к завершению и не по его вине, Ваня позволил себе тайком от родителей ходить вечерами с Сашкой Монаховым - гармонистом на посиделки в соседнюю деревню. Там он познакомился тоже с городской девушкой, которая приезжала в гости к подруге из той деревни, куда они ходили гулять. Она по Ваниным меркам была необычайно симпатична и даже, может быть, красива, но те встречи не имели определенного успеха, о чем он, пожалуй, мечтал и соскучился после продолжительных дней разлуки с Надей. И все же ему пришлось с ней расстаться, так как та затея, еще не соответствовала его состоянию; он не переносил духа посиделок в чужой деревне, когда местные парни глядели на чужаков искоса и, того гляди, какой-нибудь пьяный здоровяк пристанет к тебе и заведет потасовку, а в ней может быть все, вплоть до ножей. Хотя он понимал, что Сашка его брал для повадности и мог всегда вступиться в сложную минуту за юного дружка, тем не менее, Ваня не вытерпел и после нескольких вечеров сказал:
- Я, пожалуй, больше не буду ходить с тобой в деревню.
- Что так? – спросил Сашка. – Тебя кто-то обидел? По-моему, никто не обижал, и девица тебе фартовая попалась.
- И все же я не могу, девица эта себе на уме, даже поцеловать не допускает, а зачем тогда туда шляться, и мать стала поругивать, что, мол, прихожу поздно домой и не высыпаюсь, идя в школу.
- Ну, что ж, правда твоя, – согласился старший приятель, – школа на первом месте, последний, выпускной класс – это не гулянка.


XVII
Подходили школьные каникулы и Новый год. На каникулы ребята из дальних деревень разъезжались по домам, и школьное общежитие пустовало. Игорь на Новый год остался один в пустующей комнате, потому что в деревне дом тоже пустовал; дядька-опекун с женой уехал к жениным родителям, которые жили где-то в Калининской области, и должен приехать только под Рождество. Во всяком случае так он ему сказал, оставив на время отъезда пятьдесят рублей для покупки льготных талонов на питание в столовой.
Ваня с Володей и Валерой, дабы не оставлять Игоря в одиночестве, наведывались к нему днями походить совместно на лыжах, которые он взял в спортзале с креплениями для валенок, и ранними вечерами поиграть в шашки или домино, приносимые друзьями.
Новый год друзья договорились встретить в Доме культуры на карнавале. Порешили вместе и проводить старый год в известной чайной, где не только можно выпить горячего чая из самовара, но и заказать сто граммов водки или кружку пива с селедочкой или сухой воблой.
Сельская чайная называлась лишь по крупной вывеске на фронтоне большой деревенской избы, на самом деле это был своего рода придорожный шалман, где останавливались шоферня, возчики, проезжий люд и приезжающий в районный центр народ из глухих деревень. Там пили пиво и водку в разлив, местные мужики и парни собирались по три-четыре человека за столом, балагурили, рассказывали байки и события последних дней, ругались и курили до одури так, что сизый дым облаком стоял под потолком; иногда пьяные пели песни под гармошку или гитару, что было не в моде.
В праздничные дни чайная работала до позднего вечера, а перед Новым годом, пожалуй, была открыта до полуночи. И многие, пользуясь неограниченной свободой, заходили в просторную избу принять стаканчик запеканочки или стопку зубровки, даруя себе праздничное настроение.
Друзья, собрав по крохам исподволь некоторый капиталец, купили в магазине, что рядом с чайной избой, бутылку советского рома и расположились в темном дальнем углу за столиком. Место их устраивало, а главное, – мужики не мешали, и они не мешали никому. Настроение было хорошее, если не сказать, – праздничное, а первая порция спиртного добавила в головы неожиданной ершистости, отчего языки друзей совершенно развязались. Они стали громче говорить, откровеннее смеяться и вообще, – дурачиться, распивая по второй и, особенно, по третьей завершающей, на них снизошел невероятный кураж, ребята словили сильный кайф и стали рассказывать непристойные анекдоты и сальные эпизоды из жизни некоторых знакомых и школьных учителей. При этом они не заметили, как вошел в помещение Владимир Николаевич, классный руководитель, учитель математики, отличающийся по меркам учеников строгим характером и справедливыми манерами.
- Кузьмин! – наклонившись к ребятам, сильно шепнул Валера, назвав учителя по фамилии, отчего все вздрогнули и замолчали, и лишь Володя, после секундной паузы, громко выкрикнул:
- Подумаешь, Кузьмин! Что нам и посидеть в чайной не положено? Может, мы с Игорьком за компанию решили в столовку сходить.
- А бутылка!? – выпалил Ваня.
И Валера быстрым и ловким движением руки убрал прямую улику под стол.
- Надо сматываться отсюда. – Негромко сказал Игорь.
- Пойдем! – поддержал его Ваня.
Друзья поднялись и медленно гуськом потянулись к выходу, нервно оглядываясь по сторонам, ища взглядами учителя, и, убедившись, что его в чайной нет, спокойно вышли на волю. В лица пахнул морозный воздух, а глаза ослепил яркий свет уличного фонаря.
- Рано еще идти на вечер-то, – глядя на ручные часы, поведал Валера, п – только восемь часов, а вечер начнется в девять, погуляем по улице.
Они пошли проезжей частью широкой улицы в сторону Дома культуры, громко разговаривая на ходу под впечатлением события десятиминутной давности.
- Хорошо, что он не подошел к нам, – говорил Игорь, – а то бы позора не снести, как пить дать.
- Да уж, не преувеличивай! Как пить дать, как пить дать! – отмахнулся Володя, а Ваня прибавил:
- Ну и подошел бы, а что он нам?! Подумаешь, Кузьмин, ну и что?! – горячился Ваня, – да хоть бы и подошел, послали бы мы его подальше…
- А бутылка? – перебил его Валера, – бутылка на столе – улика выпивки.
- Что же нам выпить нельзя? – продолжал Ваня, – мы уже, не дай соврать, совершенно взрослые люди…
- И потому имеем право послать Владимира Николаевича подальше, – подтвердил срывающимся на фальцет нетрезвым голосом Володя. – Послать его подальше! И наша правда, нас четверо, а он один.
В это время за спиной ребят послышался густой хруст натоптанного снега от кожаных подметок добротной обуви, а знакомый голос произнес:
- Это кого же вы хотите послать подальше? Не меня ли?
Друзья от такой неожиданности опешили, повернулись назад и увидели улыбающееся лицо классного руководителя. Он был в дубленом овечьем полушубке, цигейковой шапке-ушанке и модных полусапожках с носами, обрамленными коричневой кожей.
- М…- м…- мы, – заикаясь, произнес Володя, – это нн-е-е про вас.
- А какого же Владимира Николаевича вы хотите послать подальше? – упорно настаивал учитель. – Вино пить вы горазды, а отвечать за содеянное – так в кусты. Я же там, в чайной все видел и специально не подошел, вы же из мухи делаете слона.
Ребята стояли, как вкопанные, понуря головы, Кузьмин же продолжал:
- Да, я один, а один в поле не воин; вас четверо, и даже вы солжете, вам могут поверить и поверят, но правду нельзя скрыть; не делайте же, ребята, из проходного и малоинтересного события картину, достойную воспевания. Итак, я вас не видел, и вы меня тоже; будем достойны друг друга. – И он похлопал близстоящего Ваню по плечу и удалился.
Юноши с минуту стояли ошеломленные, не произнеся ни единого слова, и лишь когда сдвинулись с места, Володя, изумленный происшедшим, с трепетом выразил себя:
- Да, братцы, придем в школу, нам будет хана…
- Ничего не будет! – твердо сказал Валера.
Ребята двинулись к Дому культуры, где уже кучковались парни и девчата из близлежащих деревень; некоторых из парней Ваня знал в лицо и здоровался с ними за руку; девушки смеялись, – «а с нами?» – и он, улыбаясь, поднимал ладони:
- Здрасьте, девчата!
Видя, как Ваня общается с деревенскими ребятами, Володя завистливо спросил:
- Ты что. Их всех знаешь?
- Не всех, некоторых, правда, почти никого не знаю, как звать, а в лицо знаю.
- Это как так!? – уточнил Володя.
- Я с ребятами гулять ходил в отдельные деревни, там и виделись, а Никульские с нами заодно; с Козловскими мы деремся, Никульские нам помогают.
В это время открылась входная дверь, и симпатичная девушка в красочном костюме пригласила всех на Новогодний вечер.
Для карнавала дирекция Дома культуры выделила зрительный зал, северный придел бывшего Сретенского храма, вмещающий не менее двухсот человек. В центре зала стояла аккуратно подобранная елка; трех-четырехместные кресла расставили по стенам, образовав своеобразное каре, в котором расселись приглашенные на вечер, а свободное пространство заняли участники художественной самодеятельности. Песни и пляски, шуты и рассказчики, гимнасты и акробаты, – все разнообразие местных природных талантов обрушилось на головы присутствующих, создавая веселое праздничное настроение. Затем начались игры, затейники раздавали желающим маски, имитирующие сказочные образы. Это были медведи, волки, лисы, зайчики, Красная шапочка, баба-яга и многие другие.
Ваня выбрал темно-синюю маску, закрывающую глаза и верхнюю часть носа и, как только он ее повязал, подошла к нему «лисичка» Мила, которую он узнал по голосу, когда она поздоровалась и пригласила на медленный танец.
- Лисичка, а почему подружки нет? – поинтересовался Ваня.
- Люда встречает Новый год в семейном кругу.
- А ты почему здесь, не в семье? – настаивал Ваня.
- Я вольная зверушка, куда махну хвостиком, туда и пойду. – улыбчиво ответила Мила.
- Так ты и родителей не спросила?
- Я уже взрослая лисичка, могу и постоять за себя; здесь так весело и вольготно, люблю веселый Новый год, – соткровенничала девушка.
Закончился медленный танец, партнеры отошли к свободной стенке. Из репродуктора полились звуки вальса.
- Давай танцевать вальс! – предложила Мила.
- Я плохо танцую, боюсь, что вальс у меня не получится.
- Подумаешь, кто тут видит, все, кажется, под шафе, а ты кружись и кружись…
- Буду наступать на ноги.
- Не будешь, мы будем кружить медленно, в темпе фокстрота. Пойдем! – уверенно сказала она и повела парня в гущу танцующих.
- Ну вот, и ничего не случилось, ноги не отдавили друг дружке, – снимая маску и показывая симпатичное личико, заявила партнерша, – я хочу весь вечер танцевать с тобой. Не против?
- Посмотрим, если ничего не произойдет.
- А что может произойти?
- Ребята могут позвать!.. – неопределенно ответил он, увидев в зале Сережу, появившегося вместе с братом Сашкой-гармонистом.
Сережа высоко поднял руки, приветствуя Ваню, а тот, обратившись к Миле, произнес:
- Извини, подойду к Сергею, он что-то хочет мне сказать.
- Иди, только не пропадай.
Сережа стоял с Игорем и Володей, которых он хорошо знал по школе.
- Слушай, Иван, – отзывая его от ребят, сказал Сережа, – там, в фойе я видел, кажется твою зазнобу.
- Какую еще зазнобу?! – повысил голос Ваня.
- Ну, ту, с которой ты познакомился летом на массовке, мне показалось, – это она стояла с каким-то парнем.
- Я с ней уже не вижусь сто лет…, почти четыре месяца, как она уехала на свою учебу в техникум.
- Да вон же она! – вдруг вырвалось у Сережи, показывая головой в ту сторону, где шла за ручку с парнем Надя, пока в зале была временная передышка.
- Не стоит шкурка выделки, – уверенно выразил себя Ваня и пошел снова к Миле.
- Извини, я оставил девушку одну, обещал вскорости вернуться.
- Иди, иди, жених, – с укоризной проводил его Сережа, – успехов тебе.
Надя увидела Ваню, но ни одним движением тела, ни мимолетным жестом не показала, что она его узнала.
Он шел к своей однокласснице и думал: «Нездешний парень-то, поди, тамошний, городской».
В танце с Милой Ваня молчал, думал о встрече с девушкой, с которой провел все летние каникулы, и которая теперь, не моргнув, прошла мимо, даже не поздоровалась.
- Ты что такой задумчивый, Иван? – поинтересовалась Мила и сама же с подвохом отвечала, – кого-то парниша встретил…
- Никого я не встретил, – перебил ее Ваня, – просто подумалось, – мы развлекаемся, веселимся, а ребята по стенкам стоят в сторонке и никто их не приглашает, они же стесняются.
- Давай, я приглашу Игоря, когда будет белый танец.
- Заметано! – обрадовался юноша.
Вечер набирал силу, и веселью, казалось, не будет конца. Мила по очереди приглашала танцевать Игоря и Володю, которые упорно не хотели выходить на середину зала, и, только благодаря упорным уговорам, они протоптали по одному танцу. Валера где-то пропадал со своей Светкой, Сережа ютился около старшего брата, к которому подошли две девушки из деревни, образовав кучку из четырех человек.
Ваня в лотерею, игра модная среди сельской молодежи, выиграл плюшевого зайчика и подарил его «Лисичке».
Наконец, у массовиков-затейников, парня и девушки, работников райкома комсомола, стали сдавать силенки, и они объявили об окончании Новогоднего маскарада. На круглых массивных электрических часах в фойе стрелки показывали четверть третьего ночи.
- Всему свое время, – сказал Ваня, глядя на часы, – год пятьдесят седьмой закончился, наступил пятьдесят восьмой – последний школьный год.
- Ура, братва! – крикнул Володя, и все подхватили:
- Ур-а-а! Ур-а-а! Ур-а-а!
- Что вы кричите, как резаные! Попытался успокоить веселую компанию участковый дядя Леша, дежуривший на вечере по обеспечению общественного порядка.
- Мы не хулиганим! – громко объявил Сережа, догнавший в раздевалке друзей, спешно одевающихся на ходу и протискивающихся через огромную толпу, – мы от души, дядя Леша!
Дядя Леша как опытный милиционер все-таки попросил молодежь вести себя поспокойнее, без излишней суеты, и, достигнув нужного успокоения, участковый провожал разгоряченную и умиротворенную публику теплым прощанием:
- С Новым Годом! С Новым Годом!...
Друзья проводили Милу до дома и разошлись восвояси.
.   .   .
Ваня с утра весь день думал о том, как он с ребятами накануне нехорошо обошелся с Владимиром Николаевичем. В голове роились разные мысли, а одна не давала покоя, как это можно было сказать, – послать его подальше. «Уму непостижимо, – убивался Ваня, – учителя послать подальше (?), это все злополучный ром; надо как-то извиниться и непременно до конца каникул, чтобы в школу прийти с чистой совестью».
.   .   .
Ваня пошел к Сереже Крайнему и рассказал ему историю, происшедшую накануне Новогоднего вечера в Доме культуры. Сережа внимательно слушал, и на лице его изредка появлялась хитрая улыбка. – Что я тебе могу сказать? – в нос произнес приятель, – нужно ловить его где-то: может, на улице, может, в магазине, а может, сходить к нему домой?
- А где он живет, кто знает? – растерянно спросил Ваня.
- Я слышал, он теперь живет в Константинове, он женился и живет у жены, ну, вместе с женой в доме ее матери, отец-то умер у нее, – и Сережа, расспросив у матери, где дом Владимира Николаевича, расписал в подробностях маршрут, по которому к тому дому пройти.
- Серега, ты гений! – воскликнул Ваня, – я, пожалуй, завтра схожу в ту сторону, я знаю ту слободу Больничной улицы, по которой не раз ходил с Надькой, да и один к ней на свидание.
На следующий день он пошел пешком в Константиново в библиотеку и по просьбе матери купить в магазине хлеб. Перед заходом в магазин, Ваня посетил библиотеку, стоявшую на развилке двух улиц, одна из которых вела к дому учителя. Магазин оказался закрытым на обед и, воспользовавшись временем ожидания его открытия, он прошел мимо больницы в конец улицы, на левой стороне которой, в самом ее конце, стоял дом с резными крашеными наличниками, где по всем показаниям и приметам жил Владимир Николаевич Кузьмин.
Ваня не знал, как подступить к этому дому, но больше всего его пронимали стеснение и какая-то неуравновешенность, доходившая до нервозности и внутренней дрожи. И он решил пойти на маленькую хитрость.
Придя домой, его осенила мысль подойти к тому дому через снежное поле на лыжах, подойти, как будто не зная, кто там живет, и попросить кусочек мягкой проволоки и бечевки, чтобы скрепить оборванный ремешок. В тот момент он наткнется на учителя, а дальше пойдет, как задумано.
Он взял лыжи и на одной из них подрезал ремешок крепления лыжи к валенкам. Проделав «ювелирную» работу, Ваня встал на лыжи и пошел по намеченному маршруту. Приблизившись к цели, как и было задумано, ремешок оборвался, и лыжа съехала с валенка. Лыжник с трудом еле-еле доковылял до двора дома, снял с ног лыжи, отряхнул с валенок снег, зашел на крылечко и постучал в дверь.
Ваня не успел моргнуть, как на порожке сеней появился сам Владимир Николаевич в домашнем халате и новеньких белых валенках.
- Ты!? – вопросительно произнес он, – как ты здесь появился, и что ты здесь делаешь?
Ваня в замешательстве не мог сразу сориентироваться и, после некоторой паузы, вымолвил:
- Я-я, я-я, Вв-ладимир Николаевич, ходил на лыжах, и у меня оборвался ремешок крепления.
- Ну и что?
- Я не думал, что вы тут живете, я просто хотел попросить у хозяина кусочек мягкой проволоки или какой-нибудь бечевки, чтобы скрепить ремешок, – объяснил Ваня учителю заученной фразой.
- Ты заходи в дом, здесь холодно, а проволоку поищем.
- Я подожду здесь, я не озяб…
- Нет, нет, – перебил его учитель, – можно простынуть, на лыжах-то, поди, вспотел; иди, иди в дом, не бойся.
Он зашел в избу, поздоровался с молодой женщиной, по всему чувствовалось, супругой, и присел на поданный ею стул недалеко от входной двери. Пока добрый учитель искал необходимую вещь для ремонта крепления, Ваня все думал, как к нему подступиться, чтобы извиниться за содеянное вечером перед Новым годом.
- На ловца и зверь, – зашел через пару минут из сеней, улыбаясь, Владимир Николаевич с мотком медной проволоки, – что там у тебя приключилось, неси сюда, в сени.
Ваня принес лыжу и поставил ее перед учителем.
- Надо идти за шилом, – сказал тот, – ремешок лучше сшить и проволочка как раз пригодится; он сходил в избу и принес шило.
- Держи внахлестку, а я буду колоть дырочки и пропускать через них проволоку.
- Я бы сам сделал, Владимир Николаевич, – забеспокоился Ваня, – подумаешь, не велика беда.
- Беда-то не велика, да лучше это делать вдвоем, два рядка пройдем  и завяжем узелок.
- Владимир Николаевич! – наконец осмелился лыжник, – я очень переживал за тот нелепый случай, когда вы нас догнали после чайной, вы извините меня, пожалуйста, то была какая-то непонятная, откуда-то неизвестно нахлынувшая эйфория. Извините, мы были не правы.
- Я смотрю, Иван, ты не специально ли прикатил на лыжах, чтобы высказаться?
- Да, не буду лгать, я и ремешок-то подрезал, чтобы остановиться около вашего дома.
- Вот оно что! Похвально. Прощаю. Пусть твои ребята тоже немножко подумают над этикой, где, с кем и как нужно обходиться. Учитель – второй отец, и его надо уважать.
Ваня смутился и все же ответил:
- Правильно… Спасибо вам, Владимир Николаевич, за помощь и вообще за все…
- Езжай, гуляй! – улыбчиво проводил учитель своего ученика, а тот в пути до родительского дома думал о том, как хорошо, что произошла эта важная встреча, как хорошо, что он раскаялся в содеянном и попросил прощения.

.   .   .
- Где ты был? – спросил братишка Коля, который учился уже в третьем классе, – к тебе приходил какой-то Игорь, он сказал, что учится с тобой в одном классе.
- Когда он был и куда ушел?
- Недавно; он сказал – пойду к себе в Константиново, – пояснил парнишка, – и еще сказал – придет завтра.
Игорь пришел на следующий день около обеда. Родителей в доме не было, баба Степанида лежала на голбце, сестра Шура сидела за пяльцами, вышивала гладью, Коля бегал с ребятишками по улице.
Шура видела Игоря впервые и откровенно засмущалась при виде симпатичного Ваниного дружка, потом собралась и спросила:
- Вы, наверно, не обедали? Брат – тоже, – и она подошла к русской печи, взяла ухват и вынула из устья чугунок со щами.
- Давайте обедать. – Предложила сестра, наливая в миски наваристых душистых щей с квашеной капустой и свининой. – Игорь, садись к столу, – предложила она, нарезая хлеб.
Друзья ели горячие с парком щи деревянными ложками, изредка тихо разговаривая.
- А я, Игорь, – сразу же объявил Ваня, – ходил на лыжах к Владимиру Николаевичу и попросил у него извинения за тот вечер после чайной.
- Как это ты умудрился? – чуть не поперхнулся Игорь, – где тебе удалось его встретить?
- Очень просто, я разыскал дом, в котором он живет, и вот вчера на лыжах прикатил к нему.
Ваня не стал рассказывать Игорю о своем изобретении, с какой хитростью он проник в его дом, а сказал лишь о совете учителя, чтобы ребята подумали о том, где, с кем и как нужно обходиться.
- Вообще Владимир Николаевич хороший человек, простой и добрый, он справедливый. – Подытожил Ваня.
- Ну хорошо, ты теперь снял с себя груз душевного неспокойства и вины, – шевеля ложкой по краям миски, пробубнил Игорь, – а нам что делать, как ты думаешь?
- Придете в школу и первым делом втроем заглянете в учительскую, – как бы инструктируя, говорил Ваня, – попросите Владимира Николаевича выйти в коридор и там попросите извинения, а можете прямо в учительской извиниться, проступок того заслуживает. Вопросы есть? Вопросов нет!
- Заметано! – что и осталось сказать Игорю.
После вкусного обеда друзья послушали сетевое радио (передавали спектакль по пьесе Гоголя «Ревизор»), затем Ваня предложил навестить Сережу Крайнего, которого Игорь знал еще не очень хорошо, он учился классом ниже.
Там, в доме на краю, чтобы не болтаться лишний раз по улице или не сидеть сиднем целыми днями в избах, договорились ходить на лыжах по маршруту, проторенному Сережей. Втроем, они продумали целую программу, в которую включили игры в шахматы и шашки и два раза сходить на дневные сеансы в кино.
Во время зимних каникул Ваня почти не посещал деревенскую беседу, устроенную девчатами по поводу святок, вечерами читал внеклассную литературу, иногда играл в карты с мужиками, приходившими к отцу и сидевшими до поздней ночи, пока слепая бабуля не прогоняла их из избы дерзким словечком:
- Хватит, мужики, электричество-то жечь, пора спать.
Зимние каникулы прошли; Ванино предложение извиниться перед классным руководителем дружки приняли безоговорочно и после первого урока на перемене втроем пошли в учительскую.
Первым постучал и приоткрыл дверь Володя.
- Войдите! – послышался голос.
Володя махнул рукой, и ребята предстали перед Владимиром Николаевичем. Они не видели никого, только его, стоявшего почти посередине комнаты среди столов, заваленных книгами и тетрадями.
- Что случилось?! – громко спросил он.
- Нн-и-и-ичего, – заикаясь, дрожащим голосом произнес Володя, – мм-ы пришли, чтт-о-бы извиниться перед вами, Владимир Николаевич.
- Извините нас, мы были не правы, – осмелился Игорь, – это все по   нн-е-доразумению.
- Примите наши извинения, – проговорил стоявший за спиной Володи Валера, – нас так все мучило…
- Что ж, раз так мучило вас, – перебил его учитель, – я принимаю ваши искренние раскаяния в содеянном, – и, уже улыбаясь, добавил, – знайте, где, как и с кем иметь отношения! Поняли?!
- Мы поняли! – дружно ответили виновники.
- А теперь ступайте на урок, я приду через пять минут.
Перед самым звонком ребята с улыбками на открытых лицах прибежали в класс, и Ваня понял, что поход в учительскую был успешным.
- Он даже не вспомнил ни о чем, – шептал Игорь на ухо Вани, – не пожурил даже, а только сказал, чтобы знали, где и как себя вести.
- Я же тебе говорил, что он справедливый и толковый мужик.
Владимир Николаевич вошел в класс, как всегда, импозантно, встал перед учительским столом, суховато и твердо поздоровался с вставшими в приветствии учениками.
- Присаживайтесь, начнем урок.
XVIII
Новый роман с незнакомкой произошел у Вани в начале февраля. Встречи с выпускниками школы стали традиционными; они проводились в последнюю субботу студенческих каникул, и к ним учащиеся старших классов готовились вполне серьезно. Мероприятие проводилось по определенному плану: торжественная часть и культурно-досуговая. Торжественную часть открывал директор школы, затем выступал секретарь комсомольской организации, потом два-три бывших выпускника школы. Торжественную часть сменяло получасовое выступление художественной самодеятельности, дальше – танцы под радиолу с усилителем или под баян.
Бывшие ученики вели себя раскованно в стенах родной им школы; они без стеснения приглашали танцевать девчат и ребят девятых и десятых классов, а некоторые десятиклассники наоборот стеснялись танцевать и стояли по стенам или кучками по три-четыре человека. Ваня тоже не отличался танцевальной активностью. Он стоял с Игорем и о чем-то ему рассказывал. В это время подошла девушка и встала против него с вспыхнувшим от смущения красивым личиком.
- Приглашаю вас на белый танец, – тихо сказала она и еще более зарделась, – вы танцуете медленный танец? – она протянула к нему ладонь.
Ваня, чуть опешив, взял ее руку и, ничего не сказав, пошел вслед за девушкой, которую видел впервые. Юноша тоже вспыхнул лицом, когда они встали в танце; девушка же сказала смелее:
- Давайте познакомимся, меня зовут Татьяной, можно Таней, а вас?
- А меня Иваном, можно Ваней. – Улыбаясь, ответил юноша.
- Вот и хорошо, чисто русские имена – Таня и Ваня. – Засмеялась девушка.
- У меня младшую сестренку Таней зовут, она еще не ходит в школу, ей шесть лет.
- Большая разница в возрасте, – между прочим сказала Таня.
- Я вас вижу впервые, вы, наверное, не из наших мест? – поинтересовался Ваня.
- Да, я не местная, но работаю в ваших краях.
- Как работаете? Вы разве не учитесь? – удивился он ее ответом.
- Я учу детишек в начальной школе в деревне Машутино.
- Трудно поверить! По вам не скажешь, что вы учительница, а впрочем…
- И впрочем, и в том числе, – перебила его Таня, – не верите, а это факт.
- Как вы здесь оказались, Таня?
- Меня пригласила деревенская подружка, она учится с вами в одном классе, Зуева Люся, чтобы скрасить как-то мое одиночество…
- Вы разве одиноки?
- Я приехала по распределению в начальную школу, там и живу в небольшой комнате.
Таня рассказала, что она училась после седьмого класса в педагогическом училище, и что работа с детворой ей нравится, только трудно привыкать в глухой деревушке к местным обычаям и к людям, которые частенько, особенно мамаши, обижаются на несправедливое отношение к тому или иному ребенку, да и никакого культурного отдыха и развлечений нет в этой деревне. Она поведала Ване о том, длинными зимними вечерами сидит в своей школьной комнатенке, топит печку, чтобы не простыть ночами, проверяет задания по тетрадям, читает, – вот и вся история.
Ваня представил, как эта красивая хрупкая девушка топит дровами печку, готовит неизысканную пищу, убирает в комнате, стирает белье, и ему сделалось тревожно и обидно за то, что она, давая знания ребятишкам крестьянских родителей, не имеет никакой помощи от них, запирая себя в деревянной избе, словно в шкатулке, не имея выхода к простым человеческим радостям жизни, и быт, который ее окружает, ей неприемлем, его надо менять.
Когда закончился танец, и они оказались вдвоем в стороне от друзей, юноша спросил:
- Вам не страшно оставаться вечерами и на ночь в пустующей школе, ведь у вас нет ни сторожа, ни даже собаки-дворняжки?
- Я как-то свыклась с этими мелочами; поначалу было жутко и просила председателя колхоза помочь мне в ночные часы со сторожем. Он приставил ко мне деревенскую бабулю, которую спичкой перешибешь, – энергично рассказывала Таня, – а та старушка походила, походила ко мне неделю-другую и сказала, – тебе, мол, девица, нужен парень, а не такая старая карга, и перестала ходить.
- А что, Татьяна, парни наведывались?
- Было дело, из соседней деревни провожал один после кино из клуба…
- И только провожал? – нетерпеливо спросил Ваня.
- Представьте себе, только провожал, – улыбнулась девушка, – он не в моем вкусе, проводил до крылечка, и я сказала ему спасибо и показала идти восвояси.
- И меня прогнала бы? – осмелел юноша.
- Вас?.. – она покраснела и застенчиво улыбнулась, – не знаю, может, и нет.
Ваня поймал эту застенчивую улыбку и подумал, что он ей небезразличен; конечно, иначе бы она его не пригласила на белый танец.
- Гм, вот беда, так вам никто и не приглянулся, – почему-то обрадовался Ваня, – не тронул сердечко, и вы пришли за три километра в районную школу на вечер, чтобы со мной потанцевать?!
- А почему бы и нет!
- Скажу я вам, – мы с вами почти соседи; мою деревню, где я живу, от вашей школы отделяет одно поле, километр с небольшим.
- Вот и хорошо! – повеселела Таня, – можете меня проведать в пустыне, – и добавила, – если будет свободное время, и никто не помешает.
- Кто мне может помешать?! – категорично ответил Ваня.
Они еще о многом переговорили. Ваня вспомнил и рассказал Татьяне, как пришел когда-то после четвертого класса в эту школу, как вступил в комсомол, говорил об учителях, о друзьях, что читает, какие фильмы смотрел последнее время… Татьяна поведала, откуда она родом и как случилось, что оказалась в глухой деревенской школе училкой детворы. Ваня слушал и любовался ее естественной красотой без единой помарки на приятном притягивающем лице с темными широкими с поволокой и глубокими, как озера, глазами, бархатистыми русыми волосами, спускающимися тугими прядями на узкие плечи.
Они еще потанцевали и перешли незаметно в разговоре на «ты».
- Иван, я тебя, без шуток, приглашаю к себе в гости, ну, скажем, в выходной день.
Такой случай Ваня не мог упустить, уж очень ему понравилась эта милая сердечно-добрая и, казалось, удивительно чистая девушка.
- Хорошо, Таня! А как это может быть?
- Я тебе дам знать через Люсю, запиской, в которой объясню, как ко мне попасть и в какое время суток.
На вечере почему-то не были ни Мила, ни Люда, неразлучные подружки, и Ваня чувствовал себя исключительно свободно, почти как ловелас или юный денди.
В понедельник Зуева Люда с хитрой улыбочкой передала ему запечатанный конверт, на котором крестиками были помечены склеенные места. Он вскрыл конверт и, уединившись, в коридоре прочитал письмо, написанное красивым почерком на листе ученической тетради.
Таня писала: «Добрый день, Иван! Я, наверное, не очень серьезная в твоих глазах девушка, которая приглашает парня к себе в гости. Это, пожалуй, от одиночества, которое так угнетает и еще – ты не такой, какие ко мне приставали, ты хороший и добрый, и потому я буду ждать тебя в субботу вечером часов в 5, а можно и раньше, пока светло. Моя школа на краю деревни, со стороны лесочка, ты ее сразу увидишь. Стукнешь три раза в окошечко у крыльца, и я выйду тебя встретить. До встречи, Татьяна».
Сердце Вани учащенно забилось, он представил, где в той деревне стоит школа, в которой учит детишек и живет Таня. Придя из школы, пообедав и не приступая к домашним заданиям, Ваня встал на лыжи, пошел за околицу к отлогому овражку, где в летнее время журчала небольшая в два человеческих маха речушка с бочажками, в которых деревенские ребята любили купаться и ловить мелкую рыбешку. В снежной целине лыжи утопали выше щиколоток; снег иногда залетал в высокие, почти до колен, голенища валенок. Лыжник перешел овражек и поднялся в открытое белое поле, медленно натаптывая добротную лыжню. Справа он увидел лесочек, выступавший клином к деревне. Ваня подошел к нему, и пред ним, как на ладони, показались не более полутора десятка темных крестьянских домишек. Он остановился передохнуть, – из-под кроличьей шапки по лбу медленно плыли капельки пота, задерживаясь на бровях и проникая ложбинкой к носу. Он снял шапку, варежками вытер лоб, глаза и нос от пота и сделал несколько десятков метров в сторону деревни.
«Вот она, школа! – мысленно воскликнул юноша, – Теперь маршрут понятен».
Дорога назад, к дому, была накатана, и Ваня прошел весь путь за 10 минут. Подходя к дому, он увидел Сережу, идущего с ведрами от колодца.
- Ты, я вижу, тренируешься к школьным соревнованиям? – спросил дружок, – а я все никак не выберусь из дома.
- Давай завтра пойдем вместе, – предложил Ваня, – вдвоем-то поповаднее, можно ходить наперегонки.
- Можно, только ничего не получится; ты одну лыжню пробил, а мне надо параллельно свою накатывать.
- Какая проблема, завтра и накатаешь, а то можешь сегодня, до темна еще далеко, можно пять таких лыжней пробить, как моя.
Ванино предложение сработало; друзья начали ходить на лыжах, совмещая полезное с приятным: чистый морозный воздух укреплял молодой организм, закалял здоровье, а постоянная систематическая ходьба позволяла правильно оценить свои физические силы в будущих лыжных соревнованиях.

XIX
Для Вани ежедневные тренировки имели и другую сторону, личную, они могут отвлечь дотошных селян от раскрытия его тайны встреч с девушкой из деревни, которая находится на лыжном маршруте.
В первый же совместный лыжный поход Ваня рассказал Сереже об увлечении девушкой, с которой он познакомился на вечере встречи, и о том, что она пригласила его в гости в будущую субботу, а так же просил его, чтобы нигде, никому ничего не говорить.
- Заметано, – прогнусавил Сережа и спросил, – она живет в Машутине?
- Она училка в начальной школе и живет в школе, там у нее комната. Вот она меня и приглашает печку топить, – шуткой ответил Ваня.
- Надо помочь слабой девушке, она, поди, и не знает, как ее разжечь, не то, чтобы топить. – На полном серьезе рассудил Сережа.
- К ней ходит одна старушка помогать.
- А ты не старушка, поможешь, как следует, – иронично заметил Сережа и засмеялся.
Ваня известил девушку запиской, которую также передал через одноклассницу Люду. Он сообщал: «Здравствуй, Таня! Ты не вини себя за то, что пригласила меня к себе. Ты хорошая, замечательная девушка без какой-либо дурной помарки, и потому мне сразу же понравилась. В домашних условиях мы лучше узнаем друг друга, и я хочу, чтобы мы серьезно сдружились. Будь откровенной и честной! Иван».
В субботу в школе Ваня был каким-то рассеянным, что с ним почти никогда не случалось, постоянно думая о ней, и торопил время уроков, которое неимоверно сопротивлялось. Дома тоже нервничал, был, как говорится, не в своей тарелке. На вопрос сестры Шуры куда, мол, собрался на ночь глядя, он ответил резко:
- Твое какое дело, еще не вечер!
- Скоро стемнеет.
- У меня с Сережей тренировка на лыжах. – Отрезал он.
Ваня не шел, а бежал на лыжах, дышал ровно в такт шагам – помогли недельные тренировки с Сережей. Он подошел к школе на краю деревни. «Хорошо, – думал он, – школа стоит в конце лыжного тренировочного маршрута; вот оно, это оконце, о котором в записке писала Таня». Сердце Вани забилось так, что он слышал его стук. Не успел он освободиться от лыж, как скрипнула дверь. От неожиданности он вздрогнул, и  в это время появилась в теплой кофте фигура девушки.
- Я видела, как ты подходил, – рассек тишину нежный голос Тани, – смотрела в окошечко, как ты размашисто бежишь на лыжах, точно спортсмен.
- Я действительно тренируюсь по этой лыжне к школьным соревнованиям, которые состоятся через неделю, – пояснил Ваня, занося лыжи в холодный коридор.
- Входи в мою келью, то бишь в комнату одинокой особы и передохни от дороги,  – предложила  девушка, – а я что-нибудь приготовлю. Будем пить чай с баранками. Будешь чай?
- В гостях не требуют, а повинуются, – сказал, входя в комнату Ваня, – чай – это хорошо, особенно с дороги.
Гость вошел в комнату и, прежде чем присесть на стул, предложенный хозяйкой, осмотрелся. Комната, заметил он, была весьма просторная: в простенке между двумя окнами, смотрящими в сторону поля, стоял стол с четырьмя стульями, слева у стены железная кровать, рядом с входной дверью красовалась отбеленная печь с чугунной плитой для приготовления горячей пищи. В топке весело горели березовые дрова, запах от которых почувствовал Ваня сразу. За печкой находился небольшой кухонный уголок со столикам и полочками над ним для посуды, отгороженный от основной площади плотным матерчатым полотном. На противоположной стене от кровати и над кроватью висели две копийные картинки, вырезанные из журнала «Огонек», обрамленные простенькой рамкой под стеклом.
- У нас есть не только баранки, но и конфеты, – засуетилась Таня, выставляя на стол свои припасы.
Чайник на разогретой плите вскипел быстро, и она по-хозяйски поставила его на подставку, оберегая столешницу от излишней термической порчи.
Чай пили из симпатичных фаянсовых чашек с блюдечками, обрамленными по краям золотистыми каемочками.
- Чайный сервизик, если его можно назвать так, – смутилась Таня, – справила мне мама, отправляя в дальнюю командировку…
- Почему в командировку? – нетерпеливо спросил Ваня.
-Она почему-то считала, что я в этой тмутаракани долго не задержусь, приеду назад домой и поступлю в институт. Мне семнадцать, и все еще впереди. А тебе сколько?
- Мы, пожалуй, ровесники, мне скоро будет восемнадцать.
- Ты после школы будешь поступать в институт?
- Буду, только не знаю, в какой, пока не выбрал. – Ответил уклончиво Ваня.
- А я пойду в педагогический, у меня мама преподает литературу в старших классах, а папа – математику.
- Не могу похвастаться родословной, родители мои крестьяне, а я крестьянский сын, деревня меня воспитала.
- Ну и что же, из деревни выходят самые умные люди, возьми Ломоносова или Есенина.
Ваня при упоминании фамилии любимого поэта чуть не поперхнулся и вынужден был отвернуться в сторону, прокашляться.
- Что с тобой? Чай горячий?
- Нн-е-ет, я так, – заикаясь, вздрогнул юноша, – ты сказала о Есенине, ты его знаешь? Он ведь запретный поэт.
- Никакой он не запретный; мама моя говорит, что люди в войну на бой шли с томиком Есенина под шинелью, как с иконкой-оберегом. Просто он еще не созрел, а, вернее, школьник не созрел, чтобы его преподавать в старших классах. Он хорошо сказал, помнится, не только о мальчике Пете, но и, кажется, о себе, и она процитировала:

Трудно жить на свете
Пастушонку Пете.
Тонкой хворостиной
Управлять скотиной.

Ваня молчал, а она продолжала:
В школе преподают выборочно из всего многообразия писателей лишь тех, которые наиболее весомо отразили революционную борьбу народа за счастье и лучшую жизнь, а Есенин поэт русской души, у него не везде все гладко, а чаще – коряво. Мне мама говорила, а я от нее не всем, только тебе, Иван! – и она так ярко глянула на него, что он на мгновение застыл в оцепенении, а когда отошел, произнес:
- Да ты просто умница, Таня! Я никогда ни в школе, ни в других местах  не слышал от девчат такого понимание русской поэзии, как от тебя.
- Это не от меня, от мамы; она нынешняя прогрессистка в отличии от старых кляч, которые только и знают Некрасова да Маяковского…
- А Пушкина с Гоголем, – перебил ее Ваня, – а Лермонтова?
- Другая песня! – повысила тембр оппонентка, – эти вне конкурса, из них вышла вся русская литература.
Они пили чай с баранками и говорили о литературе, о любимых писателях и книгах, о кино и театре, которого Ваня никогда не видел, и о том, что будет с ними в недалеком будущем…
- Иван, ты случаем, не пишешь стихи? – вдруг спросила Таня, – Люся мне говорила, – в классе тебя поэтом зовут.
От неожиданного вопроса Ваня покраснел и не знал, что сказать: солгать или сказать, как есть.
- Стихи? – начал он с вопроса, – это тонкое дело, я хочу сочинить что-нибудь весомое, а у меня ничего не получается. Вот Есенин – это да!
- Ты Есенина не равняй с собой и не подражай ему, говори сам по себе. Прочти, если можешь, из твоих неполучалок что-нибудь.
Ваня долго перебирал в голове не нравившиеся ему строки, четверостишья, рифмы…и, наконец, вспомнил:

Не к лицу тебе сердиться,
Не жалеть меня и ранить.
Я хочу тебе присниться,
Почитать стихи на память
Где-нибудь у кромки леса,
Под заснеженною елью,
Под лихие пляски бесов
Разговаривать с метелью.

Таня молчала, как вкопанная, слушая внимательно музыку слов, передаваемую вибрирующим голосом поэта. И он читал:

Будет белый снег кружиться,
Будет даль глухая ближе…
Я хочу с тобой сдружиться,
Пригласить тебя на лыжи
Не хватает мне такого,
Отчего б расплылись краски.
Я хочу тепла земного
И немного женской ласки.
Не к лицу тебе сердиться…

… и так далее.
- И ты говоришь, что у тебя ничего не получается? Да ты настоящий поэт! – восхищенно произнесла девушка. – Это по меньшей мере хорошо, если не сказать – потрясающе.
- Таня, что ты говоришь? Хорошо, потрясающе… Скажи еще – гениально, второй Пушкин. – Возмутился Ваня. – Банально, да и только! Поэзия – все-таки искусство образов, а где тут они, эти образы? Как по русской пословице: ни кожи, ни рожи…
- Ну, не скажи. Нечего на себя наговаривать. Мне понравились стихи.
- Не вижу основания. Есенин в мои годы, то есть, как мне, писал: «Хороша была Танюша, краше не было в селе…» или «Заиграй, сыграй, тальяночка, малиновы меха». А еще лучше – «Белая береза под моим окном принакрылась снегом, словно серебром». Вот это поэзия, а у меня – какое-то уныние…
- Нет, Иван, ты просто варишься в своем котле и не хочешь выходить на публику, надо, может быть, с кем-то поработать, с поэтом уже сложившимся, например, показать ему; наконец, – отправить в газету, в журнал. Ты что, думаешь, все великие родились такими? Есть и другая пословица: Москва не сразу строилась
- Я посылал в свое время в «Пионерскую правду», мне ответили: надо учиться, больше читать стихов, разбирать их и работать над словом. А стихиры мои так и не напечатали.
- И все же ты поэт, и тебе надо не только учиться, но и работать, чтобы получилось что-то, как ты говоришь, большое, с Есенина ростом. – Пошутила Таня.
- Хорошо, давай закроем эту тему, а то уже становится скучно. – Заявил расхваленный поэт. – Знаешь, милый друг! – между прочим объявила Татьяна, – давай-ка мы сменим пластинку, поиграем лучше в карты. Ты играешь в карты?
- Смотря во что играть… В «козла» и в «дурачка» я умею.
- Сыграем тогда в «дурачка». – Твердо заявила партнерша.
Ваня играл в карты умело; так его научили мужики, с которыми он частенько сражался в картежных баталиях, поэтому первые партии с легкостью выигрывал, и Таня занервничала.
- Не везет в карты, повезет в любви, – сыронизировал юноша, а девушка глянула на него  и сказала: - Это кому как повезет, бывает – и в карты, и в любви. Не так ли? – с намеком, подмигнув ему взглядом, улыбнулась Таня.
Незаметно смеркалось. В комнате, когда замолкали голоса, слышался тихий стук будильника, стоявшего на подоконнике, да легкое потрескивание прогорающих дров в печурке. Ване не терпелось проверить, как милая девушка управляется с небогатым хозяйством школы. Он попросил ее показать местные «достопримечательности», и она с удовольствием провела его в классы. Оказалось – в школе были две классные комнаты, а классы совмещались: в одной комнате учились детишки первого и второго классов, в другой – третьего и четвертого.
- И ты одна на четыре класса? – спросил удивленный Ваня. – Помню, у нас в начальной школе был примерно такой же расклад и две учительницы: одна вела первый и третий классы, а другая – второй и четвертый.
- А я, как видишь, одна и ничего, справляюсь.
- Наверно, мало ребятишек.
- Не много, но все классы заняты: в первом два малыша, во втором четыре; в третьем и четвертом по пять ребятишек. Всего шестнадцать человек. Они приходят из других деревень…
И Таня рассказала, как ей приходится трудновато подстраивать себя под разные детские характеры и как нелегко ходить из одной комнаты в другую, чтобы давать задания и объяснять урок.
- Пока ведешь урок с малышами, – говорила девушка, – старшие начнут развлекаться, угомонишь четырехклашек, – упустишь малышей; так вот и приходится по четыре часа в день бегать из одной комнаты в другую и на бегу не забывать, что каждому из них надо дать…
- Сочувствую тебе, Таня, и все равно ты замечательна, ты красива,..  – он  не заметил, как вылетело это слово, и все же после паузы продолжил:
- Ты красива, и красота твоя не прикрашенная влияет положительно на ребят, они любят красивое и тебя с твоей неотразимой внешностью, да, да!
- Да уж, так и неотразимой; ты меня, Иван, смущаешь.
- Я тебе чистую правду говорю. – И, приближаясь к Тане, тихо произнес, – ты мне тоже очень нравишься, может быть, больше, чем очень…
- Ты мне тоже… – робко сказала она и после длинной паузы, вплотную приблизив себя к нему, прошептала: – я, наверное, влюбилась, – и чмокнула его в губы.
Ваня, не ожидая такого стечения, обнял девушку за плечи, резко прильнул к себе и, улыбаясь, проговорил: – Эх, училка, училка, молодо – зелено!
Они целовались стоя в классной комнате, целовались, как в первый раз… Да, действительно, они целовались впервые, нежно и одновременно страстно, отдавались чарам любви, потому что не было никаких внешних опасений, раздражающих обоюдные чувства.
Между тем быстро темнело, февральский день короток, в классах сделалось совсем темно, а им не хотелось покидать комнату, продолжая пребывать в несказанной чувственной эйфории.
- Темно, – чуть слышно пролепетала Таня, – и в комнате холодно; скоро, пожалуй, придет тетя Паша, она помогает топить печи в классах.
- Значит, надо разбегаться, – понял намек Ваня, – пойдем в твою комнату, и я буду собираться.
- Иван, ты сразу не уходи, давай еще побудем и договоримся о следующей встрече.
- Я могу прийти завтра днем, в воскресенье в школе, наверное, никого не бывает и, если ты свободна, можем на весь день устроить пир любви.
- Вот и чудесно! – обрадовалась девушка, – давай, приходи часов в двенадцать, я буду ждать и кое-что приготовлю…
- Хорошо, буду, как штык! – весело ответил юноша, беря лыжи и выходя на волю.
Таня, накинув на плечи шерстяную шаль, вышла проводить Ваню. Он пристегнул лыжи к валенкам, встал и, сказав «До свидания, до завтра!», покатил накатанной лыжней по полю к дому. Она глядела ему в след, махая маленькой голой ручонкой.
- Ты что так поздно катаешься на лыжах? – спросила пришедшая с работы старшая сестра.
- Я был у Крайнего Сереги; скоро у нас соревнования на лыжах, вот мы и тренируемся.
Братик Коля подбежал к Ване с просьбой:
- Когда поужинаешь и попьешь чай, помоги мне решить задачу по математике, а то у меня не получается с ответом.
- Ладно! Дайте поесть, напали все, как ошалелые! – буркнул брат и сел за стол рядом с самоваром.
Самовар еще не остыл, на конфорке стоял фарфоровый чайник с заваркой. Он налил в бокал из заварного чайника и разбавил кипятком из самовара. Взял колотый кусочек сахара из старой стеклянной сахарницы, ломтик черного хлеба и пил вприкуску, откусывая от взятого кусочка мелкими дольками.

XX
Ванина хитрость с лыжами сработала на все сто: никто, ни сестры, ни родители, не догадались, что он катался в соседнюю деревню к училке начальной школы. Лгать в простой крестьянской семье, ни взрослым, ни детям, не полагалось, а мать считала вранье большим грехом перед богом. Все же это был исключительный случай, когда ложь надо принять за правду, думалось Ване, и теперь, что бы не происходило в его отношениях с Таней, он не скажет чистой правды о своем увлечении.
Ночью Ваня долго не мог заснуть, думал о прошлом дне и о том, какую искру заронила в его сердце она, светлая, независимая и необыкновенно красивая девушка.
В воскресенье юноша одел новую вельветовую курточку, которую купила ему мать в городе и почти необношенные валенки, сваленные местным валялой Игнатом.
- Что-то ты приоделся, как на гулянку, – сыронизировала сестра Шура, – на соревнование, что ли?
- На тренировку, – парировал Ваня, – надо же новую одежку обкатывать, а то…
- А то, – подхватила улыбчиво сестра, – никто не обратит внимание.
- Ты что, и вправду думаешь, что я собрался куда-то в гости? Я иду с Серегой на лыжню. – Отрезал Ваня и вышел в сени, взял лыжи с палками и пошел слободой по направлению  к крайнему дому, якобы к Сереже. Не дойдя до дружка, он встал на лыжи и побежал Сережиной лыжней в поле, считая, что из дома его никто не заметил. Лыжня Сережи шла параллельно, и ему ничего не составляло перейти на свою лыжню. Скольжение было хорошее, легкий морозец подбадривал, и лыжи быстро летели вперед.
Таня ждала его у крыльца, занимаясь для отвода посторонних глаз расчисткой площадки перед входом от небольшого снега. Увидав Ваню, она поставила в угол деревянную легкую лопатку и стала в ожидании. Лыжник сходу, как только мог, не снижая скорости, влетел с ужасным скрипом и скрежетом на почти очищенную до земли площадку и остановился, как вкопанный, перед испуганной девушкой.
- Иван, ты меня напугал, аж душа в пятки ушла. Что-то случилось? Ты, как загнанная лошадь, примчался.
- Ничего другого не случилось, – впопыхах отвечал он, –   ты вела меня, как маяк, и вот я, цел и невредим, перед тобой! – и, освободив ноги от лыж, он быстрым легким движением взял ее в объятья и поцеловал.
- Какая ты красивая! – лепетал он, – до невозможности неотразима, как снегурка, как мечта…
- Ну, ну, потише, – оборвала она его, – люди увидят, лучше пойдем побыстрее в тепло.
В комнате Тани показалось жарко, чувствовалась недавняя протопка печи. Приятно пахло мучным приготовлением.
- Я попросила тетю Пашу протопить печи с утра, – сказала она, – и теперь до вечера в школу не придет.
- Значит, мы одни! – обрадовался Ваня, – будем читать, писать, играть…, все будем делать.
- Сначала выпьем чай с оладышками, – предложила девушка, закрывая шторками окна, – с дороги чай успокоит, и печево мое отведаешь.
Ваня снял легкую курточку и в рубашке присел на стул к столу. Милая хозяюшка поставила на стол эмалированный чайник с кипятком и рядом – фарфоровый заварной, затем принесла глубокую тарелку с оладьями, две чайные чашки с блюдечками, гостю и себе, и, сказав «угощайся», налила в обе чашки горячий напиток.
- О-о! Да ты, я смотрю, мастерица, настоящая хозяйка, – похвалил ее Ваня, – вкусно. Ты сама готовила оладышки-то?
- Меня тетя Паша научила, – созналась Таня, – я ведь мамкина с папкой дочка, немножко шаловливая, немножко упрямая и чуть-чуть ленивая…
- А в общем, красивая! – подхватил Ваня. – Да и не скажешь, что ты лентяйка.
- Это только для тебя, дорогой. – Она поднялась и чмокнула его в щеку.
- Я у тебя в долгу, – сказал он, не успев проглотить очередную порцию чая.
- А я убегу.
- Не убежишь, догоню.
- И зачем же бежать, если можешь догнать.
- Я могу, я могу, но себя берегу…
Так они пили чай и каламбурили, перебрасывались шутливыми и колкими словечками, попадающими в рифму, пока Ваня не обратил внимание на абажур лампы, висевший посередине потолка.
- Таня, абажур твой красивый еле держится, надо бы его поправить, а то упадет кому-нибудь на голову.
- Кому-нибудь, – повторила она, – тут кроме меня никто не бывает, да вот ты изредка можешь заскочить.
- И все же… – настаивал Ваня, – надо его поправить.
- Ты, что ли, будешь поправлять-то?
- А то! – и он встал на стул, предварительно сняв валенки, осмотрел крепление абажура к потолку и спросил:
- Таня, у тебя шурупы есть? Гвоздик еле держится…
- Нет. – Отвечала она, смотря снизу на него.
- А гвозди с молотком?
- Гвозди какие-то имеются, а молотка нет.
- Ну, хоть топор-то есть, которым дрова колют?
- Спустись со стула, и посмотрим, что у меня есть.
С помощью Татьяны он разыскал надежный гвоздь и, взяв топор, который лежал в коридоре вместе с охапкой дров, влез снова на стул, снял абажур, вынул почти не закрепленный в потолочине гвоздик и все передал помощнице. Обухом топора он вбил новый гвоздь в матицу на добрую половинку, загнул его от шляпки на сколько мог осилить пальцами, пристукнув затем топором, и получился крючок, на который он повесил поданный ему Таней абажур.
- Делов-то на пять минут, – довольный, спустился со стула Ваня, – а то ведь никому и в голову не придет, что упадет потолок. – Отшутился он.
- Так и никому, а кому же, кроме меня?..; я видела, что абажур висит на соплях, только, что я могла поделать (?). Да и тетя Паша не может этого сделать. Спасибо счастливому случаю, спасибо тебе, Иван! – и она подошла и поцеловала его в губы, нежно, как целуют родители детей или как сестра брата, без чувства страсти и напряжения.
- Благодарю за нежность, – процедил он, обнимая ее за плечи.
Она ждала резкого поворота со стороны юноши, и этот поворот произошел; он обнял ее и поцеловал крепко, горячо, продолжительно, как верно ему подсказывали чувства, и девушка вся до расслабленности отдалась этому поцелую, не сдерживая себя и падая на кровать, точно от бессилия. Ваня не заметил даже, как очутился вместе с ней на кровати поверх покрывала.
От такого поцелуя они чуть не задохнулись. Освободив свои губы, она на мгновение вырвалась из его объятий и прыгнула, как кошка, на пол, увлекая его за собой.
- Так нельзя, – говорила она, словно пьяная, – так нельзя! – и, отбросив покрывало к нижней спинке кровати, бессознательно и бессвязно твердила: – Давай не так, давай в кровати, нам будет там лучше, нам будет хорошо…, будет хорошо!...
Ваня смотрел, как Таня спешно разбирала постель и раздевалась до нижнего белья. Он понимал, что она ждала от него поцелуя, но такого поворота не ожидал и внутренне застеснялся от того, что происходит с ним среди бела дня. «Так не могу», – подумал он и в то же время услышал беспокойный голос девушки: – ну, что же ты, не стесняйся, будь, как дома, раздевайся…
Прежде, чем что-то снять с себя, Ваня посмотрел, зашторены ли окна, закрыта ли наглухо дверь, затем подошел к постели и наклонился к девушке с поцелуем.
- Зачем это? – спросил он, – день ведь…
- Я люблю тебя, Иван, – шептала она, – люблю, и день нам не помеха, потому что вижу тебя, а ты – меня; иди же ко мне, не стесняйся.
Ваня еще не привык к девушке настолько, чтобы на глазах у нее без стеснения делать то, что естественно запретно между разнополыми людьми и потому скромно и ненавязчиво проник под одеяло.
- Какой ты холодный, весь дрожишь, – подставляя к его щеке губы, сказала Таня, – прижмись ко мне, согрейся.
Магия любви обняла юных партнеров; под общим одеялом им, казалось, будет не только тепло, но жарко, а Ваню трясло от нервного возбуждения. Он на мгновение увидел Наташу, и чувство больного сладострастия охватило все тело, которое неожиданно остыло с разливом приятного тепла у округлых бедер девушки. Она терпеливо молчала, и он молчал, а хотелось большего, – плакать и рыдать от счастливого наваждения.
- Хо-ро-шо очч-ень. – Прошептала Таня.
День клонился к концу второй половины. Темнело, когда они очнулись то ли от дневного сна, то ли от бессознательного действа любовной бури. То, что произошло с Ваней, не поддавалось никаким сравнениям; он чувствовал одно большое озарение, сопоставимое с ярким солнечным светом. Это был свет настоящей любви, о которой он, может быть, мечтал, читая романы Стендаля, Золя и Шолохова, мысленно стремясь развивать невинную похоть и слабость Наташи и, вместе с тем, – забывать глянцевую красоту одноклассницы Люды. И, главное, казалось ему, он был любим и, думалось, что с ее стороны, – серьезно.
- Не уходи, – просила она, – полежим немного, еще не вечер.
Они лежали, предаваясь любовным наслаждениям до тех пор, пока кто-то не постучал в окно. Таня вздрогнула и потянулась рукой к занавеске, высвобождая из-под одеяла оголенное по торс мраморной белизны юное тело.
- Это – тетя Паша, – тихо сказала Таня, – пришла топить печи в классах, а мы гуляем.
Она встала с постели и быстро оделась.
- Никакого покоя…
- Покой нам только снится… – продолжал  словами поэта Ваня.
Он одевался, а она заправляла растрепанную до неузнаваемости постель.
- Все готово, улики устранены, будем играть в карты…
- Якобы, будем играть…, – поправил ее Ваня.
- Надо посмотреть, что и где эта тетя Паша.
И Таня, одевшись, вышла на крыльцо.
- Ну и где же она? – спросил Ваня, когда девушка открыла дверь.
- Нет ее, стукнула в окно и ушла назад домой, видно, поняла, что меня в школе нет.
- Тогда я быстренько собираюсь и лечу восвояси.
- Я буду скучать, – жалобным голосом произнесла Таня, – ты теперь когда придешь (?), приходи чаще, ну, хоть, послезавтра.
- Хорошо, буду в четыре дня.
Ваня возвратился затемно, когда во многих окнах горели огни, и уже вовсю светил повешенный на деревянном столбе посередине деревни один единственный электрический фонарь.
- Ты что-то поздненько сегодня, – сказала мать, – чай, с утра крохи во рту не было.
- Барский сын гуляньем сыт, – вторил ей отец; – гулянье гуляньем, а обед по расписанию, как бывало учили на фронте.
- Садись  к столу, сынок. – Забеспокоилась мать, – поешь щец, щи хорошие, со свининой.
- Што он, голодный, што ли?! – возразил отец, – поди, у Монаховых чаевничал, у крайних, они с Серегой на лыжах гоняли.
- Да-а, мы покатались, а потом играли в шахматы, – убедительно солгал Ваня, – и ничего не ели, время пролетело быстро, не заметили, как стемнело.
Ваня был доволен, что все обошлось гладко, и, перекусив, пошел готовить портфель к завтрашней школе.

.   .   .
Тетя Паша пришла в школу спустя не более часа, когда в занавешенных окнах учительницы увидела пробивающийся свет. Она открыла своим ключом входную дверь крылечка и, очутившись в длинном коридоре, постучалась к Тане.
- Это я, Татьяна Николаевна! – громко возвестила пожилая женщина, – открой, пожалуйста!
В комнату вошла тетя Паша в стареньком зипуне и натуральной ручной вязки шерстяной видавшей виды шаленке.
- Заметила я следы от лыж перед крыльцом, – сообщила она, – видать, кто-то к Вам, Татьяна Николаевна, приезжал на лыжах, а Вас дома не было.
- Один знакомый из Константинова, – сообщила учительница, – приносил кое-что из канцелярских принадлежностей и книги, нужные мне. Он побыл пять минут и ушел, даже чая не попил.
- А я подумала, кто-нибудь из наших обормотов, Вы их отваживайте, чево недоброва, того и гляди, сотворят.
- Полно Вам, пугать меня, тетя Паша. – Улыбнулась Таня. – Волков бояться – в лес не ходить.
- Так-то оно так, а без Бога не до порога. – Поучительно высказалась тетя Паша, – береженого Бог бережет (!) – вот Вам мой совет.
Она пошла топить печи в классах, а Таня присела за стол, взяла горку тетрадей и стала просматривать письменные задания учеников.


XXI
На следующей неделе была масленица. В среду Ваня, как и обещал, пришел вовремя, но побыл в ласках девушки недолго, хотя к этому располагало все: и обоюдное желание, и чистая постель, и полная тишина, и безопасность…
Праздник широкой масленицы с блинами и вином договорились совершить в воскресенье. Ваня, как и неделю тому назад, приоделся и уже выходил на улицу, чтобы встать на лыжи, как появились деревенские ребята, инициаторы «большого огня» - сожжения масленицы. В группе человек из семи особняком стояли Сергей Крайний, Сергей Монахов, его двоюродный брат, Славка Рябов, Авдей Калинин. Они подошли к Ване и сказали, чтобы он принял участие в подготовке мероприятия, но тот ответил, что ему необходимо сходить в Константиново за продуктами, после чего он примет участие. Ваня пока еще не знал, как оторваться от ребят и, отозвав в сторону Сережу Крайнего, сказал ему по секрету:
- Я договорился с Таней встретиться, скажи ребятам, что приду во второй половине, а если вдруг не приду, то потом объясню.
- Ладно, гуляй! – прогнусавил Сережа, – может, все же придешь…
- Постараюсь, но не обещаю.
Ваня сказал домашним, что он будет готовить с ребятами сожжение масленицы и, встав на лыжи, побежал по наторенному пути к любимой училке. Когда подходил к школе, он увидел пожилую женщину в старенькой одежонке с серой шаленкой на голове. Она остановилась шагах в пятидесяти и внимательно смотрела на лыжника, затем медленно пошла на противоположную слободу, периодически оглядываясь назад.
Таня, весело улыбаясь, стояла у крыльца.
- Иван, иди побыстрей, – еле слышно позвала девушка, – тетя Паша не увидала бы.
- Тетя Паша меня разглядела до пяток, – запыхавшись, объявил Ваня, – она теперь поймет, что к чему…
- Ну и пусть, а я уже ей намекнула, что у меня будет гость.
- Зачем ты это сделала?
- Подумаешь, – говорила Таня, входя в комнату, – мы с ней все утро блины пекли и болтали о женихах; она о своей молодости, а я не сдержалась и сказала о тебе, попросив держать секрет. Она баба такая – никому не скажет.
- Напрасно ты так думаешь, – уверенно возразил Ваня, – они говорят тебе одно, а делают по-своему; как у колодца сойдутся, так и потекла водица.
- А я ничего не боюсь. Давай сменим пластинку – мы договорились отмечать широкую масленицу; садись к столу, будь, как дома…, не забывай, что в гостях.
Таня прошла в кухоньку, на столе появились тарелки, стаканы, блюдечки, чашки, вилки, ножи, какие-то сладости, деликатесы…, наконец, – горка румяных ароматных блинов и бутылка портвейна.
- В наших краях других вин нету, кроме портвейна, – объяснила она и спросила: – ты пьешь крепкие вина?
- На праздниках в деревнях, кроме самогонки, ничего не бывает. – Ответил Ваня. – Я с ребятами из класса на Новый год выпил бутылку Советского рома и хоть бы в одном глазу, – приврал он, постеснявшись сказать о том, как они после выпитого нагрубили классному руководителю.
- Тогда будем начинать! – объявила Таня.
- Велика беда начало! – вторил ей Ваня.
Вино пили из стаканов, закусывая блинами с крыжовниковым вареньем; пили и чай с блинами и вареньем. Вкусные яства расслабляюще подействовали на молодежь, появилась некоторая сонливость, и Тане захотелось прилечь. Но она не могла это сделать в одиночку, потянула за собой и Ваню. Они легли поверх покрывала на кровать в поцелуях и ласках.
Как ни пленительны были чары любви, Ваня все вспомнил о разговоре с Сережей и не мог не прийти к началу сжигания масленицы. Эти действа происходили из года в год, и отсутствие Вани было бы неправильно понято, особенно со стороны сестер, и потому он решил возвратиться к деревенским ребятам, чтобы вместе со всеми поучаствовать в веселой до беспредела вакханалии огня.
- Таня, ты меня прости, но я должен на некоторое время тебя покинуть, мне надо сбегать в деревню. Я не надолго, вернусь через часа полтора, и мы пойдем, как ты хочешь, в сельский клуб.
В деревню Ваня вернулся в самый разгар приготовления всех причиндалов для большого огня, когда ватага парней, девчат и сопровождающей ее деревенской мелкоты вовсю катили по натоптанной слободе старые шины от автомобилей, несли пропитанное в отработанном машинном масле тряпье и на сырых палках факелы. Отряд направлялся на пригорок поля, расположенного между двух деревень, где самые опытные и сильные парни сооружали из трех длинных осиновых жердей пирамидообразную вышку, на которую поднимали горящие автомобильные шины, чтобы можно было увидеть огонь в дальних деревнях.
Жгли масленицу, разводили «большой огонь» и в других деревнях, но чирковская масленица  считалась самой удачной, и этим гордились парни и девчата, мужики и бабы, а малышей невозможно было удержать. Они прыгали вокруг огня и напевали: «Гори, гори ясно, чтобы не погасло!». На сожжение масленицы выходила почти вся деревня, кроме больных стариков и детей в люльке. Вот почему Ваня должен был показаться на людях, чтобы его не заподозрили в делах на стороне. Он помог взгромоздить на вышку шины, зажег их от факелов и потихоньку, пока веселая ватага ликовала, скрылся в темноте, сказав предварительно Сереже Крайнему, что он снова возвращается к училке.
Ваня прибежал на лыжах к Тане в школу с опережением минут на пятнадцать, запыхавшись и весь в поту. Девушка помогла пунктуальному спортсмену привести себя в порядок, и, отдохнув от суетной беготни, он не хотел напоминать подруге о ранее намеченном походе в сельский клуб на последний сеанс кино, но она, подойдя к юноше, сказала:
- Иван, ты не забыл о том, что мы должны пойти в кино на девять часов, «Весна на Заречной улице» - прекрасный фильм, говорят, про школу и про любовь. Одевайся, осталось полчаса, это недалеко, мы успеем.
По наторенной в снегу тропинке они спустились гуськом по отлогому склону в овражек, поднялись в горку и оказались на широкой улице соседней деревни, центральной усадьбы объединенного колхоза, где находился культурный очаг для жителей трех селений околотка.
Клуб располагался в деревянной поместительной избе из двух отделений: зрительный зал со сценой на тридцать-сорок человек и помещение для культурных мероприятий, как танцы и посиделки. У двери в зал молодая женщина продавала билеты, тут же отрывала контроль и пропускала на места.
Среди незнакомой массы людей, в основном, молодежи, толпившейся в коридоре, Ваня узнал паренька из параллельного класса, Виталика Ширяева, стоявшего особнячком от группы матерых подвыпивших парней, раскуривающих папиросы, отчего в прохладном помещении стоял туманом сизый дым.
Виталик Ваню не замечал, он стоял вполоборота к нему на приличном расстоянии и разговаривал с девушкой. «Ба! – чуть не воскликнул Ваня, – да это же Люся – одноклассница!»
- Посмотри, Таня, там Люся, – показал он головой в сторону, – она разговаривает с парнем, которого я знаю также по школе.
Таню многие узнавали, парни и девчата здоровались, некоторые, казалось, завистливо улыбались, отпуская между собой колкие некрасивые словечки. На ее спутника смотрели с косинкой, и Ваня это понимал, но когда встретились со знакомыми, волнение отступило и все потянулись в зрительный зал.
Женщина ярким взглядом посмотрела на Ваню и учительницу, оторвала билетный контроль и указала на первый ряд.
Смотреть фильм в первом ряду было комфортно, так как из-за близости проекционной аппаратуры на небольшом экране показываемые картины вполне соизмерялись по величине с натуральными. Фильм завораживал Таню, она то и дело шептала сидящему справа человеку:
- Иван, как это интересно!
И он отвечал ей также тихо, чтобы никто не слышал:
- Как будто про тебя, молодую училку.
После просмотра кинофильма почти все, выходя в коридор, обсуждали замечательную игру артистов, а из песни в исполнении Рыбникова некоторые парни и девушки, подкованные на слух, уже напевали отдельные запомнившиеся отрывки.
В коридоре подошла Люся и предложила остаться на танцы. Был поздний вечер, но сразу отказать подруге Таня не смогла:
- Нам пора двигать к дому, прости, Люся, мы только заглянем на минутку…
- Мне надо возвращаться домой, – перебил ее Ваня, – и уже поздно, не обессудь.
На танцы они не заглянули даже на минутку. Ваню остановил движением твердой руки один из курящих в дальнем углу коридора до начала кино, подвыпивший забияка.
- Что тебе надо?! – резко спросил Ваня.
- Пойдем, поговорим, малый! – дыхнув смесью самогонно-никотиновой отравы, потянул свою жертву за плечо пьяный.
Ваня дернулся в сторону, хулиган отпустил руку, и юноша встретился лицом к лицу с нахалом.
- Пп-а-адем выйдем! – заикаясь, продолжил он.
- Никуда я с тобой ни пайду! – презрительно посмотрев на здоровяка, передразнил его Ваня.
В это время вмешалась Таня, подскочила и встала между парнями.
- Что ты хочешь, медведь?! – вырвалась у девушки первая попавшаяся на ум кличка. – Отстань! Он к тебе не приставал, и ты иди гуляй!
Пьяный здоровяк отступил, тяжело и грозно посмотрев на симпатичную пару.
- Таня, пойдем отсюда! – твердо сказал Ваня и пошел к выходу, девушка же на минуту задержалась, чтобы проститься с Люсей. На улице, у клуба, уже стояла группка из трех парней, мимо которых должен был пройти Ваня. В полумраке он не заметил, как кто-то из них подставил ему ногу; юноша, потеряв равновесие, упал вперед на руки, но быстро встал и оказался к кольце.
- Бей его, гаденыша! – крикнул с крыльца вышедший здоровяк, направляясь к своим задирам-помощникам, – пусть знает, как ходить к красотке-училке!
Один из его подельников развернулся и решил со всего маха ударить кулаком в висок Вани, но тот умело увернулся от, казалось бы, сильного удара. Сыграла реакция, полученная при спортивном увлечении боксом, которым он начал заниматься в спортивном зале школы с осени прошлого года и никому старался не говорить. Увернувшись от удара, Ваня вместе с тем машинально снизу, с разворота, нанес удар противнику, от которого тот сильно пошатнулся и затем упал навзничь в снег. Тут же на него налетели, точно воронье, остальные двое; на скользком, как лед, пятачке перед крыльцом Ваня поскользнулся и упал. Они стали бить упавшего ногами в грудь, по голове. Ваня закрыл голову руками, но один из ударов пришелся справа под глаз; и все же он успел вскочить и отчаянно, со злобой, ударил первого попавшего под руку парня.
Выбежала Таня, бросившись в кучу дерущихся, откуда-то появился Виталик-одноклассник. Он подскочил к здоровяку и отнял у него финку, державшую в руке «на всякий случай», и подойдя к дерущимся, крикнул:
- Кончай драку! Этот парень – мой друг! Он с Татьяной Николаевной, идет провожать ее в школу, не вздумайте их преследовать!
Парни разошлись по сторонам, здоровяк – в клуб. Таня подошла к Виталику и взяла его за руку, в которой он держал нож.
- Спасибо тебе, Виталий, ты настоящий друг, – от души поблагодарила его она и тихо сказала:
А ножичек-то отдай мне, мало ли, что может быть в дороге.
- Это нож Фомы…
- Ну и что же? Отдай, а если спросит, скажи, что взяла Татьяна.
По тропинке, минуя овражек, шли молча и только вступив на уличную слободу перед школой, Таня заговорила:
- А ты, Иван, вел себя достойно и парня в нокдаун послал, как хороший боксер. Ты, случаем, не занимался этим спортом?
- Занимался, – вяло ответил Ваня, – да очень мало, всего месяца три-четыре, по два раза в неделю в школьном спортзале, давал уроки профи из города.
- Я угадала…
- Ну и что? – продолжал виновник драчки, – их трое, а я один, да еще четвертый подваливал, конечно, одному с такой кодлой не справиться. Если бы не Виталик…
- Молодец Виталий, у медведя ножичек отнял, – и она вынула из кармана шубки сверкнувшее в свете уличного фонаря блестящее лезвие финки.
- Откуда у тебя это?
- Взяла у Виталия нож, которым тебя хотел «пощекотать» медведь-здоровяк.
Они зашли в школу, и она увидела под правым глазом Вани ссадину, из которой сочилась сукровица.
- Слушай, ты же пораненный! – испуганно произнесла Таня, – у тебя глаз заплывет, и что ты скажешь, когда придешь домой?
- Не боись, скажу, что нечаянно споткнулся и упал на жердь при подъеме автошин на кострище масленицы.
- Надо сделать примочки, – засуетилась Таня, – а лучше подержать медный пятак над синяком; и то хорошо, что есть ссадина и глаз не заплывет сильно… – она нашла пятак, дала ему в руку и спросила:
- Как тебя с глазом-то угораздило?
- Когда меня уронили, кто-то из них ударил носком валенка в голову, попал в глаз и хорошо, – валенком, он не такой твердый, как кожаный сапог или ботинок. До свадьбы заживет! – прижимая к глазу пятак, успокоил девушку пострадавший.
Он подошла к нему и поцеловала в губы, нежно, трепетно и тепло, оставив с дыханием запах свежести и мягкого морозца лунной ночи.
- Выпьем, – предложила Таня, наливая из недопитой бутылки в стаканы портвейн, – за удачное стечение обстоятельств.
- Выпьем, добрая подружка!.. – процитировал Ваня, взяв в руку стакан.
- Ты можешь еще остаться на часок? – спросила она.
- Можно, пожалуй, и на два.
- Тогда отдохнем от суеты сует. – И она отбросила постельное покрывало на нижнюю спинку.
- Ванечка, – шептала она в полузабытьи, – как ха-ра-шо, если бы ты знал; я люблю тебя.
- Мне с тобой необыкновенно; я тоже тебя люблю.
Трех слов было достаточно, чтобы выразить те необъяснимо невероятные чувства, которые они испытывали под одеялом. Он не мог сдерживать своих рук, стремящихся попасть во все приятные места ее тела, во все, как он говорил, «уголки, переулки и улочки», туда, где до него никто, может быть, никогда не бывал. Во всяком случае, ему так хотелось, и потому он так положительно думал. Она же не сопротивлялась, искренно принимала и ласки рук, и поцелуи влажных губ, и все тело его и лишь закрывала глаза от безумного наслаждения, отвечая на него, как кошка, тихим приятным стоном.
Ах, юность, юность! Какие это годы?! Какая это сила, какая это стать, какая страсть!.. Только в юные годы вы живете, не думая ни о чем, кроме вечности, не ведая ничего, кроме любви. Беспечная и красивая юность! Беспечная до невозможности, красивая, как цветущая весна. Она ничего не боится, потому что сильна физически и духовно; она все побеждает, потому что  одарена светом небесным; она во всем и все – в ней. И, кажется, нет ничего более яркого в солнечном мире, чем юность любви.
Ваня познал, наконец, ту великую человеческую тайну, когда переступил порог начальной школы с ее удивительной красоты хозяйкой и теми любовными чарами, после которых прежние интимные дела казались ему скромным началом чего-то большого, необъятного чувства, которое трудно выразить и невозможно изъять ни из души, ни из сердца, ни, тем более, из головы. Это чувство его обнимает постоянно: и дома, и в школе, и на улице, в одиночестве и с друзьями.
Он очнулся от забытья, когда на будильнике было два часа ночи. Быстро выпрыгнув из-под теплого одеяла и, почувствовав свежесть в комнате, стал одеваться. Лампочка в абажуре, закрытая газетным листом, давала мрачный свет, соответствующий ночнику. Таня, скрипящим со сна голосом спросила:
- Иван, ты уходишь?
- Да, мне надо идти, завтра в школу… То есть уже сегодня, третий час ночи.
Девушка встала с постели, подошла к Ване и страстно поцеловала его в губы.
- Знаешь что, возьми тот ножичек, который я отобрала у Виталия, он тебе в ночи может пригодиться. – И Ваня ощутил тепло ее рук и холод стали финского ножа, который он взял и сунул, за неимением чехла, в тесный пояс брюк с правой стороны выше бедра.


XXII
Ночь стояла лунная, тихая. Ваня шел в полную силу своих возможностей и покрыл расстояние между школой и домом за семь минут. Его встретила баба Степанида, словно, как на часах, стоявшая в сенях.
- Что ты шляешься всю ночь, девки уже давно спят, а тебя все нет и нет, поди, какую-нибудь кралю провожал, – высказывалась старушка, – я с ума сбилась, – где, мол, Ваня, где гуляет…
- Вот он я, баба, никуда не пропал,  – полушепотом заявил о себе юноша.
- Ну иди спи, Господь с тобой, – перекрестила его в темноте слепая, – полезай на печь што ли, озяб, чай, с гулянки-то.
Ваня снял куртку, брюки, положил под голову нож и в рубахе, не одеваясь ничем поверх, моментально заснул. Его разбудило утреннее шуршание свода русской печи. Это мать осторожно щепала большим кухонным ножом щепу, чтобы разжечь дрова в печи. Горела слабая электрическая лампочка; он повернулся на другой бок и снова заснул мертвецким сном. Ему показалось, что он не спал, когда бабка с голбца толкнула его в бок:
- Вставай, гуляка, в школу пора! – энергичным, как всегда, голосом произнесла она слова, ставшие для старшеклассника почти каждодневными, особенно с той поры, как начались его любовные идиллии.
- Сколько время-то? – спросонья сипло спросил Ваня.
- Уже девятый час! – ответила сидевшая на лавке мать. – Завтракай и быстро в школу.
Ваня встал легко и первым делом глянул на себя в небольшое зеркало, висевшее в простенке прихожей избы.
- А штой-то у тебя с глазом-то? – спросила внимательная мать.
- Неосторожно наткнулся на плохо обрубленный сучок жерди, которой поднимали горящие шины.
- Вот еще беда. Ты помочи тряпицу свежей мочой и приложи к глазу, пока собираешься. – Посоветовала мать, а баба ей поддакивала:
- Это верное дело, как пить дать, пройдет.
- Ладно, советчики! – огрызнулся Ваня, – покамест с вами волындаешься, в школу опоздаешь, пройдет и так, ничего особенного. – И он быстренько поел с вечера оставшихся подогретых в печи блинов с чаем, посмотрел, все ли в портфеле, и побежал догонять ребят, идущих по дороге в школу.
- Ты с кем-то подрался? – встретил его вопросом Володя.
- Нет, сучком неосторожно задел… – солгал  в очередной раз Ваня.
- Тогда садись за парту к стене, чтобы против света… – предложил заботливый дружок.
До начала занятий оставалось минут пять, и Ваня вспомнил, что он ничего не прочитал в учебнике по истории, вынул книгу и «галопом», как говорится, пролетел по страницам изучаемой темы.
Историк, татарин Марат Исхактович, пришедший по направлению после окончания Московского университета им. М.В. Ломоносова в начале прошлого учебного года, зашел с небольшой задержкой в класс и, не открывая школьного журнала, сказал:
- Кто желает пройти к доске, рассказать тему прошлого урока?
Молчание учеников продолжалось недолго. Учитель открыл журнал и медленно произнес:
- У нас на второй парте, – глядя на Ваню, – давно не отвечал Иван…
Ваня, подойдя к доске и повернувшись к классу, сразу стал пересказывать материал, который он перед началом урока пробежал глазами.
- Похвально, – одобрил учитель, – а можете Вы, молодой человек, ответить на дополнительный вопрос?
- Смотря какой вопрос? – ободренный похвалой, вопросом на вопрос ответил ученик.
- Вопрос не сложный… – успокоил Ваню Марат Исхактович.
Ваня подумал с минуту и нашел обтекаемый вариант ответа, естественно, не назвав даты события и причин, которые побудили его, однако в целом ответ тянул на твердую четверку.
- Что же, Вы справились с заданной темой, и дополнительный ответ был вполне хорошим, – заключил учитель,  – я Вам ставлю пять... с минусом.
Ваня был искренне доволен оценкой историка, потому что он знал (и все в классе знали), что получить твердую пятерку у преподавателя с университетским образованием не так-то просто, – надо хорошо отвечать на дополнительные вопросы, а это был его конек, на котором он уверенно сидел и полагал, что допвопросы, развивают смекалку и сознание учеников.
Володя пожал Ване руку, сказав коротко:
- Отлично, друг!
.  .  .
Приближалась весна. Мартовское солнце растапливало потихоньку снежные пригорки, образуя темные островки земли, темнели и санные пути, а капели уже пробивали под окнами сырые ложбинки. Утренние морозцы покрывали лыжню хрупкой ледяной корочкой, отчего бегать по ней, как раньше, становилось все труднее.
Ваня не прекращал ходить на лыжах в повечерие по накатанной дорожке, встречаться с любимой училкой. Теперь их встречи стали почти ежедневными; домашним казалось, – не было дня, чтобы он не встал на лыжи и не пошел за околицу, через овражек, к полевому пригорку, в знакомую деревню. Он приходил домой затемно, около полуночи, а иногда – далеко за полночь. Домашние задания, кроме письменных, математики и химии, почти никогда не делал; из устных, – что давалось преподавателями на уроках, прочитывал по учебникам на переменах и, благодаря хорошей памяти, многое держал в голове. Во время уроков, когда надо было слушать  учителя, он иногда засыпал, и тогда Володя тыкал его в бок, чтобы тот не дремал, и на перемене спрашивал Ваню:
- Ты что, гуляешь по ночам?
- Почему ты так думаешь?
- Я не думаю, а вижу, – спишь на уроках.
- Это от большой любви. – Улыбчиво отвечал Ваня.
- Что, что? От какой еще там любви? Скрываешь, не хочешь сказать другу.
- Подожди, как-нибудь расскажу, только конфиденциально, без огласки, совершенно секретно.
Обещанную любовную историю Ваня тянул, не рассказывал Володе, а тот больше его не спрашивал и однажды в школу принес тоненькую книжицу из домашней библиотеки, повесть Ивана Бунина «Митина любовь», изданную в двадцатых годах, которую Володя предложил Ване:
- Раз уж ты не рассказываешь свою любовную историю, – посетовал дружок, – то твой полный тезка, Иван Алексеевич Бунин, расскажет тебе о настоящей любви, возьми почитай. – И он сунул в открытый портфель Вани скрепленную тетрадкой повесть.
Когда Ваня прочитал повесть, он представил себя на месте того юноши, обуреваемого неуемными страстями и оказавшимся в безнадежном душевном состоянии; ему послышалось и как щелкнул курок револьвера, и как шлепнул глухой выстрел… Долго еще не мог закрыть он книжицу, перелистывая страницы и находя места, созвучные своему настроению и чувствам. Что-то невыносимо волшебное давило на него, какая-то невыносимая сила вселялась в сознание, словно проливала свет печали и радости на глупое сердце юноши, отчего оно то приятно замирало, то билось здоровьем до изнеможения.
Он думал, что с ним обстоит дело не так, как с тем душевно болезненным Митей. Его страсть и его любовь не были безответными; девушка, о которой он мечтал и к которой стремился, отдала ему, казалось, все, что, пожалуй. Могла дать желанная желанному юноше. Ване не приходило в голову, что Таня может ему изменить, и что любовь ее не вполне серьезна, хотя где-то в глубине души он чувствовал, как бились еще слабые нотки их обоюдных сомнений и неуверенностей в завтрашнем дне.
Холодок  проскользнул неожиданно, когда он показал ей книжечку о Митиной любви, после прочтения которой она была в каком-то смятении, подавленность преобладала над желанием что-то сказать, чем-то поделиться. Она ходила по комнате неприкаянная и, как чужая, думая о чем-то своем.
Ваня спросил ее однажды, о чем, мол, она думает, что с ней происходит (?), и не находил удовлетворяющего ответа, потому что Таня умело уводила его в сторону, невнятно говоря о чем-то далеком и неконкретном. С каждой встречей она становилась пассивнее и невнимательнее; ласки юноши раздражали ее, – все ей мешало и, казалось, она ничего не хотела воспринимать.


XXIII
В конце марта начался период распутицы, снега на полях превращались в воду, и в овражке, за околицей, вспучилась речушка, забурлила, потекла пенисто-мутным потоком. Добираться к любимой становилось труднее, лыжную дорожку растопило солнце, а окольными тропинками, выходящими на проселочную дорогу, Ваня в ту деревню никогда не ходил. Да и по времени окружной путь занимал не менее часа хорошей ходьбы в один конец.
И все же, в весенние каникулы, набравшись силенок, смелости и, главное,  – хитрости, в резиновых сапогах с подаренной отцом одностволкой, Ваня пошел, якобы, на охоту, – пострелять перелетных уток. Он подошел к школе, дверь крылечка была открыта. Ваня постучал в дверь большого коридора. Вышла Таня, удивленная и немного испуганная.
- Ив-ан!? – вырвалось у нее с криком. – Что случилось? Почему ты в таком виде?
- Я сказал дома, что пошел на охоту пострелять уточек, да, кроме тебя, ни одной утки, не встретил. Не прогонишь? – с довольным чувством доложил Ваня.
- Проходи, – пропустив «охотника» в коридор, открыла комнату Таня, – правда, у меня небольшой бедлам, беспорядок, решила перетряхнуть кое-что из своих тряпок.
- Это не помешает; гость к беспорядку, как говорится, – на счастье.
Гость снял в коридоре сапоги, расстегнул с поясницы патронташ и повесил вместе с ружьем и курткой на свободный крючок у двери.
- Ну вот, как у Пушкина в рассказе, – проявила знание литературы учительница, – шел вроде бы в поле с охотой своей, да пришел к девице… в деревню. Ты извини, посиди немного, я чуточку приберусь, – продолжала она, – и к твоим услугам; ты чего хочешь (?); я поставлю электрический чайник…, это быстро.
… И Ваня заметил, что в ее действиях при встрече (пусть и неожиданной) не было, как раньше, ни мягкой улыбочки, ни нежного поцелуя в губы, которыми она всегда встречала юношу.
- А как насчет картошки дров поджарить? – спросил Ваня за чаепитием, намекая на любовные отношения.
- А никак… – ответила она и, сделав паузу, на полном серьезе сказала: – эти игры надо прекращать.
- Что так?! – удивился Ваня.
- Знаешь, дорогой, нехорошие разговоры в округе обо мне стали ходить, недавно тетя Паша сказала мне.
- Что она могла сказать, если мы не даем никакого повода для разговоров?
- Это деревня, и ты знаешь не хуже меня, как по деревне разносятся слухи. Видели, как ты приходил несколько раз на лыжах, потом ходили в кино. Пустили сплетню, что учительница в школе по вечерам с парнями проводит время в любовных делах.
- Так что же, у тебя не один я любовник-то? – засмеялся Ваня, – развела интим и открыла публичный дом в начальной школе. Хороший разговор!..
- Вот почему я тебе говорю, что нам надо на время прекратить встречи, ну хотя бы на месяц. Тем более, тебе трудно ко мне ходить окольными путями.
- Таня, ты с ума сошла! – возмутился Ваня. – Целый месяц – это же вечность, хотя бы пару недель. Ну, а сегодня, пожалуй, ты меня не прогонишь?
- Только ненадолго. – Твердо сказала Таня.
Ваня провел в школе у девушки целых два часа, которые показались ему пятиминутным мгновением, и это мгновение, как яркий луч света, озарил все его существо и пропало. «Нет, – думал он, – это мгновение не пропало, оно просто ушло, как уходит все хорошее или плохое, и, значит, должно возвратиться на новом уровне, в другое время, которое непременно придет в новом обличье и с новой радостью».
Рассуждая так, он еще не знал (хотя и закрадывалось сомнение), что Таню, красивую и дорогую его сердцу училку, он вскоре потеряет, потеряет неожиданно и навсегда.
Во всю весну юная пара встречалась всего три раза. У Тани заканчивался учебный год; когда отцветала черемуха, и распускалась сирень, Ваня услышал последний звонок, прозвучавший, словно паровозный гудок, раскатисто и гулко, как бы возвещая ему о будущей, почти самостоятельной жизни.
Последние школьные деньки для ребят-выпускников были насыщены чем-то необычно звучным, отчего поднималось весело-игривое настроение, хотелось не ходить, а летать, не говорить, а петь, улыбаться, а не хандрить.
Ване пришлось испытать иное. Люся Зуева передала ему письмо от Тани, накрепко запечатанный конверт с предупреждением, – «Ивану, лично в руки!».
Таня писала: «Дорогой мой Иван! Ты меня, пожалуй, поймешь, – я тебе долгое время не говорила о моем нехорошем положении. Это положение, в которое я попала благодаря своей же глупости, халатности и неосторожности, удручает меня, и я не могу после всего хорошего справиться с собой. Наверное, мы оба виноваты, что так беспечно предавались любовным отношениям. И вот – результат. Это хорошо, что я могла бы стать мамой, только ничего хорошего, мне в мои годы, незамужней девушке, принимать подобное обременение. Позор на весь мир! И я бы не хотела доводить дело до последующего разрешения, и потому смею тебе сказать, как бы то не звучало страшно: Мы должны расстаться! Я приняла такое решение, дорогой и любимый мой Иванушка, потому что ни мне, ни, тем более, тебе не нужны такие игры. Тебе нужно и дальше духовно развиваться, учиться в институте, идти по жизни с поднятой головой.
Ты прости меня, что я не сумела сберечь нашу любовь. Ведь ты был первый, кого я так бесшабашно полюбила и люблю до сих пор. Прощай, мой бесконечно любимый  Иван. Я уезжаю к парню, с которым дружила до тебя, но не смогла его полюбить так, как тебя. Он приходит из армии, и мы, наверное, должны пожениться.
Крепко целую тебя, Таня!»
- Бомба разорвалась! – почти вслух сказал Ваня, не зная, как быть и что делать…
Он подумал, что надо написать ответ, надо сказать ей, что готов на все ради сохранения их сегодняшних отношений, не стоит ломать стену, которую они воздвигли и, что, если необходима женитьба, родители не будут противиться, тем более, что мать желает видеть Ваню учителем и, подавно, благословит сына на брак с девушкой-учительницей. Эти мысли  и слова он изложил на листе, вырванном из ученической тетради, свернул лист вчетверо, вложил в склеенный из бумаги конверт и подошел к Люсе, чтобы просить ее передать послание Тане.
- Знаешь, Иван, – сказала Люся, – ты опоздал; она уехала с парнем, молодым лейтенантом, на «Волге» вчера во второй половине дня.
- Не может быть?! – опешил Ваня, – она не могла никуда уехать!
- Уехала Таня, – улыбнулась подружка, – да, что поделаешь, уехала в Воронеж – не догонишь.
- В самом деле, в Воронеж? – серьезно спросил растерянный юноша.
- Не знаю, куда она уехала, не сказала, уехала с офицериком, вот и все.
-Спасибо и на этом. – Поблагодарил он Люсю и повернулся уходить.
- Да, Иван, забыла сказать, она просила передать, чтобы ты ее не искал, когда прочитаешь письмо.
- Хорошо, Люда, – с дрожью в голосе тихо ответил Ваня, – кончилась любовь, и он пропел экспромтом сочиненную частушку:
- Прощай, прощай, – сказала Таня. –
Ты пострадай, миленок Ваня!
Люсю частушка привела к взрыву смеха; она долго не могла успокоиться, приговаривая, – «погиб поэт…, погиб поэт…невольник чести».
Ваню письмо Татьяны совсем сбило с ног; он был обескуражен: сердце его трепетало. Как подбитая птица, а мысли остановились. Он ничего уже не понимал. Таня была такой близкой и, казалось, такой доверчивой, скорее,п – верной подругой, что постоянно вселяла уверенность в своей добропорядочности и неизменности чувств к нему. Оказалось все не так. Ваня либо идеализировал образ девушки, что не вполне соответствует действительности, либо, судя по письму, она (думал он) пожертвовала любовью ради его будущего благополучия. Что ж, каждому свое; такова, пожалуй, судьба. И он вспомнил стихотворение, которое написал недавно, чтобы прочитать Тане при очередной встрече. Эта встреча не состоялась, а стихи остались.

Так не всегда случается, неверно,
Что не бывает истинных друзей.
И, если вдруг ты встанешь неуверенно,
Не унывай и злобы не имей.
Так не всегда бывает. Поначалу
Нам дорого обходится вина.
И, если вдруг толкнут тебя нечаянно,
Не называй плохими имена.
Не говори, что многое потеряно…
Как знать, что эта гавань не твоя?
И все же с полдороги неуверенно
Не уходи, обиду затая.
И в радости, и в горести, наверно,
Живет еще в душе у нас весна, –
Любовь голубоглазая и верная
И песня лебединая одна.

Ах, как он хотел ей это прочитать! И как бы она расхваливала его, и как бы он был уверен в своем творчестве, но этого не произошло; она дала знать, чтобы он шел своей дорогой, любовь же погубит талант, они не совместимы.
Он долго не мог оправиться от такого удара. Бессонные ночи и усиленная подготовка к выпускным экзаменам ослабили силы юноши, и, то ли от переживаний, то ли от одного и другого вместе, у него повысилась температура, а страшная боль в предлобии скрутила парня совсем. Врач сказал, что затронуты гайморовы пазухи, в которых скапливается гной, и это создает невыносимую и нудную боль. Ваня почти неделю провалялся дома. Прикладывал к болезненным местам горячую соль в холщевом мешочке, полоскал рот и глотку разными растворами, глотал таблетки и, наконец, пришел в школу.
Володя встретил соседа по парте вопросами, что, мол, за болезнь приключилась, чем и как лечился, и прошла ли прилипшая не ко времени проклятая лихоманка?
- Болезнь, которая ко мне пристала, – объяснял Ваня, – называется гайморит; простыл, спавши террасе холодной ночью.
- Что это такое…гайморит?
- Скопление гноя в верхних пазухах носа, в подлобье, отчего и нос не дышал, и невероятная боль в лобной части головы. Ну, да ладно, все прошло.
И Ваня махнул рукой, показывая, что разговор на тему болезни закончен.


XXIV
Неутомимо летели дни и ночи, приближая десятиклассников к главным школьным испытаниям, первым в их жизни испытаниям на зрелость, выпускным экзаменам. По предметам, которые включались в систему проверки знаний учащихся, за несколько недель им был продиктован учителями на уроках перечень основных вопросов. За неделю до экзаменов, а затем – в промежутках проводили консультации. Ваня всегда посещал неформальные встречи с преподавателями и ставил перед ними волнующие его задачи.
Неожиданная размолвка, и уезд Тани не проходили просто; он стал невнимателен, плохо запоминал прочитанное или сказанное учителем… в душе его творилось что-то невыразимое, горящий факел любви почти не затухал: он то тлел, то разгорался с новой силой, и тогда в нем начинали бороться два чувства, убиения и возрождения, смерти и жизни. Эти чувства не отступали и тогда, когда он погружался с головой в работу, в решение письменных задач, в чтение и общение с друзьями, родными и близкими людьми, наконец, – с преподавателями. Они лишь переходили в тревожную мнительность, от которой, казалось, не было спасения. Он думал теперь о том, как окружающий  его мир не совершенен и хрупок, и что от одного мгновения зависит и жизнь, и смерть. Вот он, здоровый парень, готовый к любым благим свершениям, мог бы быть в будущем крупным инженером или поэтом, и вдруг крохотного сердечного толчка достаточно, чтобы ослепительно-яркий свет в глазах затмил этот мир, и он погиб никому неизвестным, его нет, и нет мира. Мнительность, переходящая в боязнь преждевременного ухода из жизни, терзала доброе сердце Вани, хотелось кому-то поведать о своем содержании, высказаться откровенно, ничего не тая. Он стал задумчив и рассеян, и это замечали домашние, мать и сестры; он стал странен и неприветлив, и это заметили однокашники; будучи разговорчивым, он замкнулся в себе, стараясь не показывать всего того, что творится внутри.
Несмотря на душевные треволнения и терзания, Ваня не мог уподобиться Бунинскому герою-любовнику, ибо жизнь для него, как ни крути, была выше смерти, и смерть как таковую он понимал не уходом из жизни физической, а уходом из жизни первой любви. С такими мыслями и в неуравновешенном состоянии духа он подошел к первому экзамену – на знание литературы и языка, проводимого в форме письменного сочинения. На первый выпускной экзамен, по давней российской традиции, и директор с преподавательским составом, и рослые юноши и красивые девушки шли, как на праздник, с букетами махровой сирени и садовых ландышей, во всем новом, чистом и отглаженном.
Ровно в 10.00 в трех десятых классах директор, заведующий учебной частью и учитель литературы и русского языка вскрыли конверты с предлагаемыми темами сочинений. За партами, как в учебном году, разрешалось сидеть в паре, но брать одинаковые темы из предложенных трех или четырех не полагалось.
Володя взял тему о творчестве Маяковского, которого он когда-то раскритиковал за непоэтичность. Ваня писал сочинение по роману М. Шолохова «Поднятая целина» на тему, близкую его крестьянскому происхождению и к колхозному труду, которым был наполнен его деревенский быт.
На сочинение давалось четыре часа чистого времени, но друзья справились с задачей на полчаса раньше и вышли довольные, словно тяжелый груз стрехнувши с плеч, на улицу.
- Володя, как ты думаешь, много грамматических ошибок мы наделали? – спросил Ваня.
- Кто его знает, – ответил тот, направляясь за школу, к футбольному полю, – на четверку, пожалуй, натяну, если не придерутся к Есенину, которого поставил вровень с Трибуном революции.
- И тут ты не преминул о нем сказать?!
- Я сказал о нем с похвалой Маяковскому. А ты что такой странный и замкнутый, как будто что-то случилось?
- Да-а…так, немного грустно, внутри неспокойно; моя девушка уехала куда-то, не сказав, куда, – произнес Ваня: – ищи-свищи!
- Это какая девушка, та, о которой ты мне хотел рассказать? И не рассказал.
- Она училкой работала в начальной школе, все четыре класса вела от первого до четвертого.
- Та, с которой ты познакомился на вечере встречи? Теперь понятно, закончился учебный год, и-и… – прощай, Ваня! – с улыбчивой язвинкой заметил Володя.
Друзья присели на одну из скамеечек, разбросанных в шахматном порядке с подсолнечной стороны футбольного поля, продолжая доверительный разговор. Светило теплое еще не жаркое майское солнце, куковала где-то вдали еле слышно кукушка, упоительно пахло сиренью из ближних палисадников. Ваня долго ждал подходящего случая выговориться, рассказать другу о своей любви и не думал, что он может произойти так неожиданно.
- Она красивая и умная… – сказал Ваня.
- Красивые умными не бывают, – перебил его Володя, – они призваны возбуждать в нас любовь и некоторые плотские чувства…, ну, может, еще вдохновлять на подвиги!...
И он улыбнулся улыбкой удовлетворения от произнесенной тирады.
- Не скажи, красивый человек во всем красив: и лицом, и голосом, и умом…
- И душой… – дополнил Володя, – а это не так…
- Таня не такая, как ты думаешь о красивых людях, ты не прав. Она неплохо знает литературу и искусство, в частности – поэзию. О Есенине, например, она говорила, что он не запрещен, просто наш народ в массе своей еще не созрел для понимания этого поэта, придет время, и его будут изучать в школах, как одного из великих лириков России.
- Что ты говоришь? Ты открываешь новую дверь, чтобы впустить Есенина в десятый класс нашей школы. Браво, Иван! И ты любил ту девушку, которую зовут Татьяной?
- Если чувства, которые обуревали мной и которых я раньше не испытывал, то можно сказать, – любил и, пожалуй, эти чувства до сих пор во мне живы.
- А что же Люда-отличница, о которой ты постоянно грезил?
- Она, наверное, красивый цветок, как ты говоришь, способный возбуждать –  и только… Любовь – это не только чистенькое и красивое личико, опрятная и хорошая одежонка, а что-то большее, и это большее дала мне Таня. Ни платоническая Люся, ни близкая Наташа, которая могла ублажать, – пальца ножки не стоят любимой девушки. Тогда, раньше, была влюбленность, а здесь – любовь. Влюбленность отличается от любви тем, что она быстро проходит, а любовь бывает на всю оставшуюся жизнь, но и она при определенном стечении обстоятельств переходит в привычку. Помнишь, как у Пушкина:
Привычка свыше нам дана,
Замена счастью нам она.
А счастье и есть любовь; любовь – это счастье!
Ваня закончил рассуждение о любви, и когда он произнес последние слова, Володя вздрогнул толи от удовольствия, толи от солнечного припека, после чего его разбил словесный паралич: он не мог связать логично пары слов.
- Тт-ы пп-росто, Иван, гг-ений любви! – восхищенно воскликнул он , заикаясь.
- Не пой, красавица, при мне… – сыронизировал Ваня на дифирамб друга.
- А ты не принимай близко к сердцу все эти любовные дела, я смотрю, ты слишком влюбчив. И кончай хандрить. Надо закончить прилично школу и думать, что делать дальше. Ты, ведь, не останешься в деревне косить травы и крутить хвосты свиньям, а пойдешь, как и я, в институт. Я выбрал химико-технологический, ты тоже по химии был в первых…
- Пока окончательно не решил, а поступать буду.
- Что ты будешь делать сегодня?
- Не знаю. Может, в лесочек схожу, прогуляюсь, посмотрю, не цветут ли ландыши…
-А что, уже пора им цвести?
- Может быть; год на год не приходится.


XXV
Две недели или чуть больше, которые отпускались на экзамены, тянулись целую вечность. Но все, как бы долго не длилось, остается позади. Кончились экзамены, и выпускникам в торжественной обстановке вручили аттестаты зрелости с вкладными листами об успеваемости.
Ванины друзья, Володя, Игорь и Валера, стояли рядом и, когда получили в руки заветные, заработанные собственным десятилетним трудом, документы об окончании средней школы, вышли в коридор, чтобы внимательно рассмотреть свои успехи. Первым заговорил, как обычно, Володя.
- У меня больше пятерок и только три четверки, но вот беда, закралась тройка по физкультуре.
- Это не беда; у меня наоборот, – сказал Игорь, – пятерок на три меньше, чем четверок, троек нет.
- Все тройки у меня, – произнес Валера, – целых пять штук.
- А я самый хороший: у меня пополам – сколько пятерок, столько и четверок, – объявил Ваня, – мы с Игорем троек не держим.
Ваню, как, пожалуй, и всех ребят, переполняло чувство некоей отрешенности, независимости и свободы.
Друзья договорились встретиться до начала прощального вечера у Валеры в яблоневом саду и поручили Игорю (как человеку не столь занятному на селе) прикупить вскладчину ( на родительские карманные) бутылку коньяка и большую плитку шоколада.
За столиком, среди опьяняюще пахнущих отцветающих яблонь, сидели четверо юношей, ведущих между собой спокойную беседу. Внизу, на огромном деревянном спиле, стоял шипящий парами угольный самовар. Добрая и угодливая мамаша Валеры принесла стаканы с подстаканниками для чая и горку испеченных с рисом, яйцом и луком булочек.
- Угощайтесь, ребята, – добродушно сказала она и удалилась, – не буду вам мешать.
-- Давайте выпьем за школу, – предложил Володя, – школьные годы – незабываемая пора.
И он налил в стаканы рыжеватый со специфическим запахом напиток. Они выпили небольшими глотками, закусывая шоколадом.
- Я предлагаю поднять бокалы, т. е. стаканы, за наших дорогих учителей, – выступил почти сразу же после первого употребления Валера, – они, не жалея сил и знаний, с нами мучились и нянчились все эти годы.
После тоста за учителей, выпив по стакану чая с булочками и вспомнив навеселе кое-что из школьной жизни, выступил Игорь и сказал:
- Выпьем за будущее, в школе мы успевали, выпьем за послешкольные успехи, за то, чтобы поступить в институт…
Последним говорил Ваня.
- Знаете, что? – сказал он. – Я предлагаю выпить последние капли этой жидкости за дружбу, которая нас вела и согревала в школе, с которой мы прошли эти годы, и хочется, чтобы наша дружба не кончилась до последних дней, до последнего часа нашей жизни. Ура!
И они троекратно хором произнесли:
- Ура! Ура! Ура!*

* На день, когда пишутся эти строки, из Ваниных друзей-однокашников остался один Игорь. Володя ушел из жизни, не имея 22-х лет; он утонул, купаясь в озере. Валера окончил педагогический институт уже в немолодом возрасте, работал в райкоме комсомола, директором сельскохозяйственного техникума, директором дома отдыха, умер от болезни почек в 55 лет.
Друзья веселенькие пришли в школу на выпускной бал, когда он уже в разгаре. Играла музыка, кучковались довольные ребята, порхали то тут, то там нарядные девицы, вчерашние десятиклассницы, улыбающиеся и беззаботные. Они встали в полукруг у двери зала так, чтобы никому не мешать
- Иван, ты будешь танцевать? – спросил Валера.
- Не знаю!
И в этот момент подбежала, как одуванчик, хрупкая и светленькая Мила.
- Я Вас приглашаю, – сказала, улыбаясь, – на белый танец.
- А почему ты называешь меня на Вы? – осклабился Ваня.
- У нас бал, – полусерьезно ответила Мила, – а на балах всегда приглашали на танец в вежливой форме.
- Ну, мы же не дворяне, как в романе Толстого, а крестьяне.
- Мы выходим в новую жизнь…
- А там будут, хочешь сказать, – подхватил Ваня, – не только балы, но и что-нибудь поинтереснее, например, рок-н-ролл или что-то в том же духе.
- Что такое рок-н-ролл? – спросила Мила.
- Как тебе объяснить? Современный бальный танец в Америке, похожий на развлечение обезьян, крутись-вертись беспорядочно, как тебе вздумается. У них считается, что тот танец способствует физическому развитию. Они его везде внедряют, даже в школах. И у нас скоро, пожалуй, появится.
- Мы до такого не дойдем, у нас партия и комсомол не пропустят.
- А у них не спросят, ребята будут отплясывать по домам, по дворам да квартирам.
Такой разговор состоялся в танце между Милой и Ваней, а когда они довольные подошли к ребятам, Мила заявила:
-Игорь, Володя, давайте тоже танцевать, это же последние минуты в школе, завтра – мы вольные птицы!
- Я не возражаю, – спокойно ответил Володя, – только с кем танцевать-то?
- Например, со мной, а Ваня с Игорем – с двумя Людмилами, Люсей Зуевой и Людой Саблиной, Валера со своей Светкой… Пойду скажу, чтобы они вас пригласили.
- Ничего не говори, мы сами подойдем! – крикнул ей вслед Игорь.
Заиграла музыка, и «три мушкетера» подошли к девушкам в нарядных платьях, стоявших особняком. Ваня, как и рассчитывали друзья, пригласил на танец Люду-отличницу.
- Потанцуем? – растерянно спросил он и, как виноватый ребенок, покраснел от неожиданного ответа.
- Отчего не потанцевать? Потанцуем! – протягивая к нему руку и покрываясь румянцем, с милой улыбкой произнесла она.
Они танцевали, почти не глядя в лица, смущаясь, и что-то чисто личное тая друг от друга. У них были свои тайны, тайны его не известны ей, а тайны ее недосягаемы его душевного настроя. Но одна тайна, которую он пронес, как сон, все три года постоянно давала о себе знать, и он ничего  не смог с собой поделать и ничего не смог предпринять, чтобы как-то приблизить желанную девушку к себе, завязать дружбу. Он любил ее и постоянно уходил от нее, не понимая до конца, что такое любовь.
Ваня заговорил первым:
- Ты почему такая невеселая?
- На мне что-то написано?
- Вроде бы… Какая-то печаль в глазах.
- Верно. Угадал, Иван. Мне немного грустно прощаться со школой. Что-то с нами теперь будет? В школе мы были защищены от дурных привычек и поступков, за которые нас журили, а завтра мы должны выбирать дело, к чему лежит душа и путь, как достигнуть избранной цели.
- В любой институт тебе дорога открыта, ты идешь как золотая медалистка без экзаменов, а нам надо попотеть, чтобы попасть по конкурсу.
- Мама говорит, что ты подаешь хорошие надежды в стихах, и при достаточной усидчивости, силе воли и постоянной работе над собой ты мог бы стать известным поэтом.
- А я ленив и часто распыляюсь по мелочам,  у меня хромает творческая настойчивость, и потому я не довожу до логического конца, то есть не дорабатываю, о чем начинал писать, и останавливаюсь на посредственности; так легче, но так нельзя, я это понимаю и все равно допускаю фальшь.
Между тем медленный танец закончился, но они продолжали разговаривать, подойдя к большому окну зала, не обращая внимания на хитренькие и завистливые взгляды некоторых однокашников. Ване не хотелось отпускать Люду к подругам, и он по мере увлеченности общения позволил, наконец, развязать язык на полную катушку, чего раньше с ним никогда не происходило. Он сам удивлялся словесной активности и своему душевному настрою. Девушка же, не ожидая того, неожиданно обнаружила в ранее застенчивом юноше незаурядные ораторские способности.
- Иван, никогда не думала, что ты такой общительный и свойский парень.
- Люда, а мы ведь с тобой не имели за все эти годы почти никаких отношений.
- А почему?
- У тебя был свой круг друзей, у нас – свой. Ты, например, дружила с не нашим парнем. А я, Володя и Игорь ревновали, мол, как это наша Люда ходит со студентом института в кино?
- Со студентом института физкультуры, – поправила Люда, – он спортсмен, фигурист и меня хотел научить на коньках фигуры катать, а я, как корова на льду, попробовала и бросила…
- Его бросила, – перебил ее Ваня, улыбаясь.
- Не его, а коньки, то есть – катанье.
- Черт с ним, с катаньем-то, главное парня не бросила.
Девушка промолчала , и во время паузы в голове Вани промелькнула смелая мысль: «Что будет, если сказать ей, что она ему нравится. И он хотел бы с ней дружить? А ничего не будет, откровенное признание – залог душевной чистоты. А вдруг она скажет, что останется с ним, и ему, Ване, отее слов станет не по себе… Нет! Уж лучше пусть есть, как есть!»
- Люда, ты куда хочешь поступать?
- Пожалуй, в педагогический на исторический факультет, а мама хочет – на языковый. А ты, Иван, что замыслил?
- Трудно сказать однозначно, но думаю – в химический.
Школьный бал еще продолжался, а ребят уже тянула улица, прекрасный теплый вечер с влюбленными соловьями в садах и кваканьем неугомонных лягушек в дальних прудах.
Бывшие одноклассники с шумом выбежали из школы в березовую рощицу, расположенную через дорогу, где на взгорке стояла детская библиотека с домом пионеров, в прошлом – деревянная церковь, один из трех православных храмов села Константинова. Бесконечные разговоры, шутки, песни сопровождали бесшабашную компанию. Кто-то предложил пройтись по самой длинной улице села, Школьной, мимо Дома культуры и далее по Колхозной улице выйти за околицу. И все безрассудно ринулись в поход по улицам, не давая отдыхать ни старикам, ни детям, возбуждая к бдению все движимое и недвижимое. Вот она, свежая кровь страны, новая поросль космической эры, крепкий отряд молодых строителей коммунизма.
Коротки июньские ночи: не успев отойти вечерней зорьке, как, глядь, – светает, и уже на востоке край горизонта румянит утренняя зорька, заставляя и самых отъявленных «сов» смыкать веки и предаваться сонному царству. И все же молодежь не сомкнула глаз и встретила зарю нового дня воодушевленно. Юные сердца бились учащенно, и это вселяло силы и уверенность в завтрашний день.
- Поклянемся, друзья, – вдруг выкрикнул Володя, – не забывать никогда нашу школу!
- Клянемся не забывать! – уверенно отозвался хор.
- Будем встречаться ежегодно!
- Будем встречаться! – подтвердили громкие голоса.
- И через десять, и через двадцать, и через пятьдесят лет!...– воскликнул Володя.
- Будем через пятьдесят лет! – громогласно трижды повторили довольные ребята, и эта их клятва разнеслась далеко по окрестности, возвратившись бумерангом эха.*


XXVI
Пологим берегом реки Дубны в пределах болотистой поймы шли на рыбалку, доверительно разговаривая на ходу, двое статных юношей. Еще вчера они сидели за школьной партой, гоня вперед непокорное время, думая о самостоятельности и независимости, и вот сегодня мечта их сбылась – они перед выбором дальнейшего пути.
- Ничего не помешает тебе, Иван, заниматься любимой поэзией, – убежденно говорил Володя. – Если ты станешь химиком; композитор Александр Бородин, например, был ученым-химиком, и это не помешало ему создать великую национальную оперу «Князь Игорь», так что дерзай, мой друг, есть на кого равняться.
* Через 50 лет из выпускников Константиновской средней школы 1958 года на вечере встречи в 2008 году присутствовали не более десяти человек, среди них Игорь и Ваня да дружок их из параллельного класса, Виталий.
- Это девятнадцатый век, подъем национального самосознания, декабристы, народники, бунтовщики-литераторы, а с ними и композиторы; золотой век русской поэзии – Пушкин, Лермонтов, Некрасов… – утверждал разгоряченный Ваня, – они поставили вечные темы и ответили на них, а нам оставили осколки, которые надо подчищать с тернистых дорожек; может, я и не прав, но время говорит само за себя.
- У каждого времени свои песни и их надо петь убедительно, чтобы оставить в душе человека радость, мечту, хорошее чувство, наконец, любовь…
- А чтобы петь, нужно что-то иметь; песня без смысла, что голова без мозгов.
- Ты, Ваня, прав и поэтому я могу поручиться за тебя и вручить символическую лиру, из которой ты извлечешь замечательные, если не сказать, чудесные звуки, наполненные неземным содержанием.
- Володя, что это за неземное содержание? Ты странный мечтатель…
- Нет! – перебил его Володя, – я имел в виду сказочные образы; поэзия в какой-то мере сказка, а сказка всегда предполагает достижение благородной цели; цель, которая достигается, делает человека богаче, а недостижимая, вернее, недостигаемая убивает его и делает из человека просто животное.
- Ну, ты, Владимир, загнул, – с серьезным акцентом объявил несогласие Ваня, – если я не поступлю в институт, значит, погибну; нет, уж, – пойду в техникум, куда мне пророчит мамаша дорогая.
- Так ты, значит, согласен со мной поступать в химико-технологический? – обрадовался Володя, дружески шлепнув Ваню по плечу.
- Не я один, Игорь тоже хочет с нами поступать, – открыл Володе тайну Игоря Ваня.
- Вот и хорошо, вот и славненько – опять три мушкетера вместе.
И Володя от души рассмеялся.
- Кончай хохотать, пора разматывать удочки, в двух шагах омуток, где можем бросить якорь, мы ловили в нем с ребятами, хорошее местечко.
Рыбачки подошли к Тихому омуту, в котором, как в зеркале, отразились их силуэты, и стали устраиваться на облюбованное место. Из прибрежного осокаря в воду нырнула испуганная лягушка, а метрах в полуторах от берега, на глубине, игриво плеснула какая-то рыбешка.
- Смотри, Иван, как плещется рыба! – возбужденно произнес Володя. – Непременно здесь рыбное место.
- Не кричи, рыбу распугаешь, – оборвал его опытный в рыбалке Ваня.
Друзья забросили удочки и с нетерпением ждали поклевки. Володя же не стерпел и вернулся к прошлому разговору.
- Иван, если Игорь решил идти с нами, тогда надо его предупредить, чтобы он был готов в пятницу на следующей неделе со всеми документами ехать в Москву.
- Я не знаю, как ему сообщить, он уже уехал домой, к себе в деревню, а это не близкий край, куда и машины-то ходят раз в неделю по обещанию, а обещание, бывает, три года ждут, – улыбаясь, шутливо ответил Ваня.
- Поехали на велосипедах, доберемся за день и хорошо.
- Тридцать километров, не три, как до речки, – осилишь такой путь (?), ты ведь не ездил на велосипеде на большие расстояния, а я гонял с парнями на гулянки по деревням в праздники, мне не привыкать.
- С остановками на перекур, то есть, на отдых, осилю. – Убедительно заявил Володя.
- Осилишь, осилишь… Клюет у тебя! – воскликнул Ваня, видя, что Володя увлекшись разговором о поездке, чуть не «проворонил» клев.
- Эх, ма! – крикнул он, дернув удилище; леса натянулась, и над головой взлетела серебристая плотвичка.
 - С почином, – сказал Ваня, – новичкам везет; будешь так ловить, наловишь целое ведерко.
- Сплюнь, не дразни! – парировал Володя, снимая с крючка небольшую добычу.
- Да тут, видно, хорошо клюет, – заметил Ваня, как ткнулся и утонул поплавок его удочки, – вот она, родная, врешь – не уйдешь, а уйдешь – вытащим, – приговаривая и волнуясь от радости, выбросил на берег приличного подлещика.
В самом деле. Речной омуток оказался местечком достаточно рыбным, и ребята, поймав на двоих десятка полтора разных рыбешек, не пожалели времени, проведенного в приятном удовольствии от процесса рыбной охоты и завораживающего буйства зелени, воды и света великолепного царства природы.
.   .   .
Дорога в дальнюю деревню Замостье, где на попечении двоюродного брата с женой и двумя детьми, после смерти матери жил Игорь, была трудной. Основное полотно для автотранспорта выложено булыжником с земляной обочиной для пешеходов, гужевых и других средств передвижения; местами каменка переходила в грунт или щебеночную отсыпь, и это осложняло движение на велосипеде.
И все же, несмотря на дорожные сложности, два велосипедиста предприняли путешествие в районную глухомань. Велосипеды на булыжном покрытии трясло, скорость резко снижалась, и потому приходилось ехать по земляной обочине, и в этом случае движение ускорялось, но лишь на столько, чтобы двигаться с удвоенной скоростью пешехода.
Пройдя километров семь, Володя, ехавший следом за Ваней, вдруг издал громкий звук:
- Ива-а-ан! Давай отдохнем!
Ваня оглянулся и увидел, что напарник шагает по дорожке, держа за руль велосипед. Тогда он тоже спешился со своей «лошаденки», как называл двухколесник, и, подождав Володю, вместе сошел на зеленый ковер придорожной лесной опушки. Утреннее солнце слепило глаза, а покрывавшиеся капельками пота лица покраснели от загара. Они присели в тени от огромной сырой березы и разомлели.
Друзья отдыхали недолго. Ваня, как человек немного искушенный путешествиями по родному краю, зная (испытал на себе), что излишняя расслабленность может привести к плачевному результату, к лености и трудностям дальнейшего похода, быстро встал на ноги и, легонько пнув рукой дремлющего Володю, резко сказал:
- Подъем! Нечего спать, едем дальше!
Дорога от так называемого Константиновского перепутья до деревни Селково проходила по возвышенностям полями, пересекая реку Дубну в известном охотничьем подворье, называемом Дубняком, где, по рассказам старожилов, останавливался в хуторском трактире ехавший на охоту к егерю Ивану Зайцеву в деревню Колошино Владимир Ильич Ленин, руководитель первого в мире социалистического государства.
Из-за несовершенства дорожного покрытия друзья не могли ехать параллельно друг с другом, чтобы можно было спокойно разговаривать; впереди ехал Ваня, следом на расстоянии трех-пяти метров, тяжело дыша, тянулся за ним почти обессиленный Володя. Встречались и оставались позади редкие селения, деревушки с покосившимися серыми избами, охотничьи хозяйства с хорошо обустроенными домами, лесные одинокие сторожки. Подъехали к расположенной на основном тракте деревне Федорцово и остановились у большого пятистенного дома с высоким журавлем-оцепом над колодцем.
Ребята притулили свои «велики» к отдельно стоящей мощной липе и подошли к колодцу в надежде утолить жажду. Тут же басисто залаяла породистая собака, выскочившая на привязи из будки, стоявшей рядом с хозяйственным двором. Ваня сразу узнал гончего выжлеца, какого держал и его отец. И с охотничьим навыком ласково обратился к возбужденному кобелю:
- Запевай, Запев-а-ай, Запева-ай-чик, остынь, остынь, не гуди…
Кобель на ласковые слова Вани мотнул головой, пару раз тявкнул и с легким стоном замолчал. На крыльце появилась плотная фигура хозяина:
- Что вам надо, ребята? – резко спросил он.
- Мы хотим воды! – отозвался Ваня.
Мужчина лет сорока, подтянутый и статный, ничего не говоря, повернувшись, нырнул в открытую дверь дома и через минуту вышел с алюминиевой кружкой в руке. Завидев хозяина, кобель радостно запрыгал на месте, повизгивая и поднимая передние лапы навстречу родному человеку.
- Вы, мил друзья, откуда будете-то? – опуская ведро с оцепом в глубокий колодец, поинтересовался хозяин.
- Мы из Константинова, едем навестить дружка в деревню Замостье. – Ответил спокойный Ваня, беря кружку, протянутую хозяином.
- Это крюк немалый; вы бы через Закубежье, да только там, на Дубне мосток рухнул, по жердочкам ходят, с велосипедами не пройти; пешком-то от вас верст пятнадцать будет, гать, болото… Не-ет! – вытаскивая ведро, рассуждал добрый человек. – Пожалуй, вы правильно на велосипедах-то решились окольным путем ехать; зато, по хорошей дороге тридцать верст не крюк.
Ваня зачерпнул из ведра, которое мужчина поставил на массивную полку, прикрепленную на деревянных кобылках, как кронштейны, к осиновому срубу колодца. Холодная вода обожгла разгоряченную полость рта так, что заныли зубы.
- Холодна водица, – процедил сквозь зубы Ваня, передавая кружку Володе, – можно застудить глотку; ты особо не налегай, – сказал он ему, а сам подошел к присмиревшему кобелю.
- Хороший выжлец, хо-о-ро-о-ший, – ласкательно-тихо усыплял он собаку, – молодец Запевай, молодец…
- Я смотрю, ты, парень, собашник, – перебил Ваню хозяин, – где научился охотничьим словечкам?
- У меня отец охотник-гончатник и такой же кобель у нас есть, только он в смычке с выжловкой, Запеваем зовут.
- Ты угадал, его тоже Запеваем кличут, – улыбнулся хозяин. – Чей ты будешь сын-то?
- Алексея Дмитриевича Титова, Иваном звать.
- Ба-а! да он же Колошинский, местный. А я, Петр Михайлович Пришвин, сын знаменитого писателя Пришвина. Мы знакомы с Алексеем-то, как он там?
- Ничего, хорошо, пропадает в охотхозяйстве целыми днями и меня таскает, а я вот закончил десятилетку, собираюсь в институт.
И Ваня показал на Володю, мол, вместе поступаем, затем продолжал:
- В Замостье живет наш однокашник, он тоже будет поступать, и мы хотим подавать заявления в один институт, чтобы быть  вместе.
- Молодцы, ребята, держитесь друг друга – это поможет вам в трудный час… А ты, Иван, передавай привет отцу от меня, когда вернешься…
- Спасибо Вам. Петр Михайлович, – не дал договорить ему Володя, – мы очень рады встречи с Вами, а рассказы Пришвина, особенно «Лисичкин хлеб», знаем с детства…
- До свидания, Петр Михайлович! – перебивая словоохотливого Володю, сказал Ваня, направляясь к велосипеду.
Володя пошел за ним, а Петр Михайлович бросил им вслед:
- Удачи вам, ребята, будьте счастливы!
Подъезжая к большому селу Заболотье, они увидели колокольню полуразбитой церкви, от которой рукой подать до деревни Колошино, родины отца. И Ваня вспомнил, как в Ильин день пацаном он гостевал с отцом у бабушки Саши и дяди Пети, младшего брата отца, как на гулянье познакомился с Гариком. Вот и пруд с гусями и утками напротив поместительного дома о пяти окнах по основному фасаду.
- Вот моя деревня, вот мой дом родной! – крикнул Ваня, повернувшись к ехавшему следом Володе. – Давай сойдем, навестим старушку!
И пока шли к дому с резными наличниками, он поведал Володе о родственниках, проживающих в нем, бабушке и дяде.
- Батюшки, внучок?! – воскликнула удивленная бабка, встретив Ваню на крыльце. И от неожиданности чуть не потеряла дар речи. – Откуда ты свалился такой? Батюшки, батюшки, – причитала она, – какой ты большой вымахал; да ты не один…; ну заходите в избу, што на крыльце-то стоять?!
Она открыла входную дверь и пропустила ребят в прихожую, а сама снова вышла на крыльцо и громко позвала:
- Петр! Иди скорей в дом, ребята приехали!
- Какие еще ребята?! – отозвался издалека голос дяди.
- Ваня, внучок, с дружком приехал!
Петр не заставил себя ждать, пришел в халате с сеткой от пчел на голове и, как бы оправдываясь и смущаясь, грудным тенорком изрек:
- Ваня, каким ветром…? – и, не договорив начатую фразу, бросился сходу к племяннику, неуклюже обняв его за плечи.
- Мы на великах… то бишь, на велосипедах, прикатили. Это – Володя, одноклассник, закончили школу и едем к другу… – начал объяснять Ваня причину своего появления, – он живет в Замостье, Игорь Дорошин, может, знаете, мы вместе учились и хотим вместе поступать в институт.
- Вот оно как! Хорошо… – одобрительно произнес дядя и продолжал:
- Вы, ребята, голодные, наверно, отмахали столько километров, поди, не евши…
- Знамо дело, голодные! – послышался голос бабушки из-за перегородки. – Ты бы лучше, Петр, поставил самовар, а я приготовлю поесть.
- Вы не беспокойтесь, мы ненадолго, - сказал Ваня, – нам нужно еще доехать до Замостья, а потом назад домой.
- Куда вы все спешите? – спросила бабушка. – Погостили бы с пареньком у нас недельку, отдохнули бы от учебы-то.
- Бабуля, скажешь недельку, родители в поиски пойдут, пропали, мол, наши парни…
- Ничего, надо и меру знать, – подхватил разговор дядя, снимая халат т сетку. – Я вас старым медом в сотах угощу. Никаких конфет не надо, лучше молочной «Коровки».
На столе появились вареные яйца, сало-шпиг, ржаной хлеб домашнего печева и нарезанные на квадратные кусочки горки сотового меда. Чернобородый дядя, которому исполнилось по весне сорок лет, бойкий и веселый, взгромоздил пузатый самовар, шипящий, как паровоз, парами.
- Угощайтесь, дорогие гости, – предложила, присаживаясь напротив ребят, бабушка, – чем богаты, тем и рады.
- Не велико богатство, велико внимание, – продолжил Петр. – А еще медовушкой побалую, – заявил он, ставя на стол старинную видавшую виды бутылку.
Медовый напиток расслабляюще подействовал на уставших ребят, и они, поевши и попив чая с медом, совсем сморились.
- Совсем ослаб, – выходя из-за стола, промямлил Володя. – как ехать теперь (?), не знаю.
- Полежите чуток, – предложил дядя, – и все пройдет, появятся силы…, медовушка, она полезна для здоровья.
- нет, дядя Петя, – сказал Ваня, – нам надо к Игорю в Замостье, потом успеть до вечера домой.
- До Замостья-то рукой подать, с полчасика полежите и сил прибавится… Идите в террасу на свежий воздух.
Лежать в террасе не пришлось, друзья решили вскорости ехать дальше. Ваня поблагодарил бабушку и дядю за угощение, а те просили передавать привет родителям и хотели бы видеть их в гостях на предстоящем престольном празднике Ильина дня.
Небольшая деревня Замостье, затерявшаяся среди глухого леса на правом  высоком берегу реки Дубны, за мостом, соединяющим два больших села, Закубежье и Заболотье, имела не более десятка дворов, жители которой в основном зарабатывали на жизнь рыбной ловлей* да сбором грибов и ягод.
Ваня бывал в той деревне и раньше, еще до знакомства с Гариком, когда ходил с отцом проверять хатки бобров, разбросанные по берегам неширокой Черной речки, вытекающей из Заболотского озера и впадающей в реку Дубну. Те поездки, вернее, походы на обычной лодке с навесным мотором по Дубне и Черной речке до Заболотского озера оставили незабываемые впечатления на долгие годы. Он вспомнил о них и теперь, подходя к тихой и милой деревушке.
Друзья встретили Игоря на лужайке перед крепко стоящим посреди улицы домом о четырех окнах с крутой двухскатной крышей, аккуратно покрытой болотным тростником. Он не ожидал такой встречи,
* В те годы не было такого строгого рыбнадзора, как сегодня, и потому рыбу ловили, почти не зная удочки. Разными снастями и средствами: сетью, бреднем, сачком, вершей, кололи острогой и даже глушили взрывами. Рыбы в речках, в прудах, в озерках было много, а охотников до ловли не такое количество, как сейчас. И потому казалось, что ее переловить невозможно.
 удивился и поразительно обрадовался, как милый ребенок, которому показали красивую игрушку.
- Какие гости пришли! – взмахнул руками Гарик. – И в чудном сне не приснится, молодцы, ребята!
Он, улыбаясь, подошел к ним и они обнялись.
- Я наловил сеточкой немного рыбешки. Есть повод сварить ушицу. – Сразу объявил Игорь, показывая на ведро, в котором еще плескались живучие окуньки.
Ваня запустил руку в ведерко и вытащил килограммового линя.
- Ничего себе, рыбка! – удивился и позавидовал он: – Игорек, ты настоящий рыбак.
- Что ты говоришь? Это так, от нечего делать, раньше я, бывало, ловил пудами, – прихвастнул Игорь, – брат возил в дом отдыха и в магазин на продажу; ну да ближе к делу, вы, пожалуй, проголодались…
- Мы навещали родственников в Колошине, – перебил его Ваня, – и там хорошо подкрепились, так что не суетись очень-то.
- Зайдите в дом, посмотрите, как мы тут живем-можем, – пригласил Игорь, – а я приготовлю к ушице причиндалы, чтобы развести костер в заулке, там у нас есть специальное место.
- Не беспокойся, мы поможем, – сказал Ваня, – это дело для меня не ново.
- А где же все? – спросил Володя.
- Брат с женой в колхозе работают, а малыши где-то бегают по задворкам, у нас в деревне ребятишек человек десять, ватага целая.
Друзья вышли на улицу, взяв все необходимое для приготовления ухи. Игорь снял с березовых поленьев бересту и развел огонь, а Ваня вызвался чистить рыбу. Володя осматривал «велики», дабы не подстерегли какие-либо неожиданности с неисправностью техники на обратном пути.
Вода в кастрюле закипела быстро и, как учили бывалые рыбаки, Ваня приготовил мелкую рыбешку, окуньков и плотвиц, чтобы запустить в кипящую воду, для навара; крупную рыбу, линя и щуку, порезав на большие куски, побросал после того, как сварилась юшка.
- Перец, лук, соль – по вкусу. – Заявил Игорь, держа в одной руке солонку, а  в другой перья свежего лука.
Он дал каждому по деревянной ложке и просил определять вкусовые качества импровизированной ухи. Кто-то просил побольше положить перцу, кто-то лука, а Володя сказал, чтобы заправить варево парочкой картофелин. Наконец, сошлись на едином мнении, решили снимать кастрюлю с огня.
Пришел брат, работавший трактористом, появились дети, разноголосье заполонило заулок. Игорь познакомил Ваню и Володю с братом и двоюродными племянниками.
- Мать, то есть жена, – сказал брат, – придет позже, как только управится с работой.
За обедом приезжие гости заговорили об институте и просили Игоря, чтобы он подготовил все документы для поступления в течение двух недель. Договорились. На какой день поехать в Москву.
Игорь посоветовал друзьям в обратный путь ехать через Закубежье, там дорога раза в два с половиной короче.
- Нам сказал Петр Михайлович Пришвин, – вступил в разговор Володя, – через Дубну нельзя пройти с великами, так как там смыло весенней водой мостик.
- Мостик действительно смыло, – сказал брат Игоря, – только мы навели с мужиками новый мосток и пройти по нему можно и с велосипедами, и с лошадьми…, с трактором, жалко, нельзя.
- Что ж, тогда идем, – обрадовался Ваня, – правда, от Дубны поймой надо идти пешком, там тропа рыхлая и узкая.
- Далеко идти? – спросил Володя.
- Я там ходил лет пять тому назад, до деревни Сковородино километра полтора будет; зато от нее можно ехать на колесах.
- А сколько километров до Константинова? – не унимался Володя.
- Километров двенадцать, но там в одном месте гать, топкое место, выложенное для проезда бревнами, да она нам не помешает, по обочинке можно проехать.
Ребята, наконец, решили идти домой через Закубежье; Игорь пошел их провожать до речного мостика. Там друзья распрощались и встретились только при поступлении в институт.
.    .    .
Вступительные экзамены в химико-технологический институт выдерживали немногие: из пятнадцати абитуриентов на одно место отсеивалось четырнадцать человек. Как ни старались крестьянские ребята, все же не все получалось благополучно. Проходной балл был слишком высок, и в списках, которые вывесила приемная комиссия, оказалось, что у Игоря и Вани не хватило одного балла для зачисления в институт.
Володя был на коне; он получил по всем предметам отличные оценки и только по математике – четверку, и этого было достаточно для прохода в высшее учебное заведение. Игорь порядком огорчился, а Ваня сказал, что он с полученными в институте оценками пойдет в техникум. Володю, казалось, не очень радовала победа на экзаменах, так как он лишался общения с закадычными друзьями, распадался унитарный союз «трех мушкетеров», а это вызывало некоторое смятение и одиночество.
- Знаешь, Игорь, – сообразил вдруг Володя, – пойдем на прием к ректору и скажем, что ты за личность…
- Ты думаешь, подействует? – вмешался Ваня, – а впрочем, кто знает, все может быть.
Володя добился аудиенции к ректору, представившись бывшим секретарем комсомольской ячейки класса, и рассказал о том, что Игорь воспитывался без родителей, был на иждивении двоюродного брата с двумя детьми, жившими в глухой деревне, что в школе он стоял на хорошем счету, имел, в основном, хорошие и отличные оценки, а в химии был одним из лучших учеников, и что для него непоступление в институт станет большой трагедией.
Ректор, выслушав будущего студента, пригласил Игоря и, поговорив с ним лично, обещал разобраться в приемных делах и, разобравшись, дал указание зачислить на первый курс сверх набранного количества с учетом возможных отчислений либо по неуспеваемости, либо по другим непредусмотренным ситуациям.
Так, с легкой руки Володи Левичева, Игорь стал студентом.
Ваню приняли на третий курс химико-технологического техникума с оценками, полученными на вступительных экзаменах в институте.
 Пути «трех мушкетеров» разошлись.



Молодость


 I
Ваня знал, что Надя, его прошлолетняя «подруга», заканчивает механическое отделение техникума, и ни при каких обстоятельствах не хотел с ней встречаться. И все же однажды он встретился с ней. Это произошло на вечере, посвященном новому учебному году, на котором было немало будущих выпускников.
Ваня еще почти ни с кем не сблизился на своем отделении, и он мучился от скопления студенческой массы в актовом зале и, словно по несчастью, находился в состоянии публичного одиночества. Он вышел в коридор и прошелся из одного конца в другой, прочитал все таблички на дверях кабинетов и классов, которые, полагал, придется посещать в течение учебы. Когда прозвенел звонок о начале собрания, Ваня поспешил к входной двери и неожиданно столкнулся с выбежавшей из зала девушкой, которая очень спешила по какому-то срочному делу.
- Надя!? – опешил он.
- Ива-ан! А-а ты?... – осеклась она и встала перед ним, как вкопанная.
- Кк-ак? – заикаясь, произнесла, наконец, – как ты попал сюда?
- Я здесь учусь. – Спокойно ответил он.
- Почему не знала? Да ты подожди, я – быстро, забыла сказать…
И она побежала, звонко стуча каблучками, по длинному коридору.
Ваня зашел в зал перед самым началом выступления директора  техникума. Он сел с краю последнего ряда, оставив свободным крайнее место в сознании, что Надя, когда появится, присядет к нему. И он не ошибся.
Надя вернулась действительно быстро, запыхавшаяся и возбужденная.
- Иван, ты извини за нелепую встречу, – прошептала она, – я забыла сказать девчонкам, что буду на вечере и чтобы они не ждали меня в кабинете черчения, шли домой без меня.
- Не за что извиняться-то, подумаешь, подождал десять минут, ждал больше…
- Скажи лучше, – перебила его Надя, – как и где ты теперь…
- Я на третьем курсе химотделения.
- А я заканчиваю в этом учебном году, весной будущего года.
После собрания они шли вместе по улице.
Надя показалась Ване весьма беспечной и откровенной; она ни словом, ни фразой не вспомнила о прошлом, с веселым и добрым акцентом рассказывала об учебе, о своей группе, о том, где будет работать после окончания. Ваня, напротив, с некоторой грустинкой в голосе сказал, что долгий путь к профессии удручает его настрой, а новые знакомства не приносят удовлетворения.
- Придется тебя взять на поруки, – с веселой улыбкой заявила девушка, – у нас в группе много девчат красивых, и мы ходим каждую неделю в кино, давай с нами.
- Неловко как-то, я стесняюсь большого скопления девчат, тем более красивых.
- Чудак, я же предлагаю обыкновенную дружбу без всяких задних мыслей. Мы все студенты как студенты, и у нас нет никаких претензий друг к другу, все равны перед госпожой наукой.
- Покамест молод малый спрос…, – вспомнил Ваня стихотворную строчку из книги, которую ему подарил директор школы Сергей Федорович за хорошую успеваемость и отличное поведение по окончании девятого класса.
- Ты говоришь как будто стихами…
- Это не я, Александр Твардовский, – и он прочитал следующие строчки:
«…Твори, но Бог избави,
Чтоб до седых дожить волос,
Служа пустой забаве».

- Вот как! Мы, по-твоему, впустую живем?
- Я не сказал и не говорю. Мы живем, как все советские люди, работаем, учимся, отдыхаем… В свободной стране с великим прошлым и с не менее великим настоящим. Мы продолжаем дело наших дедов, отцов и матерей, и в этом наше счастье.
- Не говори. Счастье, когда человек знает, чего он хочет и добивается этого желанного, а если любимое дело становится недосягаемым, тогда жизнь напрасна…
- Ты хочешь сказать, что мы все заложники нежеланного, нелюбимого дела, а любимое – проходит мимо и ускользает? Так? Пожалуй, мне это состояние понятно, но ничего не поделаешь, если надо зарабатывать на жизнь другим делом, которое тебе, может быть, меньше нравится или совсем не в твоем вкусе.
- Я бы хотела стать модельером, а папа сказал: иди в техникум, получишь хорошую специальность, жить будешь у своих, как у Христа за пазухой. Вот и мучаюсь получать специальность. Какой из меня механик? Идиотизм, да и только!
- Будешь работать заводским мастером или помощником начальника цеха, а выработаешь опыт, станешь начальником. Да какие твои годы, поступишь в институт или выйдешь замуж.
- Было бы за кого выходить! – оживилась Надя.
- Разве нет парня? – с намеком произнес Ваня. – Вон, какие ходят по аудиториям, бери любого, ты девушка видная.
- С одним погуляла прошлым летом, а он, видно, не захотел, полюбил другую.
- Это ты про кого? Про меня, что ли?
- Да, хотя бы и про тебя, – игриво улыбнулась Надя.
- Тогда ты хитришь. Сама бросилась в объятия другого! – резко оборвал ее Ваня. – Ну, да ладно, давай о другом.
- О чем же?
- Давай просто дружить, если в любви не получилось.
Молча, они прошли несколько метров. Заговорила Надя:
- Кстати, я живу на улице Возрождения, пройдем мимо городского парка и там рукой подать. А где ты ютишься? У нас ведь общежитием не обеспечивают.
- Как тебе сказать, тот район, у кого я квартируюсь, называется «шанхаем». У тети по материной линии в частном старом доме барачного типа. Уголок метров шесть, сплю на раскладушке, столуюсь совместно; мне не привыкать, в деревне семья из пяти человек детей, родители да бабка-приживалка, слепая женщина, которую мать во время войны приняла как беженку, и так осталась жить в доме, меня с малолетства выходила, нянчила, как птенчика.
- И что, она до сих пор там живет?
- Хорошая старушка. Она, хоть и слепая, а все углы в доме знает на ощупь и помогает по хозяйству.
- А что же она делает?
- В подполье картошку перебирает, отделяет мелочь от крупной;  мелкая картошка идет на корм скоту и хранится для новой посадки. Кормит кур в заулке… Да-а…, она хорошо гадает на картах, к ней ходят со всей округи, приезжают из города…
- И что? – перебила Надя. – Угадывает?
- Угадывает. Девчата ходят гадать на женихов. Здесь она бьет без промаха, почти каждый раз в десятку попадает.
- Мечта погадать. А впрочем, какой толк? Что на роду написано, – говорит моя мать, – то и сбудется… Ну вот, мы и пришли…
Тем временем молодые люди подошли к пятиэтажному жилому дому; девушка поблагодарила Ваню за проводы, и они расстались на доброй ноте.
Назад Ваня шел под впечатлением неожиданной встречи и все думал, что между ними как будто ничего не происходило, не было долгого расставания, встретились и разговорились, как старые друзья. И все же огонек, который когда-то красиво горел, не возжег в нем того трепетного чувства, как в тот яркий летний солнечный день.


II
Группа, в которую зачислили Ваню, состояла из двадцати семи юношей. Костяк составляли ребята местного заводского городка, были и из районного центра, ежедневно ездившие на занятия автобусом; трое студентов – после службы в армии, зачисленные вне конкурса, и один москвич. Ваня среди них – единственный деревенский паренек, пытавшийся покорить Московский химико-технологический институт имени Д.И. Менделеева, и волей судьбы оказавшийся среди городских студентов «среднего разлива», как тогда называли вузовские коллеги учащихся средних специальных учебных заведений, техникумов и училищ.
В техникуме учебный процесс строился по типу школьных уроков, только в отличие от школы классы назывались аудиториями, а вместо парт были столы, за которые садились по два человека, и не существовало закрепления за студентами одних и тех же столов, можно было садиться в пару с любым и где угодно, толи в первом ряду, толи на «камчатке».
Школьная привычка сидеть на первых партах сказалась и здесь. На первой же паре (сдвоенный академический час) он сел за крайний стол в первом ряду от окна и не заметил, как к нему подсел весело улыбающийся паренек в вельветовой курточке с толстой тетрадью в руке.
- Давай знакомиться, – сказал паренек, – меня зовут Славкой, Вячеславом, а тебя?
- Иваном.
- Очень приятно, я из местных, а ты из города?
- Нет, – тихо ответил Ваня, – я из деревни, из Константинова.
- Я что-то тебя не видел на вступительных экзаменах; ты медалист?
- Мне не повезло в институте, не добрал одного балла до проходного по конкурсу, и с теми оценками приняли в вашу команду.
- Ну и здорово! Будем здесь грызть азы науки. – И он протянул Ване пятерню; тот сжал ее в своей руке, сказав при этом, – Будем дружить.
Слава Герасимов оказался дельным парнем, немного словоохотливым, немного разбитным, а в целом веселым и находчивым. Отец его работал шофером, мать умерла в его малолетстве, и отец привел в большую коммунальную комнату двухэтажного деревянного дома женщину, по сути мачеху, ставшей ему настоящей матерью. Славка был в основном уличным ребенком. Отец любил сына и ревниво следил за его развитием. Он научил его с ранних лет «рулить, крутить баранку» грузовой автомашины, учеба в школе давалась ему легко, и он мог бы стать либо медалистом, либо приличным хорошистом, однако уличная атмосфера действовала на него негативно, и он закончил школу в надежде лишь поступить в техникум.
Славка знал многих ребят в группе и вскоре познакомил Ваню со всеми, кого он знал. Женя Прохоров, Миша Коган, Боря Богачев, Дима Чемагин… – стали хорошими товарищами.
Месяца через полтора, после картофельных полей, появилась в аудитории девица по имени Люба. Оказалось, что она уже училась на третьем курсе, но по болезни пропустила целый второй семестр и вот теперь пришла в группу к ребятам, привнеся в нее ненавязчивый элемент хорошего тона и морали. Любу встретили в группе восторженно, и чуть ли не каждый предлагал свои услуги и ухаживания. Ваня по аналогии с рассказом Горького «Двадцать шесть и одна» предложил в шутку назвать группу по имени «Двадцать семь и одна».
.  .  .
Тем временем приближалась сороковая годовщина создания Ленинского комсомола. Везде проводились отчетно-выборные собрания, на которых комсомольцы брали повышенные общественные и трудовые обязательства. Общее техникумовское собрание комсомольской организации шло активно. Учащиеся предлагали поддержать почин московских студентов организовать на летний период студенческий строительный отряд. Инициатива была принята на «ура», и новому комсомольскому комитету, куда избрали и Ваню, поручили сформировать до конца второго семестра текущего учебного года, то есть до первого июня 1959 года, студенческий строительный отряд из числа учащихся третьих и четвертых курсов.
Ваню избрали не простым членом комитета, а заместителем секретаря комсомольской организации техникума по идеологической работе. Ему поручался самый ответственный участок работы – воспитание в членах комсомольской организации устойчивых коммунистических принципов, социалистической морали и неукоснительной ответственности перед партией и народом. С такой общественной нагрузкой он столкнулся впервые, тем более, что еще мало был известен в студенческих кругах и не знал, с чего начинать.
- Иван, ты не отчаивайся, – сказала ему Моисеева Лена, секретарь комитета, – оттого, что тебя плоховато знают ребята, в этом самый толк, не будет панибратства, вседозволенности, тебе только надо быть независимым.
Ваня состоял в комсомоле уже третий год; теперь ему доверили и прием новых ребят в комсомольское членство; за стенную печать и за художественную самодеятельность в техникуме также отвечал заместитель секретаря по идеологии. Мало-помалу круг его знакомств все больше расширялся. Вскоре Ивана узнали «зеленые» первокурсники и «прожженные» старички с четвертого и пятого курсов.
Первокурсники, пришедшие после седьмого класса, почти поголовно не состояли в комсомоле, и чуть ли не каждом заседании «комкома» (комитета комсомола) стоял вопрос о приеме в члены. Тогда-то он и познакомился с активистами курсов и групкомсоргами и с мало-мальски творчески одаренными студентами.
Толя Щенин и Коля Алов быстро попались Ване «на крючок». Они писали стихи и частенько спорили в коридоре на литературные темы. У Толи по локоть отсутствовала левая рука, и он прятал свою культю в рукав вельветовой курточки, и лишь плотная манжета выдавала спрятанное естество. Потеря руки, как Ваня потом узнал, –  результат детской игры с минным детонатором, разорвавшимся от незнания на глазах уличных ребятишек.
Коля Алов приехал из Свердловска к родной тете, работавшей на заводе мастером цеха. Общительный и любопытный, он покорил своим ярким словесным энтузиазмом и забавлял несогласованностью поспешных многочисленных заявлений с реальными делами. И все же он был ходячим оригиналом, говорил, что его фамилия происходит от гоголевского псевдонима, и что он не видит себя ни в каком другом качестве, кроме как в облике знаменитого поэта. Коля болел стихами и, кажется, не было дня, чтобы он что-нибудь не сочинил, но все его сочинения не шли далее стенной газеты, которую выпускали на курсе. Иногда он пробивался в общетехникумовскую печать, и тогда его хвастовству не было предела. Колины стихи о любви Ване понравились, и он решил поговорить с ним о поэзии, показав ему несколько стихов прошлых лет, так как в последнее время ничего не сочинял, слишком был занят учебой и общественной работой. Парнишку Ванины стихи совсем было сбили с ног, и он стал ходить за ним по пятам, уговаривая создать литературный кружок.
Кружка как такового не получилось, а получился своего рода некий триумвират для достижения каких-то мало-мальски поэтических результатов. Ваня в этой творческой связке был ядром, вокруг которого вращались два «электрона», Толя и Коля. Они периодически встречались у Толи, который жил с матерью в полуторной отдельной квартирке в старом шлакобетонном двухэтажном доме довоенной стройки. Мать принимала компанию сына, которая, по ее личному убеждению, была спасением от неблагонадежной уличной безотцовщины, любезно угощая свежим чаем с баранками и вареньем.
Друзья «варили кашу» в своем котле, из которого выходили стишки, удовлетворяющие местную публику на вечерах и вечеринках.
Ваня пригласил ребят участвовать в художественной самодеятельности, и сам подавал пример, заявив о себе как вокалист, исполнитель русских народных песен и романсов. Со сцены актового зала поэты читали собственные стихи, и слава о ребятах разносилась по всему заводскому городку.
«Три мушкетера» школьных лет непринужденно превратились в некую троицу из поэтов-самоучек. Ваня, более других подкованный в знании литературы, сказал однажды за чаем:
- Ты, Толя, – Анатолий Мариенгоф, друг Есенина.
- А я? – подсуетился Коля.
- Ты, Алов Николай Васильевич, осколок псевдо-гоголя, – Николай Клюев, «Ладожский дьячок», тоже друг Есенина.
- А я, кто я? Хотите спросить меня. Можно сказать, – Есенин, но его звали Сергеем, а я Иван…, Иван Алексеевич Баков, почти что Бунин, он тоже Иван Алексеевич, замечательный поэт, лауреат Пушкинской премии в поэзии и Нобелевской, – в прозе. В школе нас троих, меня, Игоря и Володю, прозвали «три мушкетера», а здесь нас тоже трое, триумвират поэтов.
- Ура! –выкрикнул Алов, – пусть будет так!
На встречах Ваня рассказывал ребятам о поэтах серебряного века и более всего о Есенине и Маяковском, а из женщин – о Цветаевой и Ахматовой, которых в то время мало кто-либо знал. То была между молодыми людьми интеллигентно настроенная дружба, которой еще не знала зашоренная в повседневной ограниченности неустроенная молодежь. Массовая творческая активность еще не захлестнула студенческие ряды, а бардовская эйфория только-только скромными шажками начинала завоевывать свою территорию; в воздухе несмело витала авторская песня, а в залах – рок-н-ролл – предвестники новой моды, нового стиля в быту и в искусстве.
Появились стиляги, так называемые молодые люди, юноши и девушки, с манерами поведения западной ориентации. Они отличались от «нормальных» людей одеждой и языком, в который среди русских слов вплетались непонятные иностранные слова. Яркие цвета рубашек и галстуков, зауженные до «дудочек» брюки, длинные волосы на головах («космы») парней – все это наводило отвращение пожилых людей к той части молодежи, которую называли стилягами.
Коммунистическая партия через комсомол стала активно бороться с западным влиянием на общество в жизни и искусстве. Доходило до абсурда, когда одаренных учащихся техникумов или студентов вузов за неподобающее поведение, идущее вразрез с нормами социалистической морали, отчисляли из учебных заведений. А это «неподобающее поведение» выражалось всего лишь в брюках-дудочках, длинных волосах и ярких рубахах с изображением какой-нибудь африканской «обезьяны».


III
На одном из заседаний комитета комсомола во втором семестре 1959 года слушали вопрос о создании первого студенческого строительного отряда и, когда об этом объявили публично, потянулись желающие записаться на летний период в молодежную группу энтузиастов.
В отряд набирали наиболее здоровых и физически сильных с деловыми качествами ребят. Руководителем будущего отряда назначили  студента группы, в которой учился Ваня, Савельева Евгения, человека, прошедшего армейскую службу, волевого и спортивного. Он предложил комитету комсомола создать отряд на основе мужской группы химиков-технологов, добавив в нее ребят четвертого курса механического отделения. Тут же на комитете сказал, что своим первым помощником хотел бы видеть Бакова Ивана, заместителя секретаря комсомольской организации техникума. Комитет комсомола утвердил кандидатуру Вани в качестве комиссара комсомольско-молодежного студенческого отряда.
Отряд формировался быстро. Желающих было много, но Женя Савельев по армейскому опыту отбирал наиболее надежных и сильных парней, девчата даже не рассматривались. Так с одноруким Толей Щениным он не стал и разговаривать, а Коля-поэт не подошел ему по комплекции, слишком слаб и «тощеват в кости».
К концу второго семестра отряд из тридцати человек сформировали и в горкоме комсомола сказали, что студентов ждут на строительстве завода ячеистого бетона в городе Ступино, что на юго-западе Московской области.
.   .   .
Ребят разместили на окраине городка в здании рабочего общежития авиационного завода на первом этаже, что всех удовлетворяло, так как через окна на площадку перед домом можно было выбросить электрокабель, запитывающий проигрыватель для танцевальной музыки. В первый же день студенты устроили танцевальный вечер, и к ним повалили местные «стиляги», парни и девчата, но через некоторое время ажиотаж упал, и на танцы к студентам парни приходить перестали, потому что в отряде не было девушек, и там им ничего «не светило», а девчата понемногу продолжали навещать веселую компанию. Ребята из отряда быстро раззнакомились с девушками и после танцев теплыми вечерами гуляли по уютным с частными домишками улочкам, напевая под гитару непопулярные песенки. Иные прогуливали до глубокой ночи, приходя на рассвете под временный кров, чтобы соснуть пару-тройку часов и в семь утра , с подъема, идти с сонным видом в столовку и на работу.
Не имея рабочих профессий, ребята использовались на различных подсобных работах: разгружали автомашины с материалами для строительства, копали траншеи под фундаменты, умеющие держать в руках топоры сооружали из тесовых досок и горбылей опалубки под залив их цементным раствором. Трудились восьмичасовой рабочий день с получасовым перерывом на обед, стремились выполнять данный прорабом наряд-задание.
Непривычная и нелегкая работа на воздухе под жарким июльским солнцем расслабляла, хотелось облить загорелое потное тело струей воды, прыгнуть в водоем или полежать в тени, но все эти благие мысли разваливались, как только подходила новая порция трудовой пищи.
На комиссара пришлась приличная словесная оплеуха. Ребята жаловались, что они с начальником не заботятся о комфорте труда и отдыха рабочей молодежи, и он направился к прорабу за помощью.
Мы, мол, студенты, сказал при встрече с прорабом Ваня Баков, просили бы установить временную душевую кабину вблизи песчаного отвала, чтобы между минутными передышками при работе на жаре освежать себя водой. Для этого необходима железная бочка, которую ребята установят на трехметровую деревянную тумбу, шланг с водопроводной водой да армированная пленка для кабины. Работу по сооружению ребята берут на себя, нужно лишь помочь с материалами.
- Да какие там материалы, мы все сделаем из побочных отходов, –заявил комиссар, – необходима только бочка на двести литров или бросовая цистерна.
Предложение понравилось прорабу, и он дал команду завхозу изыскать необходимые «причиндалы», и в течение двух дней летняя душевая на строительной площадке заработала. Ребята были довольны сооружением, да и основные рабочие стали заглядывать в душевую кабину смыть «нагар» рабочего дня и попросту освежиться.
.   .   .
В один из выходных дней начальник отряда, Евгений Савельев, предложил отдохнуть на реке Оке, что под Каширой в двадцати или более километрах от студенческого поселения. Не все приняли предложение начальника, некоторые остались отсыпаться  за прогулянные ночи недели, а Крышкин Митя отпросился на два дня съездить домой, куда его телеграммой вызвала одинокая мать.
Поездку на Оку полностью взял на себя Савельев. Он договорился с начальством стройки о выделении грузовой машины ГАЗ-51 для перевозки в кузове ребят и трех туристских палаток, которые одолжили в местном спортклубе.
Место, где расположились ребята, на ровном берегу реки Оки, покорило Ваню своей дивно-девственной красотой. Необъятным зеленым ковром расстилались пойменные луга, а вдали, через спокойную гладь реки, на возвышенном противоположном берегу красовались утопающие в густой зелени домики чисто русской стройки, среди которых приятно блестели в лучах утреннего солнца золоченые купола церквей. То был старинный купеческий городок, сохранивший еще прелесть прошлого, девятнадцатого века в домовой и улочной архитектуре, во всем характере чудесного и небогатого поселения. И городок как будто звал к себе неизвестных людей, предлагая всем своим существом посетить явные и таинственно-необыкновенные достопримечательности.
Стационарного моста через реку к городу не было, существовал летний понтонный мост, по которому Ваня не удержался пройти на другой берег. Он шел, с непривычки держась за канат, протянутый вдоль полотна, отделяющий проезжую часть от пешеходной, и, сойдя с моста, повернувшись лицом к копошащимся ребятам на том берегу, что есть мочи крикнул:
- Эй, вы, на том берегу! Как там у вас?! На этом –  здорово!
И, подождав, когда дивное эхо бумерангом принесло его слова обратно, следующим окриком он уже звал их к себе:
- Эй, вы, бояки! Идите сюда, здесь хорошо! Идите, не бойтесь, мост выдержит!
В ответ Ваня получил следующее:
- Эй, ты, комиссар, кончай травить! Лучше плыви назад, а то утонешь!
Под дикий хохот все же два человека, Боря Богачев и Дима Чемагин по прозвищу Джон, гитарист и весельчак, сподобились пойти на зов Ивана и не прогадали, они увидели действительно прекрасное местоположение.
- Может, поднимемся в гору? – увидев вьющуюся тропинку, которая вела в город, спросил вдруг Чемагин, – посмотрим, что там за деревня, – и, улыбаясь, продолжал, – у меня струна на гитаре лопнула, может, попадется, купим новые струны.
- А деньги? Деньги есть? – оборвал его Ваня. – Денег нет, надо просить у начальника, а он на том берегу, надо возвращаться назад.
- Не сразу, – возразил Борис, – давайте сначала окунемся, то есть искупаемся, а потом – за дело.
- Принимается.
Они разделись и поочередно бросились в воду. Проплыв саженьками метров двадцать, Ваня вышел на берег, попрыгал с одной ноги на другую и, чуть обсохнув под солнцем, оделся и не поленился пойти назад к месту основной дислокации, на ходу крикнув ребятам, которые еще не выходили из воды:
- Боря, Дима! Я схожу к Савельеву за деньгами для гитарных струн. Я быстро!
- Попроси у него на пиво, там пиво холодное, наверно, есть! – выкрикнул из воды Борис.
Ваня перешел по мосту назад и подошел к Евгению, у которого как у начальника была общая денежная касса отряда, и, описав обстановку, предложил ему собрать желающих сходить в городок, завораживающий своим расположением на возвышенном берегу реки, а если же никто не пойдет, то он, Ваня, просил бы выделить несколько рублей (хотя бы пятерку) для покупки гитарных струн, потому что у Чемагина на гитаре оборвалась одна, и надо менять весь лад. В противном случае вечерком при костре не будет любимых песен.
Начальник не заставил Ивана объяснять, как и почему полетела струна на гитаре, взял лежащую поодаль сумку, где вместе с кое-какими-то принадлежностями лежал кошелек с деньгами, и отсчитал ровно семь рублей, сказав при этом:
- Возьми на всякий случай канистрочку из-под воды, может, там будут продавать пиво, купите, порадуйте нас холодненьким…
Стоявшие рядом несколько человек, услышав о пиве, решили присоединиться к предложению Ивана посетить живописный городок.
Группа ребят из шести человек поднялась по извилистой тропинке на гору и оказалась в старинном деревянном купеческом городке с резными наличниками уютных русских домиков.
В первом попавшемся хозяйственном магазине гитарных струн не оказалось; продавщица, симпатичная девушка, сказала, что такие вещи продаются в галантерейном отделе промторга, который находится на параллельной улице выше, за церковью.
Ребята нашли «Промторг», но в отделе музыкальных инструментов не оказалось продавца, и заведующая послала уборщицу магазина сходить за ним домой, находящимся «в двух шагах» от работы.
Пришел продавец, мужчина лет сорока, что вызвало у ребят удивление, – такой любезности они никогда не встречали среди торгашей, и первым делом спросил почти с порога:
- Какой инструмент хотят купить молодые люди?
- Нам нужен не инструмент, – сказал Джон, – а набор гитарных струн.
- Господи! А я сбился с ног, думаю, баян пришли покупать, а это -  такая мелочь, ни вару, ни навару.
И он развел руками:
- У меня струн нет, это в книжном магазине, где продают и гитары.
Ребята извинились и пошли искать книжный магазин, в котором продают гитары. По дороге они наткнулись на квасную бочку и выпили по кружке холодного трехкопеечного кваса, затем увидели пивной ларек и не стали в него заходить, пока не нашли книжный магазин, где купили заветные струны.
Данных начальником денег хватило на струны и на десятилитровую канистру пива, которую они принесли на берег под громкие аплодисменты загорающих.
Тут же канистру с пивом окружили разомлевшие на солнце ребята; подходили с алюминиевыми кружками, со стеклянными банками из-под консервированных продуктов и даже с термосами из-под чая. Недостаток посуды компенсировался передачей одной и той же емкости нескольким желающим прикоснуться к утоляющему жажду напитку.
Подошел парень из соседней группы отдыхающих с пивной кружкой и попросил налить ему из канистры, обещая попользоваться кружкой по кругу.
Джон, раздевшись до трусов, занялся своей гитарой, перебирая струны и налаживая музыкальный лад. Затем он позвал Ивана, чтобы тот взял несколько голосовых звуков в соответствии с аккордами и отдельно по каждой струне.
- Ну вот и порядок! – объявил он, пройдясь пальцами по натянутым струнам.

. . .
На Ваню солнечные ванны с невероятной пестротой человеческих спин, лиц, ног  и безудержным разноголосьем действовали раздражающе, и он, окунувшись в прохладной воде и проплыв несколько метров вдоль берега, прилег в отдалении на большое махровое полотенце, купленном перед отъездом на стройку, развернул карманный томик стихов М. Светлова и погрузился в дивный мир любимой поэзии.
Теплый ветерок ласкал обнаженное со спины упругое тело юноши, в розовых цветках кашки трепетно-тихо гудели проворные пчелки, собирая медовый нектар, и он, прочтя три-четыре странички текста, погружался в приятную дрему и, наконец, – заснул.
Он спал недолго, разбудили тревожные крики и шум. Ваня вскочил и увидел шагах в десяти от него двух парней, несущих от реки на берег девушку с распущенными волосами, спадающими чуть ли не до земли.
- Что случилось!? – возбужденно спросил он.
- Утопла… – резко ответил один из них.
- Воды наглоталась… – перебил его другой.
Они стали класть девушку на траву, но подошедший к ним Ваня сказал:
- Ребята, не кладите ее на спину, положите на левый бок.
И он подошел к девушке, одним движением рук развел губы, разжал стиснутые зубы и, припав широко раскрытым ртом к ее рту, начал высасывать воду из дыхательных путей утопленницы.
Девушка открыла испуганные глаза, и в тот же момент из ее рта хлынул фонтан воды. Она конвульсивно вздрагивала, и юноша с парнями помог ей занять благоприятную позу для опорожнения внутренностей. Иван понял, что первая помощь привела к желаемому результату: девушка что-то невнятно произнесла и закашлялась.
Вокруг потерпевшей собрался почти весь отдыхающий берег; стали предлагать каждый на свой страх и риск разные услуги, но Ваня спросил, есть ли среди них медики (?) и, не получив нужного ответа, сказал, что девушку надо устроить в удобное для нее положение, а сам вызвался пойти в городок за медицинским работником.
Поликлинику долго искать не пришлось. Дежурный врач спросил Ваню, где и что случилось, в каком состоянии больная, затем пригласил фельдшера, мужчину средних лет, чтобы тот взял сумку с необходимыми препаратами и поспешил с товарищем на противоположный берег.
Спасенная благодаря усилиям отдыхающих сидела под тенью кудрявой ивы в раскладном походном кресле, склонив чуть набок голову. Симпатичное лицо девушки было бледно; глаза определенно выдавали некомфортность ее состояния.
Фельдшер молча подошел к ней, взял руку пощупать пульс и спросил:
- Что вас беспокоит?
- Немного кружится голова, – спокойно ответила девушка.
- Надо замерить давление.
Давление оказалось повышенным, и фельдшер сказал, что это от внутренней волнительности и чувства страха.
- Я дам вам успокоительные таблетки валерьяны и примите таблетку от давления, а главное – спокойствие, заснуть и забыть о происшедшем, отвлеките ее, – он показал на Ивана, – каким-нибудь светлым рассказом, и все будет хорошо.
Иван и студенты поблагодарили фельдшера за оказанную помощь, а он сказал, что еще побудет некоторое время на берегу, мол, мало ли что может быть (?).
Парни, которые вынесли незнакомку из реки на берег возвратились «к своим»; рядом со спасенной осталась лежать на добротной подстилке по всей видимости ее подруга. Ваня подошел, поинтересовался, как ее звать.
- Оля, – ответила она.
- А имя спасенной?
- Ира, моя подруга.
Он спросил у подруги, можно ли ему расположиться рядом и, получив кивок головой, разложил свое махровое полотенце невдалеке от нее. Разговорившись, Ваня поведал Ольге-подруге, что он из студенческого отряда, работающего на строительстве завода ячеистого бетона, и что он с ребятами решил использовать один выходной для отдыха на реке, о которой много слыхали и никогда не видели.
Оказалось, что девушки приехали на берег Оки из города на велосипедах, которые оставили у соседского автобуса, и, что они закончили первый курс инженерно-строительного института в Москве, и что в их институте тоже есть студенческий строительный отряд, и что первокурсников пока туда не принимали.
- В нашей  группе, – рассказывал Ваня, – все ребята и одна девушка. Мы химики-технологи и не просто химики, у нас специальность, о которой нельзя говорить, секретно – вот и все. И я не думаю связать жизнь с той специальностью, меня влечет литература. После этой учебы я все равно постараюсь поступить на филфак в МГУ.
- А Ира пишет стихи, – Оля указала в сторону кресла, – их печатали в студенческой газете «Творчество».
- Я тоже пишу стихи, только меня нигде не печатают, а, может, потому, что я никуда их не посылаю, стесняюсь своей безграмотности. Стихи – это тонкая наука, искусство образов, а их-то, бывает, и нет. Рифмованная бытовая писанина – это не поэзия, от нее надо поэту освобождаться.
Ольга, не перебивая, внимательно слушала рассуждения паренька и думала, пожалуй, о том, какой он самостоятельный и цельный, видит себя сквозь призму своего несовершенства, мечтает о перспективах жизненного устройства и, наверное, пишет неплохие стихи.
- А вы бы не могли, – вдруг спросила она, – прочитать кое-что из…ну…из своих?...
- Стихов, что ли? – подхватил ее мысль Иван.
- Да, да, конечно! – обрадовалась девушка, и он увидел, как она улыбнулась.
Ваня почему-то вдруг вспомнил одно из первых своих стишков, сочиненных в раннем детстве.
- Что же вам прочесть? – как бы задумываясь, спросил он. – А вот… Из детства! И он прочитал.

- Майский жук! Лови, лови! –
Кричат ребятишки.
И бегут без головы
Вслед за ним вприпрыжки.
На листок березки сел,
Будто так и надо.
- Вот он, вот он! Уле-те-ел!? –
Экая досада.

- Все…Конец. Что скажете? Лет десять стихам.
- Хорошие стихи, – послышался слабый голосок из кресла, – симпатичная детская картинка.
- Вот оно и… Но!... Только картинка и больше ничего. Образа-то нет.
- Не говорите так, вы не правы, – снова подала голос спасенная девушка по имени Ира, – это и есть образ, картина-образ…
- Вы – настоящий поэт, – прервала ее Оля, – и не надо себя умалять… А можно еще что-нибудь?...
- Ива-ан! – послышался голос начальника, – кончай плавать на суше, иди к нам, дело есть!
- Ну вот! – осклабилась Оля, – еще чего не хватало!
- Извините, начальник зовет, надо идти… Я не прощаюсь.
Иван подошел к девушкам часа через два, когда фельдшер позвал его на сеанс замера давления у Иры.
- Вы, наверное, ответственный за спасенную девушку, – сказал он, – и я хочу, чтобы вы проследили за ней до конца, потому что я должен вернуться на работу и доложить обстановку.
Фельдшер замерил давление, оно нормализовалось; тогда Ваня спросил лекаря, может ли девушка ехать на велосипеде до города Ступино (?). это пятнадцать километров.
- Лучше не рисковать. – Ответил он. – Если можно ее посадить в автобус, надо посадить, а велосипед… Подумайте, как?...
Не откладывая «на потом», Ваня подошел к соседям, приехавшим на автобусе, и переговорил с руководителем группы об Ирине, которая приехала на велосипеде и теперь не в состоянии ехать обратно; ее надо бы посадить в автобус.
- А велосипед? – спросил водитель автобуса. – Он не войдет в салон.
- Не беспокойтесь, выход есть, я поеду на велике.
- В таком случае – нет разговора, пусть садится, доставим в лучшем виде.
Рассказав о своем плане девушкам, Иван затем обо всем переговорил с Евгением, и тот, одобрив решение, однако сказал:
- Будь осмотрителен в дороге, не спеши и не выпендривайся.
- Не беспокойся, не ребенок малый…
Иру посадили в автобус, а Оля с Иваном поехали на велосипедах; ребята в кузове ГАЗика махали им руками, кричали:
- Доброго пути! До скорой встречи!
Велосипедисты ехали неспешно, на равном расстоянии друг от друга, обмениваясь мнениями и впечатлениями дня, проведенного на живописном берегу реки; дорога позволяла ехать свободно.
Ольге понравилась студенческая среда, восхитила игра Джона на гитаре и песни в его исполнении.
- Мне особенно понравилась шуточная песенка про студента: жил один студент на факультете, о карьере собственной мечтал… Забыла…
- О карьере личной… – подхватил Иван.
- Да, да, – перебила его Оля, – о жене столичной, но в аспирантуру не попал… Изумительная песенка.
Асфальтированная дорога местами сменялась узкой проселочной, и тогда Ольга как знающая местность ехала впереди, а Иван – за ней следом. Перед районным центром снова появилась широкая полоса асфальта, и они, уже в вечерних сумерках, последние километры пути покрывали в радостном настрое.
.   .   .
Вот она, знакомая улица с деревенским рядом деревянных частных домиков с ухоженными приусадебными участками, с фруктовыми садами и картофельными наделами. Вот и родимая пятиэтажка-общага, как бельмо в глазу, среди зеленого одноэтажного поселения. А вот и дом Иры с кустами сирени в палисаднике.
Ольга постучала ногой в калитку. Вышла женщина, хрипловатым голосом спросила:
- Кто там?
- Это я, Оля; Анна Сергеевна, мы привезли Иринин велосипед, открывайте.
Скрипнула щеколда, открылась дверь.
- Заходи, Оля, и вы, молодой человек, заходите; расскажите, что там с Ириной произошло, а то она пришла какая-то вся разбитая, не в себе. Спрашиваю, – что с тобой, отвечает, – ничего, просто устала, голова немного кружится. А велосипед где? Оля, мол, привезет… Так что же с ней?!...
- Вы знаете, Анна Сергеевна, – начала Ольга, – она купалась, а мимо проходил катерок, нагнал большую волну, которая ее накрыла, и она захлебнулась, плавает-то она чуть получше вашего топора…
- И что? Не тяни, говори!
- Ее заметили парни, отдыхающие с автобуса, бросились и вытащили на берег. А вот, Иван, студент из строительного отряда, оказал ей первую помощь, проделал дыхательную процедуру, из нее вылилась через рот вода, и она очнулась; он же сбегал в Каширу, что напротив, за фельдшером, и она потихоньку пришла в себя; он посадил ее в автобус, а сам со мной на ее велосипеде приехал домой.
- Ну и ну! Ах, ты, боже мой, вот так история.
- Анна Сергеевна, да вы не беспокойтесь, все обошлось как нельзя лучше. Могло быть и хуже.
- Да, уж! Если бы не парни и вот этот молодой человек… Не знаю, как благодарить… Она ведь у меня одна, талантливая девушка, утрату ее я бы не перенесла.
- Анна Сергеевна, ну, что вы убиваетесь, все обошлось, Ира жива и будет долго жить; мы ее навестим завтра, а сейчас ее не надо тревожить, пусть отдыхает.
Расставаясь, Ольга и Иван договорились навестить Ирину на следующий день около восьми часов вечера.
Закончив рабочий день и поужинав в рабочей столовке, Иван с ребятами, проходя мимо знакомого дома, заметил сидящую в палисаднике Ирину с книгой в руках, но не подал никакого знака. Он не хотел публичности и возможно необоснованных выводов из вчерашнего происшествия.
.   .   .
Переодевшись в чистую выходную одежду, Иван постучал в комнату Евгения.
- Входи, не молоти!... – послышался голос начальника.
- Я на минутку… – появился в двери Иван.
- Ты что так принарядился!? – перебил он его.
- Пойду навещу вчерашнюю утопленницу, может, вернусь поздно.
- Понятно, амурные дела! Так, что ли?
- Да никаких дел, просто обещал…
И он, помахав рукой, захлопнул дверь.
- Ишь ты, обещал… – повторил Евгений, – обещал, обещал – надо выполнять.
Иван встретился с Ольгой в намеченном месте. Девушка выглядела привлекательно, с некоторым оттенком пикантности в одежде, прическе, в нежном аромате недорогих духов…
- Добрый вечер, – сказал он ей.
- Добрый вечер, Иван, – сказала она.
И они пошли к Ирининому дому.
Ира сидела в палисаднике, читала книгу.
- Открывай калитку, хозяйка! – позвала ее Ольга.
- О-о, кого я вижу! – радостно воскликнула Ира, открывая дверь. – Спаситель мой!
- И давно вы тут сидите? Ира, я ведь вас заметил с книгой еще идя с работы, да не стал окликать, шел в компании с ребятами.
- Здесь хорошо, на воздухе дышится легко и тихо, вдали от городской суеты. Проходите в дом, мама будет рада.
- Здравствуйте, Анна Сергеевна! – увидев появившуюся на крыльце женщину, приветствовала ее Ольга, Иван тоже отпустил поклон, поднимаясь на ступени.
- Здравствуйте, здравствуйте, молодые люди, заходите, будем пить чай с пирогом.
Ира пригласила гостей в свою комнату, и пока Анна Сергеевна суетилась с приготовлением чайного стола, она показывала Ивану местные «достопримечательности», вводя в круг своих студенческих интересов. Ваня в свою очередь поинтересовался ее самочувствием, и нет ли каких-либо отклонений.
- Что вы, у меня все хорошо: и давление, и температура в норме, и вообще я здорова на все пять.
- Ира, хватит гостей забавлять, соловья баснями не кормят, давайте к столу, самовар уже готов.
- Мама, не беспокойся, идем сию минуту.
На столе стоял старинный тульский самовар, по форме изображающий большую изящную рюмку, из которой в отверстие крышки струился светлый легкий парок.
За чаем мать Иры, как и прошлым вечером, бесконечно благодарила молодого человека (так она называла Ивана) за оказанную дочери скорую помощь и постоянно подкладывала ему на тарелку лакомые кусочки ароматного пирога с клубникой.
Ване необычайно понравилась та нешумная, наскоро организованная компания, понравились и ненавязчивость Ольги, и скромность и симпатия Ирины, и, пожалуй более всего, – благородство и гостеприимность Анны Сергеевны. На прощание девчата сказали Ивану, что они хотели бы показать ему город, сходить в городской парк культуры и отдыха, в кино... Иван сказал, что они могли бы приходить на танцы, которые по вечерам устраивают студенты на площадке около общежития.


IV
Ирину комиссар из студенческого отряда заинтересовал не только своей внешностью, что в юные годы немаловажно, но и, в первую очередь, своими познаниями в литературе и искусстве, в поэзии. Молодые люди быстро нашли общий язык, сдружились. Они стали встречаться ежедневно по вечерам и каждый раз, проходя мимо ее дома, Ваня посылал девушке  поклон, флюиды своих чувств, а иногда, видя ее в палисаде, громко, у всех на виду, приветствовал и сообщал о возможной встрече.
В теплый погожий августовский вечер при появлении огромного красного диска луны Ирина не могла удержаться, чтобы не пригласить Ивана в яблоневый садик за хозяйственным двором дома.
- Смотри, смотри, какая луна! – воскликнула восхищенно девушка, – и на ней горы, реки, озера…
- А, может, и города, – добавил Ваня, – да только нельзя много смотреть на нее, сказывают старые люди, – сердце будет болеть.
- Для сердца на грешной земле немало препятствий, а луна, пожалуй, тут не при чем.
- Луна – поэзия человека, гармония и радость ночи, отрада любви и ее печаль.
- Иван, ты так поэтично говоришь, словно стихи сочиняешь…
Она не договорила и замолчала, Ваня тоже молчал. Они прошли несколько шагов вглубь садика и вышли на широкий лужок, где среди скошенной травы стояла парочка небольших копушек сена.
- Давай посидим в сене, – вдруг предложила девушка, – так забавно, интимно и романтично.
- … И лирично…,п – подхватил юноша, «– И березы стоят, как большие свечки!»
- Ты любишь Есенина? – спросила Ира, приближаясь к копушке и пытаясь плюхнуться в ее свежую «перину».
- Иди, не стесняйся!
Он подошел поближе и, толкнув легонько Иру, упал рядом с ней в глубокое сено. На них глядела медленно уплывающая от горизонта и поднимающаяся под черный купол неба с насмешливой улыбкой бледно-лицая луна.
- Она уже побледнела, и стало светлее вокруг.
- Как круглый уличный фонарь…
Ваня закрыл глаза, и перед ним предстала картина далекого осеннего вечера; он увидел Наташу, идущую к нему с распростертыми руками; вот она приблизилась к его лицу, ее губы ищут поцелуя, а глаза растерянно глядят…, и он от неожиданности вздрогнул. Перед ним горели глаза Ирины, и лицо ее было так близко, что губы касались уже подбородка. Ему ничего не оставалось делать, как поднять голову и взять их к себе.
- Ты, что, – встрепенулся он, – хочешь целоваться?
- Да, хочу! – уверенно прошептала она.
- А не боишься последствий?
- Какие могут быть последствия от поцелуев, наверное, от них бывает очень хорошо, я никогда по-настоящему не целовалась с ребятами ни в школе, ни в институте.
«Наивная девушка», – подумал Ваня и вслух сказал:
- От поцелуев бывают детки; сначала поцелуйчики, потом…дальше-больше…
- А мы не будем далеко заходить.
И она вплотную приблизила к нему губы. Он раскрыл рот и ощутил их сладко-влажный холодный вкус. Девушка сильнее прижалась к юноше, и они слились в затяжном страстном засосе. Не имея опыта, Ира не могла долго находиться под воздействием сильного поцелуя, и она, простонав, постаралась освободить цепко захваченные в плен губы; Ваня понял ее желание и отпустил их.
- Уф-ф, – выдохнула девушка Ира, – так нельзя, может быть синяк на верхней губе и опухлость.
- Ничего не будет, иди ко мне…
Он взял ее губы и стал нежно без усилий разминать их зубами и ласкать своими губами.
- Так хорошо? – спросил он.
- Очень. Давай так дольше.
- Не могу. Я вспомнил, как тогда на речке, припав к твоему насилу разжатому рту с холодными губами, с холодным бледным умирающим лицом, старался вдохнуть в тебя все, что было во мне, и ты ответила и стала жить. Я думал лишь об одном, чтобы ты задышала, и вот он, я, целую тебя, милую и сильную.
- А я будто спала и не чувствовала ничего: ни тех, кто меня вытащил из воды, ни твоих дыхательных усилий, находилась в совершенной прострации.
- И вот теперь находишься в совершенной активации…
- Тебя мне бог послал, хотя я и не верю в него, а приходится думать…
…Потом они снова целовались и долго сидели под луной, пока та не отошла к зениту и скрылась за небольшую тучку. Наступила полная темнота. Девушка взяла его руку и положила на вздрагивающую от избытка чувств грудь. Это переполнило чашу его желаний, он позволил себе все, что разрешала возбужденная девушка. И все же в какой-то момент она вырвалась из его объятий.
- Нет, нет… Так нельзя, – шептала она, – пора знать меру.
- А как можно? – вырвалось у Вани, отпуская, как ему показалось, почти испуганную Иру.
- Никак! – отрезала она с интимного места. – Думаю, надо идти по домам, а то мама выйдет за мной, она ведь видела, как мы прошли в калитку.
- Да, да, нельзя же все превращать в бесконечную приятную игру, нужно оставить кое-что и на будущее, а то можно пресытиться.
- Спасибо тебе за вечер, и, вообще, мне с тобой было очень хорошо, – целуя Ивана в щеку, говорила Ирина.
- Мне тоже хорошо было с тобой, – переступая порожек калитки, признался юноша.
- До свидания, – прошептала она.
- До скорой встречи, – сказал ей он.
.   .   .
Начальник отряда, Евгений Савельев, не спал, он сидел на скамейке возле общежития и курил папиросу. Курить «Беломорканал» его приучили в армии, где он прослужил целых три года.
- Комиссар! – позвал он. – Ты где пропадаешь?
- Что случилось, почему не спишь? – присаживаясь на край скамейки, спросил Ваня.
- Я думаю, ты тоже, как и я, озабочен. Ан, нет. О Крышкине-то совсем забыли, а он уже почти неделю где-то гуляет. Для нас он пропал, уехал на два выходных дня и вот шестой день, как его нет – ни слуху, ни духу. Что делать?
- Надо искать, – ответил Ваня, – может, мне поехать к нему домой (?), чтобы убедиться, что с ним, и где он.
- Завтра, то есть, уже сегодня, собирайся и езжай.
- Хорошо, часика три посплю и утром раненько на электричку.
Ваня начал поиски «пропавшего» с наведения справки о его местожительстве. Адрес мог быть в техникуме, и ему ничего не оставалось, как наведаться к секретарю директора. Рассказав историю своего появления в каникульный период, он получил под расписку адрес сокурсника и незамедлительно поехал по назначению.
Городок, где жил Крышкин, был районного подчинения, и ему не составило труда разыскать искомый дом. Ваня позвонил в квартиру и странно удивился, когда дверь открыл сам Митя.
- Кк-ак, ты!?... – заикаясь, вымолвил тот.
- Да, это я! – резко выпалил Ваня, – ты что, в дезертиры подался?!
- Пп-рр-оходи в комнату, не шуми.
- Мы все переполошились, а Савельев ночи не спит, говорит, Крышкин, мол, пропал…
- Не пропал я и никуда не девался, и не дезертир; у меня мама сильно заболела, я устраивал ее с леченьем и в суматохе дел закрутился и все забыл.
- Что с мамой?
-  Она в больнице, а я тут один, не бросать же ни ее, ни квартиру.
- Причина из ряда вон уважительная, что и говорить? Ты уж извини меня за то, что накричал, это от неизвестности…
- Вы меня извините с Женей, не смог вовремя сориентироваться. Я вот уже хотел посылать вам телеграмму, да ты тут как тут. Мне всю жизнь не везет…
 Крышкин, усадив Ваню на стул ближе к столу, и «плакался», как ему не везет в жизни: отец погиб на фронте, мать воспитывала его одна, учился в школе хорошо, слыл отличником, а медаль по окончании не получил, «закрались» две четверки, в институт не поступил – не набрал нужного количества баллов, девушки его бросают, потому что он очкарик и недотепа, и еще о многом поведал он сокурснику.
- Ты, пожалуй, голоден? – наконец, спросил Митя. – Давай-ка что-нибудь перекусим, я быстро сделаю яичницу с колбаской.
Друзья еще долго говорили за столом, и Митя посетовал, что он не сможет вернуться в отряд (а как бы хотелось!) и просил Ивана передать привет ребятам и извиниться перед ними из-за своей неустроенности.
Ваня приехал в отряд поздно вечером. Савельев и вместе  с ним несколько человек встретили его расспросами: что, где, как…(?).  И он, как говорится, по полной отчитался за вынужденную «командировку».
- Значит, Крышкин не приедет, – опечалился начальник, – что же, мама прежде всего, только бы все обошлось удачно.
- Вот именно, – ответил Ваня, – ему там теперь нелегко, он ведь один у матери, давайте его поддержим морально, напишем письмо, вышлем денег.
- И это правильно, – согласился Евгений, – вот тебе, Иван, задание – в течение недели сообщить о нашем сочувствии к нему, рассказать, что мы все готовы поддержать его и духовно, и материально, ну и… тэ-дэ и тэ-пэ, тебя учить не надо.
На следующий день после работы Ваня сел за сочинение послания Крышкину. В письме он рассказывал о том настрое, с которым ребята узнали о постигшей его беде, и что весь отряд обязался с первой зарплаты собрать в порядке помощи определенную сумму и послать деньги переводом вместе с причитающимися ему за проработанные дни.
Аванс, как обещало начальство стройки, выдали вовремя, и Ваня на правах комиссара напомнил ребятам об обещании, которое они дали по оказанию материальной помощи Крышкину Мите. Все, как один из двадцати девяти человек, сдали Ивану под роспись в заведенной им ведомости по тридцать рублей. Получилось восемьсот семьдесят рублей и вместе с зарплатой, которую ему рассчитали в соответствии с отработанным временем, набралось денег одна тысяча пятьдесят рублей.
Перед тем, как пойти на почту, чтобы оформить денежный перевод, начальник попросил Ваню сделать сообщение на собрании отряда и, чтобы не было кривотолков на предмет присвоения денег, вместе с комиссаром пошли на почту два представителя.
.  .  .
Трудовой семестр набирал высоту, и уже до завершения оставалось недолго. Иван старался в один из выходных дней второй половины августа организовать концерт под открытым небом. Обстоятельства закрутились в усиленном режиме. Ребята, чтобы побольше заработать, взяли предложенную прорабом аккордную работу, и потому приходилось трудиться почти полный световой день, а вечерами было не до танцев и не до гуляний, хотелось отдохнуть до раннего утра, когда чуть свет снова ждала опостылая стройка.
Ваня в этой суетной обстановке уже стал забывать об обещанных встречах с Ирой, и лишь в одно из воскресений он по приглашению подруг поехал в городской парк культуры и отдыха, где за все время пребывания на строительстве сходил в кино. Парк ему очень понравился, и он сравнивал его с парком в городке, в котором учился. Там было много преимуществ: и колесо обозрения, и летний театр, и танцплощадка, и игорные уголки, – все представляло значительный интерес, о чем можно только мечтать.
Прощальный вечер назначили на предпоследнее воскресенье августа. На площадке перед общежитием собрались рабочие стройки, молодежь – местные девчата и парни, жители близлежащих домов.
Начальник строительства поблагодарил студентов за оказанную помощь; с ответным словом выступили Евгений Савельев и Иван Баков. Затем читались стихи, пелись песни под гитару, ставились шутливые сценки, скетчи из двух-трех человек, были частушки и анекдоты; устраивались веселые игры. Ваня просил Иру, чтобы почитала свои стихи, и она согласилась; стихи понравились, и они заслуженно получили гром аплодисментов и одобрение присутствующих.
- Ты хорошо читаешь, и стихи заслуживают всяческого внимания, – сказал Ваня, когда она подошла с Олей к нему.
Прощание, пожалуй, не бывает до конца веселым и праздничным, и, как не старались ребята сделать тот вечер таковым, они не смогли все же утопить веселую грустинку в бурной и неясной реке настроения.
Это лето стало для ребят настоящей проверкой на прочность, проверкой их духовных и физических сил, морального состояния и волевой выдержки. Сила воли для достижения трудовых успехов побеждала силу необузданной страсти, и с той победой проклевывались еще слабые, но уже видные ростки человеческой личности.
 Для Вани трудовой семестр был периодом становления его как комсомольского организатора, молодежного вожака, что в полной мере отразилось на делах будущих лет. Он заметно возмужал и порядком привык, когда его называли Иваном, заместо прошлых – Вань, Ванек, Ваня.
С наступлением сумерек Иван и Джон пригласили своих подруг в кафе.
- Мы теперь богаты, – сказал Джон, – можем и погулять, как белые люди.
- Да уж, копеечные миллионеры, – улыбнулась Ира…
- Пойдемте, только ненадолго, – вставила Оля, – сладкий перекус с мороженым…
- И с вином, – дополнил Джон.
- Можно и без вина.
- С сухим, не возражаю, – уточнила Ира.
С наступлением темноты, после выпитой бутылки слабого виноградного вина и сладких закусок с мороженым, при тусклом свете фонарей ребята долго гуляли по улицам, и, когда Ваня проводил Иру к дому, она с заметной дрожью в голосе сказала:
- Вот и закончилась наша любовь.
- Любовь не заканчивается просто, – ответил он, – влюбленность – это да!
- Ты уедешь и скоро забудешь о том, что была несчастная утопленница Ира, которая полюбила своего спасителя и провела с ним полтора летних месяца.
- Такую девушку нельзя забыть.
- А как встречаться-то? Нас разделяет большое расстояние, – посетовала Ира, – и оно трудно преодолимо.
- Нас разделяет один шаг, – заявил юноша и легонько потянул девушку к себе.
Она в тот же момент раскрыла объятия и бросилась ему на шею, дрожа и причитая:
- Нет, нет… Как же так… Неужели все кончено? Не может быть, не может быть…
Она целовала его лоб, глаза и губы, и все лицо, и даже шею, не оставляя ни одного сухого места.
- Может, ты не поедешь вместе со всеми? Не уезжай, поживи у нас, мама не будет возражать, – уговаривала его Ирина.
- Мне нельзя. Я ответственный за всю группу и должен вместе с ними явиться туда, откуда прибыли.
- Тогда пойдем в дом и посидим напоследок в моей комнате.
Они тихо зашли в дом; не включая освещения,  расположились на диване. За окном сверкнула далекая молния, наступала гроза, и уже накрапывал мелкий дождик.
- Вот и хорошо (!), – как бы оправдывалась Ира, – пересидим грозу и дождь.
- И к утру закончим посиделки, – шутливо отреагировал Ваня.
Он целовал девушку так, как она хотела и позволяла ему трогать все интимные и ранее запретные места; при этом она до изнеможения возбуждалась, и юноша, чувствуя, что он переходит границы возможного, остановился.
- Надо и честь знать, хорошего много не бывает и малым можно пресытиться, – рассудил он, вставая с дивана.
- Так и все? Не хочу-у отпуск-ать, – слезно пробормотала она, потянув его за руку к себе.
Он наклонился, поцеловал ее в губы и, освободившись от ее рук, наконец, заявил:
- Смотри, Ира, уже светает, мне нужно идти, рано утром мы уезжаем.
Она проводила его до калитки и на прощанье сказала:
- Ты напиши мне, Иван, хоть пару строчек, как доехал, как дома и потом, – будем ли мы иногда видеться?
- Не беспокойся, все будет хорошо!
Ваня пришел в общежитие, когда ребята уже собирались в дорогу.
- Вы что в такую рань собираетесь!
- А ты где гуляешь? – получил он вопрос и, посмотрев на часы, тоже начал укладывать в свой вещмешок скромный студенческий скарб.


V
На деньги, заработанные на стройке, Ваня купил себе светлый шерстяной костюм, в котором приехал на заседание райкома комсомола с отчетом о проделанной работе.
Новый костюм удачно подходил ему по физиономии, завидно выделяя его правильные черты лица с шевелюрой густых черных, как смоль, волос. Теперь не зазорно было показаться на студенческих вечерах, городских и районных комсомольских и молодежных собраниях и, особенно, – на сцене в концертах художественной самодеятельности, где Ваня активно участвовал с чтением стихов и с исполнением русских народных песен.
Двоюродный брат Александр подарил Ване белую рубашку с галстуком и попросил его сфотографироваться у лучшего в городе фотографа.
Придя в фотоателье, он встретил ожидающую фотосеанса Надю.
- Ба-а, Ива-ан! Какой ты красивый! – восхищенно произнесла она.
- А ты и не знала?
- В этом костюме  - ты просто жених!
- А без костюма я ничто! – парировал Ваня.
- Не говори… Просто он тебе очень идет… Будешь фотографироваться, не забудь одну фотку подарить мне.
- Ты тоже не забудь…
- Хорошо, договорились. Давай встретимся в кафешке со степухой, – предложила Надя, – поболтаем, потанцуем…
Она не договорила, ее пригласили в съемочную комнату, зашторенную
коричневым бархатом. Ваня шел следующим за пожилым мужчиной и, когда Надя вышла от фотографа, у нее была возможность еще поговорить с ним. Постоянная улыбка не сходила с ее симпатичного личика, на котором выделялись большие карие глаза; она расхваливала кафе, где с девчатами отмечала день рождения, и как там «уютненько», и главное – не дорого.
В кафе, как договорились, Ваня пришел с Джоном, который взял с собой гитару, а Надя пришла с Аллой, красивой синеглазкой с распущенными до плеч пшеничными волосами. Она сразу обратила внимание на пышную темноволосую Ванину шевелюру, первая подошла к нему и, протягивая пухленькую чуть загорелую ручку, назвала свое имя, юноша назвался Иваном.
За столиком молодежь расселась  в шахматном порядке так, что с правой стороны от Вани сидела Надя, а с левой стороны – Алла. Джон, в группе весельчак и шутник, в присутствии девчат вдруг сник духом, сделался застенчивым и даже стал заметно заикаться, что с ним бывало не часто и только в исключительных случаях, когда волнение преобладало над спокойствием.
Надя растопила кратковременный холодок настроя.
- Что вы, братцы, присмирели, головы повесили! Что будем пить?!... Кушать?... Здесь самообслуживание, под лежачий камень вода не течет…
- Ты хочешь сказать, – перебил ее Ваня, – надо раскошелиться и что-то выпить: чая или вина.
- Можно выпить вина, если ребята не возражают, – сыронизировала Алла.
- Аля, – подхватила Надя, – обижаешь, кто из нас против вина, давайте вскладчину купим бутылку портвейна, возьмем бутербродиков с черной икрой… И гуляй, рванина, от рубля и выше.
Все закатились смехом, и каждый выложил по пятерке.
Они выпивали из граненых стаканов, какие водились не только в столовках, но и в дешевых кафе. Портвейн подействовал быстро. Ваня вспомнил о разговоре в фотоателье и об обещании обменяться фотокарточками, и он вынул из нагрудного кармана на твердой бумаге отпечатанный портрет.
- Что это?... – спросила Алла, – фотокарточка артиста?...
- Не-ет! – произнес Ваня, протягивая свою фотокарточку Наде.
- Аля! – воскликнула та, – артист, да еще какой! Ну, Иван, ты меня покоряешь.
- Еще не покорил?
- Аля, посмотри на Ивана, – протягивая фотокарточку подруге, восхищалась Надя, – это не артист, а супер…
- Прекрасно, потрясающе! – лепетала Алла, рассматривая фотку с разных сторон: то поднося близко к глазам, то удаляя ее на расстояние вытянутой руки, то относя в Ванину сторону, то в сторону Джона, то снова в сторону Вани, как бы сравнивая отпечаток на бумаге с реально сидящим рядом молодым человеком.
- Невероятно… – наконец произнесла она, кинув завистливый взгляд на Ваню, и передала отпечаток Наде.
Та еще некоторое время полюбовалась на Ванин фотопортрет и положила его в портфельчик.
- Да! – вдруг встрепенулась она, – долг платежом красен, – и протянула ему свою фотокарточку, – мы в один день, в один час и в одном ателье фотографировались и вот теперь обмениваемся результатами.
- Ты необыкновенна! – глядя на фото и показывая ее Джону, сказал Ваня, – красивее самой красивой артистки…, красивее Орловой.
Он перевернул фотокарточку и прочитал на обороте: «На память милому другу, Надя».
Сердце екнуло и перед глазами встала теплая летняя ночь на террасе деревенского дома, слабо освещенная дальним уличным фонарем. «Ах, как это близко! – подумал он. – Как хороша была та дивная ночь!». Ваня глянул еще раз на фотокарточку, затем на Надю. Та улыбнулась, в ответ улыбнулся и он.
- Друзья! – неожиданно произнес Ваня. – Я предлагаю тост за нашу юность, которая бы никогда не кончалась, и за вас, наших подруг, красивых и нежных…
- …И за дружбу… – вставил Джон.
- Давайте выпьем, – продолжил Ваня, – и споем нашу студенческую. Джончик, ты готов взять гитару?
Джон взял аккорд, посмотрел на Ваню, на девчат, остановился.
- Надо бы спросить разрешения у хозяйки, – и пошел к буфетчице.
Улыбкой сияло его лицо, когда он наперевес с гитарой возвратился к столику.
- Разрешаю, сказала хозяйка, а мы начнем…, – и он ударил пальцами по струнам и запел: - «Жил один студент на факультете, о карьере собственной мечтал.
- О карьере личной, о жене столичной, – подхватил Ваня, – но в аспирантуру не попал».
И уже дальше пели вместе:

Если не попал в аспирантуру,
Собирай свой тощий чемодан.
Обними папашу, поцелуй мамашу
И бери билет на Магадан.

Они пели авторскую песенку про студента-неудачника, который, не добившись успехов в столице, уехал в дальние края искать счастья и, не найдя, возвратился на родину старым и забытым всеми, даже – подругой юности.
Будучи на уборке картофеля в колхозе в начале прошлого года, Ваня сочинил наивно-шутливые стишки и распевал их вечерами в кругу ребят, а Джон подыграл мелодию на гитаре, и получилась бардовская песня, которая пришлась по душе химическому курсу.
Этой песенкой в какой-то мере подчеркивалась его, Ванина, неудачная история с институтом и более всего – неожиданная потеря любимой Тани, о чем так симпатично легло в придуманную канву с привкусом блатного наплывчика в незатейливые строчки и слова.
- Откуда такая интересная песня? – спросила Надя.
- Откуда, откуда? – задумался Джон, – от верблюда, – и, помолчав секунду, добавил, – мы с Иваном сочинили.
- Неужто? – удивилась она.
- Да, я…я, – смутился Ваня, – сочинил стишки, а он подыграл на гитаре мелодию. И вот так… – поем. У нас в группе ее почти все знают.
- Спиши слова, мне тоже эта песня понравилась.
- Давай бумагу и перо…
Надя открыла портфельчик, чтобы дать ему лист бумаги, и, покопавшись в нем среди книг и тетрадей, заявила:
- У меня бумаги в листах не найдется, авторучка в портфеле есть…
- Давай какую-нибудь тетрадку, где записываешь лекции, – поторопил Ваня.
- На вот… – и она протянула ему толстую тетрадь. – Пиши.
- Ребята, вам не кажется, что вы хорошо поете, – похвалила их Алла, – и эту песенку без всяких обиняков можно спеть в самодеятельных концертах.
- Что вы, наоборот, – оторвавшись от листа бумаги, сказал Ваня, – открыто и с намеком на худой конец, и мне не кажется, в отличие от вас, – ее петь со сцены нельзя, не пришло время; я вам говорю как руководитель комсомольской организации, – партия не велит и не пропустит.
- А что же ты здесь-то поешь? – спросила Надя.
- Здесь можно, я вам доверяю, как своему другу Джону, потому что вы правильно ее понимаете, а из массы зала найдутся такие, которые поймут ее, как блатную, какого-нибудь антисоветского пошиба. А мне герой этой песенки напоминает себя, как я, неудачник, не поступил в институт и вот маюсь теперь в техникуме; она мне, эта химия, совсем не нужна, я хочу стать филологом или литератором…
- Лучше литератором, – подхватила идею Надя, – а вообще тебе надо бы поучиться музыке, у тебя, Иван, прекрасный голос.
- Наверное, уже поздно, и техникум не могу бросить, вдруг не пройду в музыкальный-то институт или институт культуры, и все насмарку, а родители ждут от меня здесь и теперь каких-то результатов… Ничего не поделаешь, заложил фундамент, надо строить здание, а так – ни то, ни се.
- Верно, комиссар, – поддержал Ваню Джон, – какие наши годы, закончим техникум и пойдем в институт, легче будет даваться высшая школа; а вам, девчата, путь иной – закончите учебу, пойдете на работу, выйдете замуж и будете растить детей.
- Не скажи, дорогой, как тебя там, Дима, Джон, – обиделась Алла, – мы тоже не лыком шиты и не хотим стоять на месте.
- Время заставит, и никуда не денетесь…
- Ну, да ладно, разболтались, перебила Джона Надя, – лучше спойте нам еще что-нибудь.
- А не лучше ли нам прогуляться по парку? – предложил Ваня, – здесь душновато и несвободно, пойдемте…
Молодые люди вышли на широкую липовую аллею осеннего парка. Тихое предвечерье средины сентября. То тут, то там медленно падали желтые листья, напоминая о скором листопаде, моросящих дождях, холодах и морозах.
- Скоро осень! – вскликнул в сердцах Джон, брякнув правой кистью по струнам, – а у нас еще весна!…
- Весна юности нашей! – подхватил Ваня, – в природе осень, а до нашей осени далеко, как до Луны или до Марса!
- Говорят, скоро человек полетит в космос, – объявила Алла, – вот будет сенсация.
- Недолго, пожалуй, ждать осталось, спутник – уже дело прошлое, их теперь один за другим отправляют…
- Скажите мне, – перебила Ваню Надя, кто будет первым в космосе, русский или американец?
- Нечего говорить, конечно, наш, советский! – подхватила вопрос Алла, – скажи, Иван!?
- Думаю, ты права, спутник же мы первыми запустили, первыми и полетим в космос; только это, наверное, не скоро…
- А я думаю, американцы нас обойдут, у них больше денег, технических средств и ученых…
- Не прав ты, Джон! – возразила Надя, – посмотри, как растет наша техническая мощь; а ракеты (?).  Таких ни у кого в мире нет, мы будем первыми. Хотелось бы верить, что мы доживем до этого дня, когда полетим в космос. Правда, Иван?!
- Еще бы! Это будет мировое достижение. Не сопоставимое даже с открытием Америки или кругосветным путешествием… И кто тогда будет первым? Не важно, – американец, француз или русский?... Главное – человечество шагнет к звездам!
- Ну и разболтались же вы, друзья-приятели, до невозможности, – оборвал ходячую дискуссию Джон, – может, наконец, причалим куда-нибудь, например, вон к той скамеечке…
- Давай, только не надолго, у меня в пять часов еще одно застолье, у тетки сын женится, мой двоюродный брат, дома будет перед свадьбой встреча с родителями невесты. Я выступаю в качестве свидетеля со стороны жениха.
- Причина уважительная, – сказала Алла, – и все же присядем на минутку, подведем итоги нашей встречи и наметим планы на будущее.
Это иронично-серьезное заявление Аллы было встречено коллективом не вполне серьезно, но все же договорились иногда посещать «уютненькое местечко» и не держаться на далеком расстоянии друг от друга, по возможности ходить совместно в кино или гулять вечерами по улицам городка.
.   .   .
На очередном заседании комсомольского комитета Ивану предложили на будущий летний семестр возглавить второй студенческий строительный отряд. Он отказывался, как мог, но секретарь комитета, Лена Моисеева, сказала, что Иван имеет опыт работы, полученный в первом отряде; ее поддержал и Савельев, руководитель прошлого студенческого отряда.
Ваня понимал, какая ответственность на него ложится, но как сознательный комсомолец не мог не согласиться с доверием товарищей, и его кандидатуру утвердили.
Первым прознал о решении комитета Толя Щенин и при встрече поздравил его с новым назначением.
- Это не назначение, а поручение комитета комсомола, которое одобрила и партийная организация, – объяснил ему Ваня, а тот по-дружески спросил:
- Меня ты возьмешь в свой отряд?
- Какой отряд тебе, ты же не можешь держать лопаты.
- Зато могу держать топор и одной правой смогу сделать не меньше, чем некий двумя руками.
- Что ты говоришь? Тогда подумаем и вынесем на обсуждение коллектива.
- Вот это другой разговор, а то Женя Савельев все сомневался и не доверял, ты-то, я думаю, мне поверишь.
- Ладно, рано еще говорить, – отрезал Ваня, – еще неизвестно, что будет, а мы делим уже шкуру неубитого медведя.
- И то правда, – смягчился Толя, – давай лучше встретимся у меня, поболтаем, почитаем кое-что…
- Договорились, пригласи только Алова, а то я его давненько не видел.
- Будет сделано!
И он взял «под козырек», приставил ладонь к серенькой кепчонке.
Личная жизнь какая-никакая у Вани почти не складывалась. Стихи не писались, из-за общественных нагрузок трудненько стала даваться учеба. К Новому году надо было готовить концерт художественной самодеятельности, выпустить праздничный номер большой стенгазеты; много времени отнимало участие в постоянных заседаниях комитета комсомола, и ко всему прочему – один раз в неделю не забыть навестить родителей в деревне.
На очередном заседании райкома комсомола, куда Ваню пригласили официально, слушали об итогах работы студенческих строительных отрядов. Отчет, с которым выступил Иван Баков, произвел неравнодушное впечатление на членов райкома, и ему объявили благодарность.
- Как вы думаете провести следующий трудовой семестр? – спросил районный секретарь.
- Будущий год будет предвыпускной, – ответил Ваня, – но мне уже поручили собирать новый коллектив…
- Это хорошо, чувствуется закалка прошлого лета, стало быть, будем работать…
- А кто говорит нет?! – выпалил Ваня.
- Сколько человек вы можете собрать?
- Пожалуй, не больше тридцати.
- Есть у нас заявка из Звенигорода, там строят АТС, автоматическую телефонную станцию. Как вы на это посмотрите?
- Посмотрим положительно, – спокойно ответил Ваня, – и, как говорится, партия сказала – комсомол ответил есть!
- С вами не пропадешь, – улыбчиво отозвался секретарь райкома, – значит, будем вас иметь в виду; готовьтесь к новым делам.
На следующий день Иван вдохновенно рассказывал комсомольскому активу техникума о своем сообщении в райкоме, о благодарности и, главное, – о заявке на будущий трудовой семестр. Место, которое предположительно предлагается для работы, говорил он, расположено вблизи Москвы-реки, и там будет возможность после трудовой недели отдыхать на речном пляже.
После собрания ребята обступили Ваню с расспросами о том, как и где будет формироваться отряд и – из каких курсов, на что он отвечал еще неуверенно, потому что окончательных сведений у него не было на этот счет.
За повседневной густой нескончаемой вереницей дней постепенно стерлись в памяти горизонты будущего трудового семестра; Ивана, как и всю группу, ожидала заводская практика, на которой химик-технолог получал азы производственной грамотности и технического мастерства.
Практика дисциплинировала студентов и в то же время расслабляла их до того устойчивую привязанность к лекциям и учебникам. Ивана рабочая среда угнетала своей необычностью; привычка к деревенскому простому труду не могла не сказаться на психике юноши, впервые встретившимся с громоздкими инженерными сооружениями, аппаратами и машинами, а шум, издаваемый производством, возбуждал неприятные чувства, и ко всей этой махине надо было привыкнуть. «Привычка свыше нам дана, замена счастья нам она», – вспоминал он стихи Пушкина и внутренне улыбался замечательному сравнению.
Славка Герасимов, выросший в заводской семье, лучше всех разбирающийся в «железках», как-то подошел к Ване, который забыл, в какую сторону крутить маховик большого вентиля, сказал:
- Иван, давай помогу, ты не в ту сторону крутишь.
- Как не в ту?...
- Тебя смутил перевернутый шток вентиля на сто восемьдесят градусов. Смотри!...
И он показал, как надо в таком случае делать.
Слава попросил мастера, чтобы он поставил его на операцию рядом с Иваном, которого практически взял под свою опеку.
- Не тужи, комиссар, прорвемся! – серьезно заявлял он.
Славке Герасимову нравилось называть Ивана по имени, которое закрепилось за ним в студенческом трудовом семестре, да так и осталось до окончания учебы.
Однажды он пригласил его после работы в цехе в свою коммуналку и познакомил с отцом, который после суточной работы отдыхал. Отец приветливо встретил Славкиного дружка, пригласил к столу и поставил бутылку разведенного спирта.
- Выпьем, что ли? – предложил отец, наливая в граненые стаканы крепкий алкогольный напиток, – со знакомством у нас, у русских, положено пропустить граммчиков сто пятьдесят.
- Не возражаю, отец! – уверенно произнес Слава. – Как, Иван?!
- Ну, если со встречей и знакомством, можно немного, – скромно ответил Ваня, понимая, что от них, отца с сыном, просто так не отделаться.
Они выпили. Ване напиток показался очень крепким, и он даже закашлялся.
- Ты закуси, закуси помидоркой, – посоветовал Андрей Иванович, – моченые помидоры – лучшая закуска к хорошему вину.
Андрей Иванович, отец Славы, называл крепкие напитки от сорока градусов и выше хорошими винами; по всему чувствовалось, что он любил выпить и закусить с приятными собеседниками, а когда пропускал внутрь пару стаканчиков, начинал рассказывать разные рассказы из шоферской жизни.
- Хорошо сидим, – оживился он, – никто не мешает, пока Нюра-жена на работе в вечернюю смену посидим, как белые люди. Расскажу-ка я вам, ребята, один рассказик, прости меня, Господи, из горьких военных лет про дурного козла…
- Я уже о нем слыхал тыщу раз, – перебил его сын.
- А Иван не слышал, как я попал в штрафную роту из-за того козла. – И он налил из бутылки всем по четверти стакана.
- Дело было так. Когда немец бомбил Москву, я служил в роте ПВО. Мы охраняли хлебокомбинат и по ночам дежурили на крышах, уничтожали зажигательные бомбы. У меня был друг Алексей, Леха  я его звал, надежный парень, зоотехник и охотник заядлый, он живет где-то в деревне. Так вот… На территории комбината ходил здоровый породистый козел с длинной седой бородой и крутыми рогами; он никого не подпускал к себе, а Леха знал, как подойти к животному. Ну, да ладно, давайте махнем еще по одной…
И он поднял стакан, предлагая чокнуться и выпить «еще по одной». Проглотив налитое в стакан одним глотком, Андрей Иванович продолжал:
- Вы не поверите, ребята, Алексей брал кусок хлеба и протягивал козлу, тот подходил к нему, брал хлеб и съедал. Следом за Лехой и я попробовал то же вариант. Мало-помалу козел так привык к нам, что никуда от нас не отходил. Мы на крышу, и он тут как тут. Стервец, приспособился за нами по лестничному маршу добираться до лаза, выхода на плоскую крышу, и это делал он с умением циркового артиста. В тот роковой час козел не подозревал, что случится беда. На крыше лежала доска, спускающаяся одним концом за край крыши, на которую мы положили полбуханки хлеба, а сами пошли осматривать состояние крыши. Вдруг откуда ни возьмись – ужасный визг, невыносимое блеяние и глухой тяжелый удар о землю крупного предмета. Мы на какой-то миг не поняли, в чем дело, потом Леха кричит: «Козел разбился!»
Мы спустились вниз, выскочил начальник караула, собрались еще несколько человек. Катастрофа, да и только! Начали допытываться, каким образом козел грохнулся с высоты шестиэтажного дома. Доложили о случившемся начальнику части; тот стал расспрашивать, почему да что. Мы рассказали. В результате за грубое нарушение режима караульной службы меня и Леху отдали в штрафбат. Алексея там вскоре назначили старшиной штрафной роты, ответчиком за снабжение, а меня посадили на полуторку, возить провиант, снаряды и все, что необходимо для боеспособности подразделения.
Ваня внимательно слушал рассказ Андрея Ивановича и думал о том, что подобный рассказ он слышал от своего отца, и как только рассказчик сделал паузу, чтобы налить по третьей порции, он сказал:
- Андрей Иванович, я подобную историю с козлом слышал от своего отца, Алексея Дмитриевича.
- Неужели?! Да что же это?! Уму непостижимо. Ты его сын, Лехин сын!? Мать честная, вот радость-то какая! – обрадовался фронтовик, – вот как бывает, нежданно-негаданно нашелся боевой товарищ; мы ведь с Алексеем-то почти всю войну прошли. Ну, давайте за нечаянную радость выпьем!...
- За вас, фронтовиков, давших нам жизнь! – провозгласил Ваня.
Они выпили, и Андрей Иванович долго не мог успокоиться от удивления неожиданного стечения обстоятельств. Потом он еще много говорил о том, как подвозил снаряды, как получил контузию, как попал в госпиталь, как и где расстался с Лехой, Алексеем. Ваня же, прощаясь, сказал, что расскажет отцу об этой встрече, и что они могли бы свидеться в удобное для них время.
.   .   .
В автобусе было тесно и душно. Ваня уже достаточно привык к таким поездкам на выходные дни навещать родителей. Из деревни многие из ребят-одногодок или чуть постарше ездили в город за тридцать километров либо на учебу, либо на работу, и поэтому в автобусе почти всегда можно было встретить знакомых и за более чем часовой путь по вымощенной булыжником дороге  от души поболтать.
В тот холодный осенний день ему, как никогда, не хотелось ехать в деревню, если бы не просьба тети Насти помочь привезти мешок картошки, с которым ей не справиться на перевалах с одного автобуса на другой.
Неожиданно среди салонной тесноты и толчеи Ваня заметил Надю, которая, собрав последние силы, протискивалась в его сторону. Он растолкал плечами двух теснивших его мужиков, подаваясь навстречу девушке, и получил от одного из них приличный отпор:
- Ну, ты, потише шурши-то, а то я тоже могу зацепить, мало не покажется!
- Извините… – с хрипотой в голосе ретировался Ваня, вырываясь из крепких клещей.
Наконец, юноша пробрался к Наде, завязался скромный разговор, а когда на полдороге из автобуса вышла добрая половина пассажиров, молодые люди спокойно устроились в освободившееся парное кресло.
- Иван, ты где пропадаешь? – напала с расспросами девушка, – что-то тебя совсем не видно, да и ребята из вашей группы куда-то пропали.
- Никуда мы не пропали, просто у нас целый месяц заводская практика; я иногда во второй половине, ближе к вечеру, бываю в комитете комсомола. А что у вас новенького?
- Мы начали готовиться к дипломному проекту, потом тоже через месяц или полтора уйдем на практику, всего скорее – после зимних каникул…
- А ты виделась с Джоном? – перебил ее Ваня.
- Почему ты думаешь, что я должна встречаться с Джоном? – улыбнулась Надя, – может, я хочу наладить дружбу с тобой?
- Мы что, разве не друзья?
- Друзья, а хотелось бы посерьезнее.
- А что, мы разве не серьезно, ходим в кино, в кафе, не бранимся, не ссоримся…
- В кафе – это было уже давно, а в кино два раза ходили, а ты меня даже не провожал, – обидчиво произнесла Надя и, сделав небольшую паузу, резко повернулась лицом к Ване, – и не поцеловал!
- Я думал, у нас с поцелуями давно все закончилось, – улыбчиво признался Ваня, – ты ведь, насколько мне известно, встречаешься с другим парнем.
-- Там уже давно все быльем поросло, а с Джоном я несколько раз гуляла по улице, он недалеко от меня живет в доме, где я квартируюсь, – призналась девушка, – у него, кажется, есть подружка в том городе, где вы работали этим летом.
- У меня тоже в том городе девушка была…
- Симпатичная?
- Хороша собой и, главное, – душевна и самостоятельна, – открылся Ваня, – она учится в Московском инженерно-строительном институте, на втором курсе, она мне пишет письма…
- А ты?
- Я – напротив, никак не соберусь с ответом, а надо бы…
Он помолчал и затем прихвастнул:
- Она пишет стихи и неплохие, а я обещал ей написать стихотворение на день рождения и вот все думаю.
- Ну, думай, думай, голова, а поезд идет, – развеселилась Надя, – так и пройдет.
- Что ты, я обязательно напишу, только ты уж не обижайся на меня, будем дружить!
- Иван, ты все-таки не пропадай, – объявила Надя, когда они выходили из автобуса, – приходи на вечеринку к Алле, у нее мама уезжает в отпуск в Крым на три недели, она в квартире одна, можешь взять Джона, можешь Толю безрукого…
- Ладно! Подумаю! – бросил он ей вслед и побежал помочь тете Насте с сумками.
Дорогой до деревенского дома все два с лишним километра тетя Настя причитала, как, мол, по такой грязище потащим на себе  в обратный путь рюкзак и суму с картошкой и луком. Племянник ее успокаивал, говорил, что он возьмет рюкзак с картошкой на спину, а суму за ручки понесем вместе.
Мать встретила сына и старшую сестру с радостью и поспешила поставить самовар. Появились сестра Шура и братик Коля. Шура отозвала Ваню в большую избу и показала конверт.
- Почтальон вместе с газетой отдал письмо отцу, – сказала сестра, передавая конверт брату, – а я у него выхватила из рук, когда он хотел его распечатать.
- Молодец, сеструха, не дала погибнуть брату, – заулыбался Ваня, распечатывая конверт.
- Письмецо-то, поди, от девчонки, по почерку видно…
- Конечно, от одной студентки, а ты думала, от какой девчонки, от кисляковской, что ли? У нас с ней любовь закончилась.
Мать позвала пить чай, и Ваня, дочитав последние строчки, пошел к столу.
Писала Ирина: «… В завершении своего письма приглашаю тебя приехать ко мне на день рождения, мама будет очень рада, а я – несказанно».
Ваню письмо Иры озадачило, и он долго ходил по широким старинным половицам из одной избы в другую, словно что-то искал, и думал, как ей ответить. Ответ явился неожиданно, когда братик Коля почему-то заговорил о Новом годе.
- Скорее бы Новый год и каникулы… Вань, ты будешь дома в каникулы?
- У нас каникулы не стыкуются со школьными, у студентов каникулы начинаются с двадцать пятого января, в Татьянин день, когда был открыт Московский университет. И я буду…, – он замялся примысли об Ирине, - …и я буду в гостях у своих друзей, проведу там денька три, а, может, больше, отдохнем, погуляем, сходим в кино, съездим в театр… А ты не скучай, до седьмого, пожалуй, февраля буду дома, еще надоем тебе со своими назиданиями.
- Не надоешь, мы будем играть в хоккей на большом пруду.
- До этого надо дожить.
- Доживем! – твердо сказал братик.
Затеянный Колей разговор Ваню окончательно определил с ответом на Ирино письмецо. Он сел за стол, вырвал из толстой лекционной тетради лист и начал писать. Шура, как всегда, неравнодушно относящаяся к тайным делам брата, ходила около и постоянно заглядывала через плечо на его писанину, стараясь получить кое-какую информацию.
- Сестрица, ты мне мешаешь сосредоточиться! – огрызнулся он на Шуру, а та, как бы обидевшись, ответила тоже резко:
- Подумаешь, какой писатель! Слово – не воробей, сразу не поймаешь!
- Ну и нечего ловить! Лучше займись своим делом. Не обижайся. Мне действительно нужно сосредоточиться, а то напишу какую-нибудь несуразицу.
- Ты что, письмо пишешь или стихи?
- Стихи, стихи, – улыбчиво солгал Ваня.
- Тогда пиши, мешать не буду, потом прочтешь. Пойду, прогуляюсь к Вале Рябовой.
Она оделась и вышла из дома, а за чаем в малой избе остались спокойно ворковать бабушка и сестры, мать с тетей Настей.
Быстро наступали сумерки.
.   .   .
 Ирина приехала после недельного перерыва с учебы в институте домой. В институте она получала стипендию и имела место в студенческом общежитии.
Анна Сергеевна встретила дочь ласково, поцеловав ее в холодную щечку и сказав при этом:
- Ира, тебе письмецо пришло…
- Как, где…? – перебила ее Ира.
- В твоей комнате на письменном столе, по-моему, от Ивана, от молодого человека, который тебя спас.
Она вырвалась из объятий мамы, быстренько сбросила верхнюю одежду, села за стол и, распечатав конверт, с жадностью, какая бывает у голодных на письменное слово людей, принялась читать.
- Мама! – громко позвала дочь, – мама!..
- Что случилось, Ира?!
- Мама, он не приедет на день рождения, обещает приехать в студенческие каникулы.
- Что ж, это не ближний край, – присаживаясь на диван, сказала Анна Сергеевна, – говорят, обещанного три года ждут, а тут и трех месяцев не будет; ты не отчаивайся, напиши ему письмо, расскажи ему о том, как поживаешь, как учишься, чем интересуешься, ну и тому подобное, да тебя учить не надо, сама знаешь, что написать парню.
- Я так рада, мама, что смогла заочно с ним поговорить; он такой умный и, главное, добрый…
- И красивый, забыла сказать, постеснялась… – дополнила Иру мать.
- Да, и это качество в нем присутствует.
- Не присутствует…, как это ты плоско судишь о нем? Бросается с первого взгляда; красота внешняя – залог большого темперамента и, если хочешь, – таланта.
- Да, мама, он талантливый человек. Он пишет стихи и хочет после техникума поступать в университет на филологический.
- Но красота внешняя, – продолжала мать, – с оттенком величия, зазнайства и самолюбования приводит к нарцизму и, хуже всего, – к распущенности, а у Ивана, мне кажется, этого нет.
- Что ты, мама, он скромный такой, каких я не встречала ни в школе, ни на курсе…
- Ты, девушка, не влюбилась ли в него?
- Не знаю, мама, только с тех пор, как он уехал, я не могу спокойно чувствовать себя в одиночестве, он мне иногда снится, мы целуемся.
- Да, дева, что и требовалось доказать! Это – что-то! Если не любовь, то влюбленность. Ты уже взрослая и все хорошо оцениваешь; я тебе мало, чем могу помочь и, если смогу, то только словом, но не чувствами, у каждого в душе своя весна, ты ее не гони, но и слишком не увлекайся. Вот что я тебе могу сказать.
- Мама, а если он мне из сожаления пишет, не по любви? Ведь он мне говорил, что в десятом классе по-настоящему полюбил одну молодую учительницу в начальной школе, у них был бурный роман, и она, чтобы далеко не заходить в любовных играх, не мешать Ивану закончить школу и поступить в институт, инкогнито уехала с ранее знакомым парнем в неизвестном направлении, написав ему прощальное письмо. Он, кажется, до сих пор ее не забыл и, встречаясь с девушками, держится на определенном с ними расстоянии, не позволяет интимности, даже целуется стеснительно.
- Ира, ты не глупая девушка, чтобы понять его отношение к тебе. Я могу тебе сказать только одно: будь всегда трезвой, не расслабляйся под чарами. Если он еще может чувствовать душу другой девушки и может ей в какой-то мере отдаться, то он, пожалуй, сможет и забыть ту первую любовь, а она почти всегда забывается. Не грусти, дочь, это – жизнь, она немало нам преподносит неожиданностей, радостей и невзгод, и все же она прекрасна, как говорил Алексей Максимович, то бишь, – Горький: жизнь прекрасна и в окровавленных одеждах. Всякое случается, но только жизнь достойна любви.
Анна Сергеевна ушла, и Ирина задумалась над ее словами. «Пожалуй, мама права, – не стоит расслабляться, надо отвлечься работой, что-то постоянно делать, хотя бы сочинять стихи или вышивать гладью…»
- Дочь! – прервала ее мысли мать, – иди-ка, покушай с дороги, поди, целый день не ела!
- Напротив, я выпила кофе на вокзале.
- Какая это еда, бурда всякая намешана, а я тебе хорошего чайку из самовара предлагаю с пирожками, да с вареньицем крыжовниковым.
- Хорошо, мама, я сейчас…
- Иди, дочка, иди… Поболтаем о житье-бытье, о твоей учебе, о моих учениках…
За недельную разлуку мать с дочкой, кажется, не могли наговориться. И что только не попадало под их интеллигентные язычки: и последние кинофильмы, и отношения с соседями, и атмосфера в школе, где преподавала Анна Сергеевна, и дела  у Иры с учебой в институте, и многое, многое другое, что так или иначе касалось их чувствительных сердец.
В родном доме Ира отдыхала душевно, стараясь забывать о всех треволнениях прошедшей недели, и лишь одна мысль не давала покоя – мысль об Иване. Ей снился сон, где она будто бы шла с ним по берегу реки, в которой бушевали огромные волны, и вдруг он вошел в ту реку и постепенно исчез в волнах. Она закричала и проснулась. «Что это? – подумала девушка, – какой смысл несет тот сон?». Ира, как учили в школе, как учила ее и мама, старалась не верить ни в приметы, ни в мистику, ни в какие-либо вещие сны, но тот сон произвел на нее сильное впечатление. О нем она рассказала маме, и та успокоила волнение девушки.
- Ты слишком переволновалась, дочь, – сказала она, – вот тебе и приснилась буря на реке. Говорят, когда снится река, речение, речи, тогда о человеке что-то говорят; мы вот и говорили об Иване вроде бы хорошие слова, и потому ты его увидела во сне, а сон всегда – некая глобализация и фантазия действительного мира; так что – не бери в голову, все будет хорошо.
Слова мамы несколько успокоили Иру, и все же печально-трагический образ сна не выходил из головы, она села за стол и стала писать письмо, в котором благодарила Ивана за весточку, за то, что он не забыл «больную» девушку, и что она будет ждать с ним встречи как бы это не длилось долго. Она рассказала и о сне, где потеряла его ушедшего в бурный поток реки, …и в заключении написала : «Мама о тебе очень хорошо отзывается и она так же, как и я, с нетерпением ждет встречи».
Ирина послала письмо в техникум, однако оно не дошло до Ивана в связи с неточностью написания адреса, и потому вернулось назад. Она не отчаялась и послала то же письмо по адресу деревни, сделав приписку, чтобы он уточнил адрес, по которому писать в техникум.


VI
Ирина получила письмо от Ивана, в котором он писал, что приедет в гости московской электричкой и, чтобы она его встретила на местном вокзале в урочный день и час. Он приехал, почти не заставив ее ждать; они встретились, как старые добрые друзья, чмокнув друг дружку в холодные щеки и, взявшись за руки, пошли спешно на автобус, идущий в город.
Анна Сергеевна встретила Ивана более чем радушно с доброй улыбкой на приятном свежем лице еще непожилой женщины. Она пригласила его снять верхнюю одежду, провела в комнату и усадила за стол. На столе уже шумел самовар, соблазнительно красовались домашние пирожки. Ира села рядом, предложив Ивану чашку ароматного чая с крыжовниковым вареньем.
- Вы не стесняйтесь, молодой человек, – сказала заботливая хозяйка, – у нас стеснение не принимается, будьте как дома…
- И не забывайте, что в гостях, – дополнил ее Иван.
За столом Ваня рассказал о том, как он закончил сессию, встретил Новый год, поделился впечатлениями от практики, планами на ближайшее полугодие. Ирину заинтересовала подготовка к новому летнему трудовому семестру, его работа в комсомольском комитете по формированию студенческого строительного отряда.
- Так вы теперь будете начальником отряда? – спросила Анна Сергеевна.
- Что поделаешь, доверили сформировать и возглавить студенческий отряд; против партии и комсомола не попрешь.
- Я, мама, тоже попрошусь на лето в студенческий отряд, – заявила Ира, – вот бы хорошо с Иваном вместе.
- Наверное, это не получится ни при каких обстоятельствах…
- Да и зачем тебе, дочь, лето разменивать на гроши нищенские; здесь, по огороду немало работы, а ты какая-никакая все же подмога матери. Тут и отдых, и польза делу, нет, не выдумывай, мало ли, что там может быть в этом отряде-то.
Целых два дня молодежь посвятила настоящему безделью, отдохновению от лекций, преподавателей, назойливых друзей и подруг… Они бродили по улицам города, заходили в магазины, в кафе, чтобы подкрепиться чашечкой кофе или чая, пропадали в кино. Их отношения не шли дальше постно-бытовых разговоров, смешных историй и анекдотов. Иван старался при этом не дразнить податливую на разговоры девушку намеками на интимные уединения с любовными поцелуями и страстными объятиями; он вел свою партию на сугубо порядочных в моральном понимании интеллигентных тонах, что, во всяком случае, нравилось спутнице, и она также старалась (или стеснялась) не позволять себе ничего лишнего, чтобы не нравилось юноше.
За  ужином молодые люди делились впечатлениями перед Анной Сергеевной прошедшим днем; долгими вечерами, устав от постоянных разговоров, Ирина заводила радиолу, слушали песни известных артистов, среди которых были любимый Ваней Сергей Яковлевич Лемешев.
Они не обольщали себя излишней близостью, лишь, отходя ко сну, юноша целовал девушку в губы, чтобы расстаться до утра. Он понимал, что для Ирининой мамы важно было поближе узнать характер, вкусы и манеры будущего, может быть, суженого дочери, и поэтому он старался держаться сдержанно, как подобает воспитанному человеку. Насколько это хорошо ему давалось, он не знал, но чувствовал, что находится в состоянии той ситуации, которую он себе поставил. Естественно, такая искусственная роль его давила; он в разговоре с Анной Сергеевной не всегда мог найти подходящее слово для выражения своей мысли, от волнения часто и странно потел, иногда безвольно размахивал руками, что создавало непонятные эмоции слушающих. Ване хотелось как можно скорее закончить вынужденное гостевание, обещанный дружеский визит. Он не преминул об этом сказать Ирине, что следует и меру знать, и что ему надо побывать в деревне, помочь родителям в заготовке дров в лесу.
.   .   .
На заседании комитета комсомола слушали один вопрос: «О подготовке студенческого строительного отряда». С докладом выступал заместитель секретаря комсомольской организации Иван Баков. Он внутренне волновался, но не подавал виду; надо было каждого из тридцати кандидатов обсуждать персонально, а в списки он включил двух студентов, которых могли бы не пропустить.
Ваня начал с ребят, которые были в прошлом трудовом семестре. Он перечислял: Прохоров, отводы есть? Отводов нет. Назаров, – проходит; Голубев, – отводов нет; Трахтман, – проходит; Кутузов, – отводов нет; Монахов – принимается. Все кандидатуры прошлого сезона прошли без запинки.
Новичков члены комитета потребовали охарактеризовать каждого подробно: какова дисциплина, физическое здоровье, как учится и даже по отдельным студентам касались родителей. Иван на те вопросы отвечал коротко: родителей не знаю, а парень деловой. Наконец, подошел разговор о тех двух, которых он поставил в конец списка, – об Алове Коле и Толе Щенине.
- Охарактеризуйте этих ребят, – спросил Женя Савельев, бывший начальник отряда, а теперь зам. председателя профкома.
- Об Алове могу сказать одно – он активный  и порядочный студент, учится хорошо, пишет стихи, морально выдержан.
- А физически? – перебил Савельев.
- Вполне здоровый парень, держать лопату может, – ответил Ваня.
- А скажите-ка вы нам о другом товарище? – снова поставил вопрос Савельев, – я знаю, что у него левой руки нет, протез; как он будет работать?
- Да, я понимаю, вроде бы трудный случай, но вот насчет работы, – он может дать фору каждому из нас; он одной правой работает лучше, чем некоторые двумя руками; он, что называется, грызет работу, а уж лопата у него визжит.
- Как же он ею работает одной рукой? – спросил секретарь комитета.
- У него не полностью левая рука потеряна, утрачена кисть и от запястья сантиметров на семь, так что он может помогать правой руке в полную силу. Что касается дисциплины и моральной устойчивости, то тут все в порядке. Я беру его под свою ответственность, если у членов комитета не будет возражений.
- Будем голосовать за обоих или как?... По отдельности?
- За обоих, – почти хором ответили присутствующие, – Иван знал, кого брать, там, может быть, газету будут выпускать, так поэтические способности Алова пригодятся, – съерничал Миронов, студент механического отделения.
Прокатился банальный смешок, на что Ваня ответил хлестким словцом:
- Смейтесь… Смеется тот, кто смеется последним, мы посмеемся потом.
Доклад Ивана комитет комсомола утвердил, группа из тридцати студентов, представленная будущим руководителем отряда, полностью одобрена с учетом возможных изменений, которые могут появиться до начала трудового семестра.
Заседанием Ваня остался доволен и поспешил признаться в этом Толе Щенину.
- Ну что, дружище, поздравляй меня с успехом и кланяйся в пояс, что я тебя отстоял; так что готовься к труду на благо любимой отчизны, наращивай мышцы.
- Спасибо, ты – настоящий друг, и я тебя не подведу, будь спокоен.
- Ладно уж! Я и без твоих дифирамбов понимал, – кто есть кто…
- А Коля будет участвовать? – спросил Щенин.
- И Коля, и Толя, и вся команда из тридцати гавриков будут работать, если никто не раздумает за это время! – улыбаясь, с твердой уверенностью ответил Ваня.
- Алову я непременно скажу, – перебил его Толя, – он будет доволен и, может, на радостях напишет стихи. Это у него здорово получается.
- Стихи, пожалуй, тут ни к чему, а сказать надо, пусть гоголем ходит.
Ваня спускался по лестнице на первый этаж в раздевалку. Там его встретила Алла; спросила, как, мол, дела, как настроение, не желает ли он прогуляться по улице после учебы.
- Отчего не прогуляться, – подхватил он предложение девушки, – на улице хорошая погода, самое время подышать воздухом.
Они шли по направлению к ее дому, каждый думал о своем. Первой заговорила Алла.
- Как ты думаешь, Иван, почему девчат не берут в студенческие отряды?
- Там дают разные черновые тяжелые работы, да и условия не ахти какие; девушкам такие работы не к лицу и не по плечу.
- Я знаю, ты не встречаешься ни с кем из девчат; почему так? – вдруг вырвалось у Аллы.
- Наверно, не подошла та, которая по нраву.
- А я тебе нравлюсь? – улыбаясь, назойливо спросила девушка.
- Как тебе сказать… – задумался Ваня, – в тебе есть стержень, ты миловидна, привлекательна…
- Тогда мы могли бы встречаться, по-хорошему, как многие из нас.
- Только, пожалуй, не ежедневно, у меня много комсомольских поручений, потом постоянные заседания комитета и, ты понимаешь, нет никакого продыху, – оправдывался юноша.
- Не беда, у нас бывают вечеринки, беседуем, рассказываем интересные истории, анекдоты, слушаем музыку по магнитофону, приходите, потанцуем… – повеселела Алла.
- Хорошо, если не случится какая-то оказия.
- Ну вот, мы и пришли.
Она неловко чмокнула его в щеку, и они расстались.
И в тот же момент он увидел перед собой Таню, которая всегда на прощание целовала его в щеку. «Ах, Таня, Таня, – подумал он, – где ты теперь и что с тобой? Свидимся ли?»  Он шел в свою лачугу с мыслью о Тане, которую так любил, и которая не выходит еще из головы. Могла ли ее заменить Ира, он пока не знал. Ира, девица симпатичная, достаточно умная, воспитана в хорошем духе, талантлива, пишет стихи, довольно скромна, ненавязчива и не выпячивает из себя недотрогу. Только что-то в ней отталкивает, а это «только» невозможно понять. Теперь Алла навязывает себя в полюбовницы, а нужна ли она ему (?), вот вопрос. Что ж, можно дружить, развлекаться в компании девчат, наверное, так и должно быть, надо вынести все из этой жизни, чтобы можно было что вспомнить под старость, как любил говорить дружок Витя.
… И Ваня мало-помалу стал привыкать к местным обычаям, посещать гулянки, вечеринки с выпивками и с танцами, с обжиманиями по углам и с поцелуями до глубокой ночи. Иногда друзья оставляли его на ночлег в своих домах, в коммуналках с неудобствами, где приходилось спать по два-три часа, не раздеваясь, на сдвинутых стульях или в креслах.
Однажды тетя Настя заметила:
- Ты что-то, Иван, стал пропадать ночами, мы с мужем волнуемся, мало ли, что может случиться; ты нам все же говори, когда будешь отлучаться, мы не против, но надо знать.
- Да… Тетя, я виноват, уж извини меня, глупого; иногда получаются непредвиденные ситуации: и убежать от ребят невозможно, и передать тебе не с кем, телефона-то нет.
- Какой еще телехвон, ево никогда не будет; живем неучами – неучами и помрем! – сквозь смех громко произнесла тетя Настя, – а вы, ученые, будете жить с телехвонами и громохвонами, да, как это… с маг..маг…ни…
- С магнитофонами, – прояснил племянник.
- Вот, вот. Так что, Иванушка, сообчай, куда, когда и где будешь оставаться, чтобы мы с Гаврилом не думали ни о чем.


VII
Закончилась учебная весенняя сессия. Ваня собрал участников трудового семестра в актовом зале. С напутствием к ребятам обратились директор техникума, секретари партийной и комсомольской организаций; инструктор райкома комсомола Кирилл Никулин выступил с пожеланиями успехов в будущей работе и вручил начальнику отряда Ивану Бакову путевку на участие в строительстве автоматической телефонной станции в городке областного подчинения Звенигороде.
Отдельные ребята по поручению секретаря комсомольской организации выступили с заявлениями о том, что они обязуются работать с полной отдачей сил и что не допустят при том никаких аморальных проступков, покажут образцы дисциплинированности и ответственности за порученное дело.
На собрании Ваня огласил время отъезда от здания техникума, сказав при этом, что добираться до стройки придется общественным транспортом: автобусом до железнодорожной станции и электричкой до Москвы, затем с Белорусского вокзала – до Звенигорода. Из финансов, сказал Ваня, на первых порах на все про все надо не более ста рублей, до первой получки, которую руководство стройки обещало авансировать через неделю со дня зачисления на работу; в вещмешок положить рабочую одежду (какая у кого найдется), туалетные принадлежности и недорогую выходную одежду.
После собрания Ваня поспешил на встречу с Аллой, с которой договорился о совместной помощи в организации свадебных приготовлений и обрядов для переросшего жениха, двоюродного брата, Александра, разменявшего четвертый десяток лет.
- Завтра, – поспешил он озадачить девушку, – поедем в район свидетелями для регистрации в загсе; я буду представителем от жениха, а ты – от невесты.
- Я не возражаю, посмотрим, как эта процедура происходит, – согласилась Алла, – может, в будущем пригодится усвоенный опыт.
- Пригодится, не пригодится, – пролепетал юноша, – если надо, так надо, чтобы все было по закону; для начала пойдем ко мне в хибару, там нас ждут молодожены.
Ваня резко открыл дверь в комнату, где сидели с родителями молодые, бросил на диван портфельчик и от души, что есть мочи, прокричал:
- Привет честной компании!
- Что ты кричишь, как резаный? –   возмутился жених.
- Проходите, садитесь за стол, – спокойно пригласила тетя Настя племянника с девушкой, – попьем чайку, выпьем по рюмочке, побеседуем.
- Как звать тебя, девица? – спросил тихо, почти шепотом дядя Гаврила.
- Алла, Аллой меня зовут, – стеснительно ответила девушка.
- Ты не стесняйся, Алла, – ободрил ее Ваня, – здесь простые люди, рабочие, будь, как дома…
«И не забывай, что в гостях», – подумала она, улыбаясь.
Оказалось, что Алла знает в лицо Ваниного родственника, который частенько засвечивается среди подвыпивших шалманных мужиков, выказывая свою крупную фигуру недюжинной физической силы. В этом небольшом заводском городке почти все жители знают друг друга, потому что работают на одном заводе, а Сашку чуть ли не каждый пацан называет Бугаем и побаивается, когда он, выписывая кренделя ослабевшими ногами  в огромных сапогах, пробивается напропалую к родному бараку довоенной стройки на так называемой шанхайской улице. И это ее удивило и в большей степени смутило; она не ожидала встретиться с ним в бытовой обстановке, тем более – перед самой свадьбой; напротив, она думала, что Бугай – женатый человек, о чем свидетельствовали все окружавшие его женатые мужики, у которых бегают по дворам и улицам беспризорные ребятишки.
- Не смущайся, садись к столу. – Приказал Ваня, когда девушка, улучив момент, шепнула ему на ухо:
- А я его знаю…
- Ничего, ничего…,  – отвлеченно продолжал он, – в ногах правды нет…, садись, Аля, я рядышком…, вот и хорошо.
.   .   .
Утром следующего дня молодожены в нарядных одеждах, как подобает свадебным парам, родители жениха и невесты, свидетели да сестры и братья с обеих сторон рейсовым  автобусом прибыли в районный центр.
Сойдя на центральной улице, небогатый свадебный кортеж двинулся вдоль крепостной стены древнего монастырского поселения под малиновый перезвон благовеста к небольшой церквушке, возвышающейся на пригорке среди старинных деревянных домишек с цветущей сиренью в палисадниках.
- Господи, Николай Чудотворец! – перекрестилась на купола и кресты Лавры тетя Настя, – помилуй, спаси и сохрани нас, грешных.
- Вы куда нас пп-привели?! – заикаясь от неожиданного стечения обстоятельств, возмущенно спросил Ваня.
- Как куда? – ответил жених, – мы будем в церкви венчаться, а вы – шаферить.
- Мы так не договаривались! – возразил двоюродный брат, – нам не подобает в церкви вас регистрировать…
- Ты что, не помнишь? – перебил его Александр, – вчера за столом после третьей рюмки распинался – я, мол, ничего не боюсь, подумаешь, венчание, это такой обычай народный, православный…
- Вчера я был пьян и ничего не помню, что говорил, а сегодня…, мы не можем, мы – комсомольцы.
- Я не комсомолка, – объявила Алла, – а ты обещал – так действуй, авось, не узнают, не просочится, от меня – ни гу-гу, мертвое дело, а от сопутствующих надо взять клятву, чтобы нигде и никому не проболтались.
- Ясное дело, – сказала Катерина, старшая сестра жениха, обратившись к присутствующим, – дайте слово, чтобы никому и нигде не проболтаться об Иване, а то ведь он у нас может здорово пострадать… Даем слово?
- Даем! – почти хором ответили сопровождающие, – нигде и никому ни слова об Иване!
Пока ожидали завершения утренней литургии, Ваня никак не мог успокоиться, думал: «В какую историю я попал, и все из-за лишней рюмки водки; будь она проклята (!). И это – заместитель комсомольской организации, – вот будет скандал, если узнают…»
Мысли Вани развеяла женщина в черном, подошла матушка, спросила:
- Вы, молодые люди, свидетели будете?
- Да-а, – ответили они в унисон.
- Я должна записать вас в церковную книгу, так положено.
«Вот еще! – мелькнуло в голове юноши, – пошла писать губерния…»
- Я, Алла Миронова, студентка…техникума.
- Я, Баков Иван, учащийся… – сказал тихо Ваня, невнятно произнеся то ли букву «а», то ли букву «о».
Матушка так и написала: «Боков Иван»…
- Братья и сестры! – послышался голос священнослужителя, – приглашаем вас на совершение обряда венчания.
- Началось, – вслух произнес юноша.
- Пошли, Иван, – спокойно сказала Алла.
Впереди шли молодожены, за ними со стороны жениха – Ваня, со стороны невесты – Алла; следом в храм вступили сопутствующие родственники. Священник остановил молодую пару метрах в двух с половиной от иконостаса, подошел к Ване, вручил блестящую золотым отливом корону и показал, как ее следует держать шаферу над головой жениха; ту же процедуру он совершил с девушкой, перекрестившись троекратно на иконостас, произнес басовитым тембром:
- Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, аминь!
Умиротворенные ребята, держа в левых руках короны (правой нужно было совершать крестное знамение), переглянулись, сдерживая улыбку и незаметно для себя стали настраиваться на храмовый обряд.
По мере чтения молитв, каждения и произнесения проповедей священником рука с короной над высоченным женихом постепенно уставала, корона клонилась опуститься на голову, но Ваня, собрав усилия, перехватывал ее в правую руку, на время давая отдохнуть левой руке.
Священник крестился, и как бы по мановению (видел Ваня) крестились и тетя Настя, и дядя Гаврила, и все родственники обеих сторон, и перед глазами юноши появлялись картины далекого детства, когда он, подражая матушке, усердно совершал перед иконами в красном углу те же действия, что и она. Теперь же, по канону, ему полагалось креститься в унисон с батюшкой, но он старался гнать ту мысль от себя; однако, стоявшая в локте от него тетя Настя шептала:
- Крестись… И рука его в трехперстии произвольно поднималась ко лбу. Ваня сознавал и не осознавал то великое действо православного храма и думал лишь об одном, чтобы поскорее закончилась эта «экзекуция».
Наконец, обряд завершился; молодожены  и сопутствующие вышли из церкви. В лицо пахнул теплый весенний ветерок, наполненный солнечным светом и ароматом буйного цветения. Довольные и радостные родственники взяли в кольцо супружескую чету, поздравляя и целуя троекратно каждого.
Только на лице Вани, казалось, не отразилась эйфория радости; оно сдерживало серьезное выражение, а неудовлетворенность собой теснила его душу.
- Иван, – улыбчиво обратилась к нему Алла, – не терзай себя по пустякам…
- Это не пустяк! – парировал он, – это – серьезный проступок, который может свести насмарку все предыдущие заслуги человека, а я ведь к тому же замсекретаря.
- И все же не принимай близко к сердцу. Все обойдется.
- Думаешь – ты, а я думаю – не обойдется. Может, никто и ничего не узнает об этом инциденте, но я-то человек, в котором еще есть хотя бы какая-то капля совести и чести, несущая ответственность перед самим собой, когда давал обещание во всем быть верным коммунистическим идеалам, воспитывать в себе лучшие качества человека новой формации и внедрять их в умы и сердца товарищей по организации.
- Дорогой мой человек, эти твои идеи с коммунизмом, с лучшей долей для человечества, – резко возразила девушка-некомсомолка, – ничего не стоят любви двух людей, скрепивших добрые сердца союзом в храме веры и правды. И мы помогли им осуществить свой выбор, который поведет их по пути единства всю оставшуюся жизнь. Потому не стоит отчаиваться и загонять себя в болото безысходности. Ты сделал хорошее дело не только для них, ты преодолел состояние невозможного, может быть, болезни, страха перед недозволенным; ты совершил подвиг перед своей совестью, подвиг преодоления. И пусть говорят, что ты поступил аморально, ты поступил, как настоящий человек, и те, кто будут тебя осуждать, а они, видимо, найдутся, недалекие трубачи, дующие под дудку таких же, но чуть повыше рангом,  негодяев.
- Вероятно, ты и права, да только так устроена наша действительность, мы ходим под влиянием сильных мира сего, а покуда существует насилие, будет и пресловутое неравенство.
- Я тебя понимаю, ты боишься судов и пересудов, как в «Горе от ума», – что скажет княгиня Марья Алексевна. А ты выброси эти предчувствия из умной головки и делай свое дело.
.  .   .
Спустя дня три, после веселого свадебного гулянья, Ваня заглянул в комнату комсомольского комитета, в которой сидела неизменная Лена, третий год подряд избиравшаяся секретарем комсомольской организации.
- Привет! – небрежно бросил он ей.
- Добрый день, Иван. Как дела с отъездом?
- Все хорошо, думаю, срыва не будет, – спокойно ответил он.
- Мы надеемся на тебя и твоих ребят, приду проводить в дорогу на автобус.
- Приходи, будем рады, – вожак всегда пример для ведомых.
- И то правда! – поверила Лена словам своего зама. – Буду, непременно буду!
- А я думал, что меня уже отстранили от начальства.
- Что случилось, почему не знаю?
- Значит, не доложили. Я был шафером при венчании молодой четы в церкви.
- Ты с ума сошел, Иван, зам. секретаря комсомольской организации (?). Разыгрывать меня решил?
- Это правда, хочу по секрету тет-а-тет с тобой поговорить, – начал объяснять Ваня, – такая история получилась, что не мог отказать. Я не знал и не думал, меня подговорили мои родственнички, у которых квартируюсь. Сказали, что Сашка, двоюродный брат, будет регистрировать брак, и я должен быть у него свидетелем. Я согласился, думал, что поедем в ЗАГС, а привели к церкви и сказали, мол, выбирай: либо брат женится (он переросток, ему сороковой год пошел), откажешься от шаферства, он сведет счеты с жизнь, а он может, он такой! Вот я и решил спасать родную кровь.
- Ну ты даешь! Разве можно опрометчиво идти на поводу у верующих родственников (?)
- Да я и не думал. А потом вкралась ложная мысль, что, если я какой-никакой босс, то на меня не обратят внимания никакие органы, и потом, главное, – уж очень хотелось женить Сашку, чтобы супружеская жизнь отлучила его от пьянок с друзьями-собутыльниками.
- Это, Иван, не оправдание. Что же делать?
- А ничего. Давай никому не сказывать. Как будто ты ничего не знаешь, и я тебе ничего не говорил, а, если и говорил, то наговаривал на себя, как, мол, ты поступишь (?) после этого. А ты никак не поступишь, ибо ты ничего не знаешь.
- Так ты действительно венчал брата или нет? – засомневалась Лена.
- Действительно! – твердо заявил Иван, – а для тебя – ничего такого не было. Понятно! Ты уяснила?
- Только ради тебя, Иван, ты настоящий парень. Ну, а ежели придет из райкома подобная информация, будем защищаться. А пока – в добрый путь с отрядом!
- Спасибо, Лена! Я сделаю все от меня зависящее…


IX
Студенческий строительный отряд разместили на недостроенной спортивно-туристической базе. Полупоходные условия обстановки дополнял «уникальный» набор социально-бытовых средств временного существования: допотопные (довоенные) железные кровати с драными матрацами, грязными подушками и дырявыми легкими одеяльцами, бывшими в неоднократных употреблениях, антисанитарные комнаты с неприятными отходами и запахами, оставленными горе-строителями, – пустые бутылки, папиросные пачки, спичечные коробки, – все это «добро» наводило брезгливый ужас на ребят. В двадцати метрах от спального помещения стояла сколоченная из бросовых досок будка для отправления естественных надобностей, а рядом на деревянных подставках возвышался водопровод с несколькими кранами-сосками, служащий умывальником и забором воды для хозяйственных нужд, да заброшенная волейбольная площадка с кое-как натянутой и порванной в нескольких местах сеткой.
Расположение будущей турбазы, казалось бы, отвечало жестким требованиям оптимального отдыха: и живописный смешанный лес с приятными прогулочными тропами, и дачные ухоженные места, и замечательный песчаный берег Москвы-реки, и, главное, – неповторимый целебный воздух, неиспорченный дымами и газами заводских предприятий… И все же для полноценного комфортного состояния не хватало как будто бы малого, которое становилось большим подспорьем в современном природно-бытовом комплексе, – не доставало надежной телефонной связи.
Эту проблему решили осуществить параллельно с завершением строительства спортивно-туристической базы и, естественно, с участием комсомольско-студенческой молодежи, что стало модным в строительстве объектов социально-культурного назначения на благо советских людей.
- Куда ты нас привел, Иван Сусанин?! – с определенным недовольством громко выкрикнул Виноградов Володя, студент механического отделения, разбитной приблатненный парень. – Ни тебе ни пива, ни вина, – трезвость!
- А ты приехал гулять, что ли?! – возразил ему Баков. – Работать, и никакого вина!
- Пахать и пахать, как негры, – продолжал возмущенный парень, – отдышка-то какая-то будет?! Можно сходить в городок, посидеть в кафе, расслабиться на свободе…
- Будет и один выходной день в неделю, – перебил его Ваня, – можно сходить на речку, позагорать. Покупаться, можно – и в город, только без пьянок.
- Ну, а это уж, как на душу ляжет! – заявил неугомонный.
- Я думаю, большинство со мной согласно! – приказным тоном объявил начальник, поднимаясь по лестнице на второй этаж захламленного помещения, и, когда поднялись, обратился уже ко всей группе:
- Нечего рыдать и слезы лить, Москва слезам не верит, давайте-ка  вначале наведем порядок в общежитии, которое нам предоставили бесплатно, а потом будем рассуждать и думать, что делать на следующий день. Не все здесь плохо и даже хорошо, посмотрите, какая природа нас окружает! Акклиматизируемся денька через три, обустроимся, наведем порядок и будем жить и работать, как белые люди. Нечего расслабляться!
За окнами послышался гул автомашины, на которой приехали местные руководители: прораб стройки и секретарь райкома комсомола. Они поднялись наверх и попросили начальника собрать весь отряд в большом поместительном зале, называемым тренировочным.
Прораб, Александр Григорьевич, человек лет сорока, с высокими залысинами на голове, рассказал о том, чем будут заниматься ребята на стройке, а комсомольский руководитель, назвавший себя Павлом, поделился сообщением о работе на культурном фронте и сказал, что комитет постоянно следит за молодежными и студенческими отрядами, работающими на стройках района и что на базу прибывает отряд из инженерно-строительного института, который будет заниматься отделкой главного здания.
- А девчата в отряде будут? – спросил Богачев.
Все засмеялись, а Павел-секретарь, улыбаясь, утешил озабоченного студента:
- В том отряде будут несколько девушек, точно не знаю сколько, заявлены маляры.
- Живем, ребята! – выкрикнул кто-то из толпы…
…И Ваня подумал, что среди тех девчат может статься Ирина, которая искренно хотела записаться в строительный отряд, невзирая ни на какие уговоры мамы. Что ж, подождем, – увидим.
Ирина действительно приехала с группой студентов второго-четвертого курсов помогать мастерам в отделке главного корпуса. Навыков в работе никто из них не имел, и девчат использовали как подручную силу у профессионалов, заставляя ее, эту силу, выполнять всю черновую работу – поднести, убрать, подмести, вымыть и так далее и тому подобное. Подобную работу давали и парням, только в отличии от женского труда мужской труд был насыщен более тяжелыми предметами – поднять на высоту и поднести кирпич или раствор каменщику или штукатуру, таскать носилки с песком или возить тяжести в тачках… – все это не требовало от человека особого опыта, кроме физических усилий, здоровья и терпения. Иногда мастер, видя устремленное желание подсобника, давал тому или иному студенту поработать мастерком или малярной кистью, и тогда закладывались кое-какие навыки рабочей профессии, которая будущему инженеру может пригодиться при определении качества строительных работ.
Напротив, труд химиков-технологов в строительстве никоим образом не влиял на их будущую профессию, им определили разработку котлована под подвальное помещение, в котором должно разместиться технологическое оборудование. Огромный котлован под кирпичным зданием надо было копать вручную и землю выбрасывать на волю тачками или на носилках по дощатому трапу через специально организованное отверстие, называемое почему-то шахтой.
За так называемую копеечную работу никто из строительных рабочих не хотел браться, и только бедным студентам с комсомольским огоньком она стала по плечу, когда была проведена как аккордная с повышенным ценовым коэффициентом.
Поначалу, пока бушевали набравшиеся на домашних харчах силенки, ребята с энтузиазмом молодецкого задора ныряли из шахты в шахту, туда и обратно, таская носилки с увесистой глиной, обливаясь потом на жарком июльском солнце и заливая внутренний огонь холодной, как лед, водой из фонтанчика. Затем, по прошествии трех-четырех дней, силы стали сдавать, и те, что послабее, начали покашливать, – сказывалась большая разница температур между котлованом и волей. Но парни не падали духом, старались, невзирая на усталость, выполнять заявленную дневную норму.
- Работаем, как шахтеры! – пытался ослабить дружный порыв приблатненный Виноградов, – а заплатят как зэкам, все равно надуют, все равно на…т.
- Не уверен, не обгоняй! – парировал его выражение однорукий Толя Щенин.
- Ты, Вова, как провокатор, – поддерживая Толю, заявил Володя Кутузов, – хочешь сорвать работу – не получится, и, если тебе не нравится, можешь гулять, справимся без тебя.
-Да я…я-я… – заметался Вова, –я сказал только, что думаю, эти начальники не могут жить, чтобы не оторвать себе в карман приличный кусок от нашего пота…
- Выбрось черные мысли и кончай агитировать на забастовку! – выкрикнул работавший с тачкой однокурсник Сережа Монахов.
- Что вы, ребята, о чем речь…? – хрипловато прозвенел голос Алова, – Иван Баков не допустит, чтобы нас обманули, он подписывал от всего коллектива договор, где указаны объем работы и цены, и тот документ для нас закон к действию…
- Правильно говорит Коля, – прервал его Кутузов, – а ты, Вова, до поры помолчи, лучше настройся на дело.
- Посмотрим, кто прав, Коля или я, – обиженно заключил Виноградов.
Ваня не присутствовал при этом разговоре; он готовил ведомость отработки рабочего времени для авансирования. Ему рассказал о перепалке в котловане Толя Щенин.
- Что ты говоришь? – поднял голову от письма Ваня, – опять этот недовольный мутит воду, а ведь он прогулял почти целый день, когда болтался в пивнушке, пьянствовал с местными барыгами, я ему не поставлю тот день рабочим.
- И правильно, почему мы должны гнуть спину за себя и за того парня, который от жиру бесится.
Авансовую получку принес в субботу после конца рабочего дня прораб Александр Григорьевич и раздавал каждому под роспись в ведомости.
Виноградов расписался и спросил, почему ему дали денег меньше, чем остальным. Прораб ответил, что по ведомости, представленной начальником отряда, он отработал за расчетный период на один день меньше, чем все.
- Идиот, мудак, не мог скорректировать!... – выругался в ответ приблатненный. – Он меня еще узнает!
- Не хули начальника, если сам виноват, – успокаивал его Александр Григорьевич, – барский сын, ты знаешь…гуляньем сыт, гуляньем!
- Не пудри, начальник, мне личико…, оно и без того красиво.
.   .   .
Ваня, зная, что Ирина работает на отделке главного корпуса, а той было известно, что Иван занят на строительстве АТС, тем не менее, встретиться по разным причинам в течение недели им не довелось. В воскресенье, не раздумывая, поутру юноша решил навестить строительный отряд МИСИ. Он застал Ирину спускающейся по лестнице в спортивном костюме.
- Кого я вижу! – воскликнула она, бросившись в объятья Вани. – Вот так встреча! Может, пойдем погуляем, – сходу предложила девушка.
- Погуляем? Я пришел в надежде пригласить тебя на берег Москвы-реки, когда узнал, что ты здесь.
- Вот здорово, позагораем, покупаемся! Подожди меня здесь, я сбегаю, возьму большое махровое полотенце.
Они шли петляющей тропинкой через живописный лесной массив. Теплые лучи солнца, пробиваясь между кудрявых вершин высоких сосен и стройных величавых берез, слепили им глаза, и от этой игры света становилось весело.
На песчаном отлогом береге реки на расстоянии руки друг от друга, подставив солнцу бронзовые спины, лежали парень с девушкой. Заслышав внешние голоса и шорох размеренных шагов, они, словно сговорившись, подняли головы и ничего не сказав, уткнулись снова в песчаную «перину».
- Давай подальше от них присядем… - полушепотом сказала Ирина, – чтобы никому не мешать.
- Ты, пожалуй, не будешь купаться, – снимая с себя верхнюю одежду, заговорил Ваня, напомнив о прошлогоднем печальном случае на Оке.
- Я, Иван, уже порядком забыла тот несчастный случай…
- И что же, будешь плавать? Река Москва не так глубока, как Ока, и вода в ней теплая и спокойная. Я думаю, можно окунуться, не заходя далеко от берега, чтобы снять солнечный жар, – советовал Ваня, улыбаясь и поглядывая на обнаженное тело девушки.
- А я и не думаю плавать, ты правильно придумал, Иван, не отпускай меня далеко.
Береговую территорию, если можно было назвать пляжем, постепенно заполняла довольная и веселая молодежь, они занимали все сколько-нибудь свободные места на песке так, что почти не оставалось площадки для игры в ручной мяч, принесенный одной спортивной группкой из четырех человек. Пришлось некоторым загорающим потесниться, образовав небольшое место, и белый волейбольный мяч взмыл в воздух на фоне голубого безоблачного неба. Сначала играли парами, затем к двум юношам и девушкам присоединились другие отдыхающие, образовав живой кружок, и уже мяч летал свободно и бесконтрольно, частенько не попадая в руки беспечных игроков.
Ирина долго смотрела на ту волейбольную вакханалию и решилась тоже встать в круг. Ваня плавал, грелся на горячем песке и глядел, как забавляются с мячом молодые люди, с каким веселым настроем развлекаются они, не думая ни о чем на свете, не видя никого, кроме себя самих.
Наконец, монотонная и бездумная игра надоела Ирине, и она подошла к Ване, лежащему животом на голом песке.
- Иван, – тихо позвала она, – ты спишь?
- Нет, не сплю, просто балдею на теплом песочке.
- А ты не можешь вместе со мной спуститься к реке (?), я хочу окунуться.
- Без проблем! – и он быстро вскочил, взяв девушку за руку, – пойдем!
Они зашли в реку  на глубину не выше груди. Ира, держась за руку Вани, погружалась в воду по край подбородка и несколько раз, закрыв глаза, окунулась с лицом. Потом они брызгались, захватывая  ладонями струи воды, безрассудно бесовски резвились, падали в воду и снова вставали, и, не обращая внимания на свою внешность, она вымочила распущенные густые с крупными завитками русые волосы.
- Хватит беситься! – громко произнесла Ирина, – надо обсохнуть и высушить волосы на солнышке, пойдем на берег.
Время подходило к полудню, на солнце оставаться стало опасно – можно обгореть. Ваня предложил временно покинуть берег, сходить в кафе перекусить и затем вернуться на речку после пикового зноя, часам к четырем дня.
- Нас вчера авансировали, так что, Ирина, с первой получки я угощаю.
Они бродили по городку и не нашли ни одного кафе, остановились перед закусочной, где роился шумный народ за разливным пивом.
- Давай выпьем пива, что ли, с колбасой, – что мог, наконец-то, произнес юноша, – другого здесь, пожалуй, ничего нет.
В отряд Ваня возвратился к вечеру, еще до захода солнца. Жара спала, и отдельные ребята после знойного выходного отдыхали, развалясь в одних трусах на койках. Кто-то играл в волейбол, кто-то читал, и только опьяненные Виноградов сидел за столом перед бутылкой водки, громко разговаривая между собой и ругаясь матом.
Баков подошел к невменяемому.
- Ты что развоевался, кто тебе позволил нарушать режим?! – строго спросил он.
Тот поднял от стола отяжелевшую голову с мутно-стеклянными глазами, плавающими в слезящихся орбитах, и мертвецкий их взгляд не вызывал никаких эмоций, кроме ужаса. В перекошенном  страшной миной лице отсутствовала даже малейшая человечность, это было лицо зверя, идущего на погибель. Он медленно поднимался из-за стола и с трудом узнавал стоящего перед ним товарища; скрипел зубами и нечеловеческим голосом рычал; изуверски орал на блатном жаргоне, пересыпая бранные фразы отборной нецензурщиной.
Увидев Ваню, Виноградов остолбенел и что есть мочи закричал:
- За-а-рр-ежу, сволочь!
И со всей силой, какая была, вонзил лезвие складного ножа в сырое дерево стола.
Обеими руками с силой пьяный дебошир опрокинул сколоченный из подручных досок «семейный» стол, используемый по разным назначениям для малого комфорта, и рванулся вперед на Бакова, но упал животом, разбил нос, встал, схватил торчащий нож и пошел, перелезая через стол, на выбранную жертву. Ваня моментально отступил в сторону, а перекошенная миной образина с ножом в руке двигалась на него, незащищенного и неорганизованного.
- Падла! – орал сумасшедший, – ты, гандон рваный!... Что, решил нашими башлями поднажиться?!... Я тебя, суку, почищу и глаз на ж… натяну!...
Ваня почувствовал опасность, за спиной была стена; на него шел с распростертыми руками матерый медведь. Делать было нечего, оставался один шанс – броситься в ноги стервецу.  Прием оказался удачным: он сбил «зверя» с ног, тот плюхнулся на спину, однако нож в руке забияки чиркнул Ване по запястью, – брызнула кровь.
Прибежали ребята, стали успокаивать обезумевшего; Ване перевязали руку.
Пьяный лежал на полу, стонал и выкрикивал непонятно к кому относящиеся непристойные фразы. Затем он вскочил и попытался броситься на Ваню, разговаривающего с ребятами.
- Постой, не дури!... – остановил его Кутузов.
- Не-е ме-е-шай!... – остервенело орал Виноградов. – Я его порежу, гниду!...
- Идиот, что ты делаешь? – подбежал возбужденный Щенин и твердой правой рукой заломил его руку за спину, отчего она хрустнула в локте, и он от внезапной боли взвыл перекошенным ртом. Толик пнул ему под зад коленом, и тот упал снова на пол.
- Связать его надо, пусть проспится… – предложил кто-то.
Невменяемого пьяного связали полотенцами и простыней, а Ваня посмотрел на ребят, стоявших рядом, и, не сказав ни слова, махнул рукой в сторону лежащего и вышел на волю. Он шел, думая о том, как все-таки он ошибся с этим приблатненным парнем, который может еще преподнести каких-нибудь пакостей. «Надо завтра же, до рабочего дня, рано утром поднять отряд и обсудить из ряда вон вопиющий факт, – размышлял он, – нельзя давать повода хулиганке, пьянкам и дебошу».
Провинившийся стоял перед ребятами как преступник, помятый и изнеможенный. Лицо его было бледно, на щеке, под правым глазом, красовался большой синяк, мятая выходная одежда грязна, и на рубашке по всей груди расплывались запеченные пятна крови. Он выглядел жалким и страшным.
- Что будем делать, – спросил, обращаясь к ребятам, командир отряда, – с этим пьяным головорезом?
- Надо его отчислить из отряда! – сказал юркий Коля Алов. – Надо так нажраться, чтобы с ножом на командира!…
- Хорошо Иван вовремя  увернулся, а то бы он его порезал как следует.
- … И то руку повредил, – вмешался Сергей, – это же пьяное преступление, уголовщина…
- Да, друг… – сказал  Щенин.
- Какой он тебе друг, – прервал его Кутузов, – он нам вообще никто, он – наш враг, и нет ему места в наших рядах. Ты, Вова, ничего не осознал из того, что тебе выговаривали накануне, оставь тебя в отряде – будут хлеще выходки!
Виноградов молчал, поникнув головой ниц, лишь изредка вздыхал да покашливал.
- … Я …, я-я…, мм-нн-е трр-у-дно го-ворить… – еле слышно пролепетал он, заикаясь. – Я-я осознаю вину и кк-лянусь матерью…
- Только не приплетай мать-то, не клянись матерью, идиот, – вставил Кутузов.
- Нн-у, больше, даю слово, как пить дать, нн-ичего не будет. А перед тобой, Иван, встану на колени. – И он опустился на колени, – прости меня, прости, про-о-о-сти. – И он заплакал.
- Ну что разнюнился, как соплистон паршивый! – подал голос Джон, – вставай, посмотри в наши лица, покажи свою образину, а то мы ее не видели со вчерашнего грозного вечера.
- Встань! – резко потребовал Ваня. – Будь парнем, а не тряпкой.
- Да что с ним разговаривать, с гнидой!
- Трус и есть трус…
- Пьяному – море по колено, а трезвому и лужа становится морем…
Выкрикивали голоса из толпы в то время, как провинившийся медленно поднимался с колен. Он встал, и все увидели, каким обезображенным и жалким был его облик. Ребята шумели, переговариваясь между собой. Ваня поднял руку, успокаивая активную публику.
- Что вы хотите, ребята?!
- Гнать его надо…
- Нечего с ним цацкаться…
- Он нам не по пути…
- Успокойтесь! – снова потребовал командир. – Я скажу последнее слово… – и он сделал паузу. – Вот что, ребята, я думаю. Надо дать Виноградову исправительный срок; и если в течение недели он не покажет себя с положительной стороны, тогда будем судить на всю катушку…
- Правильно, правильно… – послышались голоса.
- Я его прощаю за причиненный мне моральный и физический ущерб.
- Простите и вы меня, ребята,… – басистым голосом жалобно произнес вчерашний дебошир.
- Принимаем?! – громко, как перед бойцами, вопрсил потерпевший командир.
- Принимаем!... – ответили бойцы.
- Тогда через десять минут, как штык, идем строем на работу.

X
Студенческий строительный отряд Ивана Бакова завершил работу на строительстве автоматической телефонной станции в городе Звенигороде, и командир одним из первых отчитался перед райкомом комсомола о проделанной работе за трудовой летний семестр.
Ваня зашел в комнату комитета комсомола, где сидели несколько человек из бюро, обсуждавших какой-то спорный вопрос, не относящийся к учебному процессу.
- Привет умникам и умницам! – с порога объявил он.
- Здорово, Иван!... Как дела на трудовом фронте? – посыпались интригующие вопросы.
- Хорошо, ребята, все достаточно неплохо! Скоро преддипломная производственная практика… И – защита полученных знаний в учебном заведении, а дальше – самостоятельная жизнь.
По всему было видно, что зам.секретаря комитета комсомола в хорошем настроении, а тот, как хозяин положения, вальяжно плюхнулся в кожаный диван дореволюционной масти.
- О чем жаркий спор? – спросил Ваня.
- Да так, ни о чем…, кто первый полетит в космос, американцы или мы?
- Я не провидец, но скажу откровенно: наша страна впереди научного прогресса, первый спутник наш, и первый человек в космосе будет гражданином Советского Союза! – успокоил спорящих Иван.
В комнату вбежала возбужденная Лена и, не обращая внимания на присутствующих, подошла к Ване:
- Привет, Иван…
- Здравствуй, секретарь! – бойко ответствовал тот.
- Ты знаешь, нам надо срочно поговорить наедине.
- Что случилось?
- Узнаешь… Ребята, освободите, пожалуйста, комнату! – обратилась она к присутствующим, – нам нужно с Иваном обсудить серьезный вопрос.
- Присаживайся к столу, – сказала она, занимая место напротив, – я только что от секретаря партийной организации, и вот, что он мне высказал: весной этого года один из комсомольцев нашего техникума был шафером при венчании супружеской пары, его фамилия Боков, а звать Иваном; падает версия на тебя. Я сказала, что такого быть не может, это какая-то ошибка, к тому же у нас с фамилией Боков комсомольца нет, есть Баков Иван, зам. секретаря, и он не Боков, а Баков… Здесь явно что-то не то. Наверное, – говорю, – тот, кто давал сведения, перепутал букву «а» на букву «о»…
- Лена, ты же знаешь всю подноготную этого моего скверного дела, и что теперь?
- Да, знаю…, теперь надо идти до конца… Это – не Баков, а Боков, и он не учится в техникуме. В этом твое спасение, Иван.
- Что ж, и это верно! Надо создать комиссию из трех человек, включив одного члена партийной организации, и проверить запись в церковной книге.
- Правильно… Так и сделаем, завтра же пойду к  Петру Ивановичу и скажу, что, мол, история с Баковым – ошибка, факт следует проверить и предложу…
- Двух комсомольцев, – перебил ее Ваня, – чтобы вся эта история была втайне, рекомендую Толю Щенина и Колю Алова, независимых ребят с разных отделений, а члена партии можно Савельева Евгения, он же и зам.председателя профкома.
- Ты гений, Иван, решено, так и сделаем…
- Так и сделаем… – повторил он и подумал: «Надо встретиться с Аллой, чтобы та была в курсе событий, а то по девичьей наивности ляпнет что-нибудь такое…ну, например, скажет, как все было на самом деле». – И вслух громко сказал:
- Сегодня же пойду!
- Куда ты пойдешь? – спросила Лена, – я что-то не поняла… Ты сначала задумался на секунду, а потом сказал: сегодня же пойду… Куда?
- Нужно предупредить Аллу с механического отделения, с которой вместе шаферили.
- Аллу Миронову с четвертого курса? Она уже защитила диплом и уехала по распределению… Глухое дело.
- Тогда фортуна на нашей стороне.
- Подожди праздновать победу, не то, чего доброго, попадет поганая палка в колесо и будет тащиться по грязи так, что потом не отмыться ни тебе, ни, тем более, мне как соучастнику и укрывателю безнравственного проступка.
.   .   .
В дверь дома батюшки отца Николая постучались трое: два юноши невысокого роста и один постарше, дородный молодой мужчина. Послышался женский голос:
- Кто там?
- Матушка, не бойтесь, – отозвался Савельев, – мы хотели бы видеть отца Николая, нам очень нужен его совет, – незаметно для самого себя приврал Евгений.
- А кто вы будете? – увидев в «глазок» трех человек, с опаской произнесла послушница, – батюшка предан молитве и должен знать, кто пожаловал…
- Мы с добрыми намерениями, матушка, простые миряне, – представляясь верующим, снова подал дрожащий голос старший из тройки.
- Я передам вашу просьбу, ждите…
Матушка открыла входную дверь, отец Николай в облачении стоял чуть поодаль.
- Мир вам, добрые люди! – поприветствовал он пришедших, осенив троекратным крестом.
- Добрый день, отец Николай! – почти хором ответили «добрые люди».
- Проходите в дом, с чем пожаловали? – и он предложил им присесть на широкую лавку в прихожей комнате.
- Мы, батюшка, пришли по очень важному для нас вопросу, – начал с преамбулы партийный Савельев, – весной этого года было венчание в вашей церкви молодой супружеской пары, а шаферами стояли юноша и девушка. Так вот фамилия юноши, якобы комсомольца и студента нашего техникума, попала под подозрение органов, однако, нам непонятно, не произошла ли в том какая-то ошибка, ну, скажем, описка или что-то в том же духе. И мы просили бы вас показать нам запись в церковной книге.
- Что ж, ежели это поможет вашему делу, прошу потерпеть… – елейно-тихо произнес отец Николай, – матушка! Сходи в храм, принеси книгу!…
- Хорошо, батюшка, я быстро…
Пока матушка ходила за церковной книгой, священник спросил старшего, – когда, в какой день было венчание и откуда супружеская пара. Савельев сказал, что точно не знает, в какой день было венчание, то ли в конце мая, то ли в начале июня, а фамилия юноши Боков. Бокова же в техникуме не существует, а есть Баков.
- Одна буква решает судьбу человека! – твердо заявил Евгений, – и в этом нам нужно убедиться.
Пришла матушка с весьма толстой книгой в синем сафьяновом переплете. Отец Николай нежно принял книгу из ее рук и пригласил троицу к столу. Он раскрыл книгу: в мае – нет; перевернул две страницы – в первых числах июня (пятого июня) твердой рукой черными чернилами перьевой ручкой запись: «Миронова Алла – студентка техникума, Боков Иван – учащийся». Всё.
Савельев внимательно рассматривал запись фамилии юноши и, убедившись в написании буквы «о», а не «а», пригласил и Щенина с Аловым убедиться  в содеянном. Ребята подтвердили убежденность партийного Савельева в искренней правде, зафиксированной в церковной книге фамилии: «Боков Иван – учащийся».
Поблагодарив отца Николая с матушкой, посетители откланялись. По дороге к автобусу Савельев рассуждал с ребятами вслух:
- Что же это, чудо какое-то? Тут и там – Иван, а фамилии разные: в книге записан Боков, а наш Иван Баков.  На волоске совпадения, только смысловой факт совершенно разный.
- Наш Иван не может опуститься до такого поступка, – вступил в разговор Коля Алов, – он заместитель секретаря комитета комсомола, нет – это что-то не то, самая настоящая ошибка…
- Постой, постой, – перебил его Щенин, – я знаю, я уверен…в соседнем доме от нас живут Боковы, а парень из их семьи учится в ФЗУ. Точно – это он, только надо уточнить имя.
- Так уточни, сделай доброе дело…
Решили доложить о состоянии проверки секретарю парторганизации после уточнения имени и фамилии соседского паренька Толи Щенина.
Петр Иванович, опытный преподаватель, химик-технолог и секретарь партийной организации техникума, внимательно выслушал доклад Савельева, который в дополнение к факту записи в церковной книге привел и показания Щенина об учащемся ФЗУ Иване Бокове.
 - Значит, ошибка! – твердо заявил секретарь. – Будем так и сообщать в райком комсомола. Я и думать не хотел, чтобы Иван Баков, зам. секретаря комсомола, совершил идиотскую глупость над собой, быть не может и не должно…
- А этот Боков, – вступил в паузу секретаря Щенин, – не комсомолец, да и Аллка не комсомолка.
- Я попрошу вас, ребята, не разглашать ни факт венчания, ни проверку, – завершил разговор Петр Иванович, – мало ли что…, у нас из мухи слона могут сделать, а Ваню, я как секретарь и как преподаватель, ценю, потому что он способный студент и общественник, и нечего из него делать идиота. О нашем сегодняшнем разговоре я лично поведаю Лене и ему, надо их успокоить.
Щенин разыскал Ивана в аудитории преддипломного проектирования. С появлением Толика в голове Вани мелькнула сначала нездоровая мысль, и он понял, что надо выйти в коридор, дружок принес какое-то известие.
- Командир! – сходу выпалил Толя, как только закрылась за Ваней дверь аудитории, – хочешь верь, хочешь не верь!...
- Что ты кричишь, говори членораздельно, что и как?!
- Доказательство налицо, в книге священника записано: Иван Боков, учащийся. И Савельев, и Алов, и я внимательно рассматривали запись, написано четко через букву «о», а я сказал, что у нас в соседнем доме Боковы живут, и сын их учится в ФЗУ и тоже Иваном зовут. Петр Иванович даже улыбнулся и сказал, что он так и думал, что произошла ошибка, и решил сам встретиться с тобой и с Леной и сказать обо всем. Вот такие дела.
- Спасибо тебе, Толя, всем вам спасибо. Вот так случай! Вот это да, а говорят, чудес не бывает… Это – неземное чудо! Одна единственная буква спасла судьбу неизвестного поэта! – И Ваня крепко распростертыми руками обнял Щенина за плечи: 
- Так-то, дружище! Будем жить!
.  .  .
Петр Иванович, улыбаясь, зашел в комсомольскую комнату и, не присаживаясь, обратился к Лене и Ване:
- Я пришел к вам, вожаки, чтобы сказать преприятную для нас всех весть: комиссия, которую мы направили в приходскую церковь, где происходило пресловутое венчание, обнаружила совершенно другую картину, – то был паренек по фамилии Боков, а не Баков, и тот паренек по показаниям Анатолия Щенина живет по соседству с ним и учится в ФЗУ. Я не сомневался в том, что произошла ошибка. Бывает же такое, – он улыбнулся, – одна буква решает судьбу человека; а вы не беспокойтесь, все встало на свои места.
Когда партийный секретарь вышел из комнаты, Лена закрыла дверь на защелку, присела к Ване и обняла его за плечи.
- Дорогой мой Иван, не буква решила судьбу человека, а настоящая крепкая дружба. Если бы я не относилась так трепетно к тебе, – шептала она ему на ухо, – может быть, не произошло бы того, что произошло. – Она поцеловала его в щеку, – так добрая ложь стала правдой.
Он повернулся и поцеловал ее нежно в губы.
- Что не сделаешь ради хорошего человека, да если еще он тебе не безразличен, так (?)…
- Да, Иван, ты честный человек, от души признался в содеянном, и я поняла тогда, что ты попал в омут, но топить тебя нельзя, потому что и сама бы утонула.
- Наверное, божий суд есть… – тихо произнес Ваня, – пусть он рассудит нас в наших сомнениях. Моя матушка всегда в трудные, почти безвыходные, минуты говорила: «Так Богу угодно».
- Пожалуй, в этом что-то есть. Ведь, когда человеком овладевает страх, хотя бы взять меня, самопроизвольно в голове как бы печатаются слова: Господи, пронеси (!) или – не дай Бог…(!).
- Ну, вот мы и подошли к боженьке, – улыбчиво признался юноша. – Что ни говори, что ни делай, а от судьбы не уйдешь.
- А что такое судьба?
- Судьба – это женщина, которая все знает о человеке, но никогда ему не показывается.
- Мудрено и непонятно! Ну, да Бог с ней, с судьбой-то, давай откроем дверь.


XI
Старинный городок М., откуда родом один из трех богатырей Великого Князя Владимира, защитников земли Русской, расположен среди соснового бора на высоком правом берегу реки Оки, главного притока матушки Волги.
Там в небольшом пригородном поселке на заводе по производству взрывчатых и пиротехнических веществ прошла практика студентов химико-технологического отделения.
Два с половиной года пролетели незаметно, и вот он, Иван Баков, выпускник техникума, химик-технолог, специалист по инициирующим и бризантным веществам, знаком с производством и применением пиротехнических составов, огневых снаряжений и фейерверков. Ему девятнадцать с половиной лет, и многие его бывшие товарищи уже служат в армии.
Не более недели после защиты дипломного проекта отдохнули от учебы, погуляли, повеселились ребята спецгруппы, и в один момент всех, двадцать семь парней, призвали в военкомат. Два дня на сборы, и прощай студенческая жизнь. Армия.

.   .   .
В армии внешняя свобода человека ограничена принудительным положением  и режимом, установленным воинским Уставом. Гражданская свобода по типу «что хочу, то и ворочу!» здесь не приемлема. Тут другой принцип: «Что хочу – не получу!».  На гражданке практически  все степени личной свободы доступны, здесь – только с разрешения командира; там ходишь в обнимку с другом (подругой), здесь – строем и с песней. Каждый твой шаг, каждое твое действо под контролем. Ты не подвластен себе, ты биологическая машина в руках управленца, а, если смотреть дальше, – в руках общества (народа), которому ты дал клятву на верность и защиту от посягательств внешних и внутренних, дал обет совести и чести.
В армии – строгая дисциплина, поэтому и начальная служба так нелегка и в основе своей горька, так как нельзя ее, эту службу, подслащать расслабленностью. Не напрасно говорят: «Армейская служба не сахарная!»
Принимать «горькие пилюли» молодым бойцам предложили сначала на плацу – тянуть прямую ногу в строевом шаге, в поле – отрабатывать тактику боя, затем в карауле – охранять армейское имущество и, наконец, самое почетное, – стоять  по стойке «смирно» у знамени воинской части.
Первый месяц показался настоящим годом. Солнечным апрельским днем, возвращаясь с полевых учений, вдруг услышали по казарменному радио радостную весть, несравнимую ни с каким другим сообщением, голос Юрия Левитана торжественно произнес: «Человек в космосе!». Этим человеком стал землянин, гражданин Советского Союза, Юрий Алексеевич Гагарин.
В раскатных возгласах «Ура!» потонула казарма, лица ребят озарила не спадающая улыбка, все ликовали, гордились нашими достижениями в науке и технике, нашим земляком, покорившим космос. Это был незабываемый день, который заслонил все трудности армейского быта.  12 апреля 1961 года страна ликовала «от  Москвы до самых до окраин…»
В эти минуты Ваня вспомнил недалекий по времени спор между студентами о том, кто первым полетит в космос, и когда это произойдет, на что он ответил, что первым будет наш человек, гражданин Страны Советов, и вот она, радостная весть: в космосе наш человек, двадцатисемилетний майор, летчик… Какая радость! С чем ее можно сравнить? Пожалуй, ни с чем. Такое бывает во всю человеческую историю один раз, и этот рывок в небо, к звездам, неповторим. Будут другие покорители космических высот, но подвиг Юрия Гагарина останется в веках, как самое великое достижение человечества об освоении околосолнечного пространства. И оно, это освоение, началось!
- Ура! Ур-а-а! Ур-а-а! – кричали по радио с Красной площади, кричали солдаты-сослуживцы, кричал, радуясь до слез, и Ваня.

.   .   .
К лету стало известно, что взвод специалистов-техников будет участвовать в батальных съемках фильма «Война и мир» по роману Л.Н. Толстого, предпринятого  советским кинорежиссером Сергеем Бондарчуком. Говорили также, что советский фильм приурочен к 150-летию Отечественной войны 1812 года, и, что четырехсерийная широкоэкранная картина-эпопея должна превзойти по масштабам и достоверности событий двухсерийный американский кинобоевик.
Бондарчук договорился с Министерством обороны  о выделении на съемки батальных сражений не менее десяти тысяч солдат и батальон конницы. Всю эту массу военные по просьбе режиссера бросили на съемки Бородинского сражения, место для которого Сергей Федорович выбрал под Дорогобужем на Смоленщине. Целую дивизию молодых солдат весеннего призыва разместили в палаточном городке в лесном массиве в прибрежье Дона.
Здесь, на широком чистом поле, за Доном, ставили необходимые атрибуты для съемок отдельных эпизодов и панорамы великого сражения XIX века. Солдаты копали траншеи, таскали тяжести и бревна, воздвигали старинные артиллерийские орудия на редуты и флеши. Специальная бригада плотников сооружала бутафорскую деревню с домиками о трех углах; возвели «фанерную» церквушку с колокольней и колоколом.
Всей огромной площадкой руководил съемочный штаб, который размещался на высоком деревянном постаменте, где постоянно находился человек, блистая своей узнаваемой фигурой с проседью густых волос на голове и завораживающим голосом. Это был главный режиссер. Он, казалось, видел все и отдавал ценные указания по мегафону своим помощникам, которые наводили необходимый антураж для очередной съемки.
Каждое утро, чуть свет, под командованием младших командиров роты и батальоны, построенные в пешие колонны, шли из палаточного городка к месту съемок, оставляя за собой километровый шлейф живой среды и клубы едкой пыли. Затем с песнями поздно вечером возвращались усталые, валясь с ног, к своим палаткам и, отужинав из походной кухни, ложились спать. И так изо дня в день, все жаркое лето и, с холодными ночами, – осень.
Режиссер отрабатывал натуральный облик сражения. Недвижимые и движимые предметы и объекты должны были соответствовать избранному времени. Редуты, флеши, пушки, ружья, сабли – спустя и сто пятьдесят лет должны выглядеть как в двенадцатом году, в году кровавой бойни.
Солдат, наконец, переодели в соответствующую форму, а некоторых ребят-техников взяли мосфильмовские специалисты помогать им в организации взрывов, огней и дымов на поле представляемого сражения.
Ивану досталась ответственная роль. Он с отделением солдат обслуживал командный пункт и был рядом с главным режиссером, готовый выполнять любое его поручение, требование, просьбу.
В отдельные минуты он наблюдал, как Сергей Федорович командует огромным полем сражения. Это был настоящий генерал своего кинематографического дела.
Режиссер говорил, что надо стрелять пушкам, и они стреляли; надо убить скачущую на полном ходу лошадь, и ее убивали; надо поднять дым над колоннами войск, поднимали дым; надо идти в бой коннице, конница выступала в бой.
Разыгрывалась невероятная по охвату войск, взрывов, огней и пиротехники баталия на площади в несколько десятков гектаров.
Иван видел, как электрическим током убивали лошадь и затем вспарывали ей живот, из которого вываливались внутренности, оскверняли и кроваво уродовали тело, как будто таким его обезобразил разорвавшийся снаряд. Он иногда закрывал глаза, чтобы не видеть крови, грязные от пота, пыли и дыма лица солдат и артистов.
В минуты передышек к режиссеру подходили «Андрей Болконский», «Кутузов», «Капитан Тушин», «Наполеон», не занятая в сценах Ирина Скобцева и многие из тех, кто делали великий иллюзион.
На глазах Ивана проходили многие дубли знаменитых актеров, но особенно его поразила игра Стржельчика в сцене завтрака Наполеона в начале сражения, когда перед сидящим сиром упала к ногам свистящая и крутящаяся, как юла, бомба. С каким хладнокровием он отбросил носом своего сапога грозное исчадье смерти! Это был Стржельчик-Наполеон, вождь огромной победоносной армии, пришедший занять трон Московского Кремля, чтобы обуздать дух и силу русского народа, чтобы сломить мощь Российского государства и подчинить его воле покоренной им Европы.
Не покорилась Русь, она отчаянно сражалась на поле Бородинском, как и четыре с лишним столетия на Куликовом поле под руководством Великого Князя Московского Дмитрия Иоанновича.
Грохотало, свистело, скрежетало, орало и стонало искусственно созданное сражение – величественная кинематографическая игра, и уже не в состоянии охватить и запечатлеть ее натуральный образ операторами на земле и в поле. На помощь приходит авиация, снимают с вертолета на высоте птичьего полета великолепную панораму величайшей из битв человечества. И когда на экране в кинотеатре «Россия» впервые показали снятое под Дорогобужем Бородинское сражение, Иван не мог выдержать трепетного волнения, вышел из зала в фойе, чтобы успокоиться и перевести дыхание. Он не заметил, как рядом я ним села в театральное кресло, стоящее у стены, девушка.
- Вам худо? – тихо спросила она.
- Нет, нет…, я-я…я вспомнил эпизоды съемок этого фильма…
- Вы участвовали в съемках?
- Дд-а, – заикаясь, ответил он и взглянул на девушку, – не как артист, я помогал главному режиссеру и его команде в качестве полевого курьера.
- Вы были рядом с Бондарчуком? – удивилась девушка.
- Я видел многие кровавые сцены, они на меня там не произвели сильного волнения, как здесь; это же потрясающе нестерпимая картина…, только один эпизод, всего лишь один, вывел меня из себя, я почувствовал сильное сердцебиение, мне не хватало воздуха, короче – это сильно!
- Я поняла, что вам плохо, и вышла за вами, – призналась девушка, – мы сидели рядом, с краю третьего ряда.
- Вот оно что! – удивился Иван.
- Может, пойдем, досмотрим замечательную баталию, – предложила она.
- Что ж, раз такая опека, – улыбнулся девушке юноша, – тогда пойдем. – А как вас звать?
- Тамара.
- А меня – Иван.
Из кинотеатра они вышли вместе и пошли в сторону метро «Проспект Маркса».
- Расскажите, Иван, о съемках, – попросила Тамара, – мне было бы очень интересно…
- Надо иметь много времени, – ответил он, – а у меня остается двадцать минут, я опоздаю на лекцию в университет.
- Вы учитесь в университете? На каком факультете?
- На первом курсе философского факультета.
- О-о! – протянула Тамара, – это что-то!.. Не то, что педагогический.
- А вы учитесь в педагогическом.
-Да, учусь на воспитателя-дошкольника в педагогическом училище.
- Учиться всему интересно, но я, Тамара, очень тороплюсь и, если вы не возражаете, мы могли бы встретиться в субботу в два часа дня у метро «Проспект Маркса», – предложил Иван, – мне некогда, пока!..
- До свидания, Иван, до встречи в субботу.
Они подружились и стали встречаться. Тамара понравилась Ивану, она напомнила ему Татьяну, училку начальных классов, с которой в школьные годы у него был бурный роман, закончившийся неожиданной размолвкой и отъездом любимой девушки с молодым офицером куда-то таинственно и незаметно из-за нежелания испортить ему дальнейший жизненый путь. Она не походила ни на Надю, ни на Аллу, с кем он мог еще ее сравнивать, и тем более – на Ирину, к которой питал чисто дружеские чувства. Ирина, в его понимании, имела настоящий поэтический талант, не сравнимый с его плебейским стихоплетством, и могла бы стать хорошей поэтессой, и потому он, ревностно относясь к ее дарованию, сумел набраться сил, чтобы ее отпустить.
В меру хрупкая, среднего роста, изящная, модно одетая Тамара следила за своим внешним видом, и это обстоятельство импонировало Ивану. Немного наивная и чуть грубая в общении, речевой состав ее не отличался изысканностью и достаточным знанием русского языка, но на этот недостаток он почти не обращал внимания, зная, что она может взять все хорошее в этом смысле от него, а ему легче будет управлять девичьими чувствами и наклонностями.
Мало-помалу их отношения принимали характерные черты близости. Тамара стала посещать его студенческую среду, она была частым гостем в общежитии на Ленинских Горах, на студенческих вечеринках и культурных мероприятиях. Они вместе ходили в кино, в походы на лыжах, наконец, не стеснялись «отдохнуть» обнаженными под одним одеяльцем на узкой одноместной постельке.
Так продолжалось два года. Тамара успешно закончила педагогическое училище, Иван – третий курс университета.
Всему свое время, и, как по известной пословице «от добра добра не жди», гром грянул средь белого дня, неожиданно и громко.
- У нас будет ребенок! – в сердцах сухо объявила Тамара.
- Что?!
- Я беременна!.. А это тебе не надо! – резко бросила она и начала ругать и себя, и его, и маму, и, кажется, всех, кто попадал под горячее словцо.
- Да ты не кипятись, – успокаивал он ее – рано или поздно это должно было случиться.
- Только не сегодня! Что же нам делать, что же нам делать? – причитала она, – как быть?
- Надо подумать.
- Может, нам расписаться? – предложила она.
- Можно, а где жить будем? Ты в деревне у матушки, я – в университете в общежитии. Так что ли? На какие гроши воспитывать чадо, все нужно взвесить. Нет, голубушка, поеду-ка я к себе в Константиново, говорят, там какое-то предприятие с химическим уклоном открылось, нужны специалисты химики-технологи.
Иван, не раздумывая, выехал в родную деревню. Отец с матерью встретили сына с радостью, обрадовались сестренка и братишка (старшие сестры повыходили замуж); только подумать – студент самого главного учебного заведения в стране, Московского университета, такое им и не снилось.
За чаем отец расспрашивал о том, что «таит» эта философская наука и кем по окончании станет его сынок, а мать приходила в изумление от ответа, что Ваня станет большим учителем.
За столом Иван не мог говорить о сокровенном, о том, в каком положении он пребывает, и, когда, отец с сыном вышли на улицу, не преминул сказать:
- Слушай, отец, у меня к тебе серьезный разговор, надеюсь на твой совет.
- Что у тебя случилось?
- Мне уже двадцать три года, у меня есть девушка, и она хочет вступить со мной в брачный союз.
- Что за спешка такая, и почему она хочет, а не ты?
- Видишь ли, – начал издалека сын, – она беременна и должна рожать, а я закончил только три курса и еще два года учебы…
- Ты что же, хочешь бросать учебу из-за какой-то девки?
- она мне очень нравится, и я не хочу ее бросать. Тамара закончила педагогическое училище и может работать по специальности, а я хотел узнать, принимают ли на работу в атомный ящик на новое предприятие, которое тут от вас недалеко.
- Хочешь поступить туда на работу?
- Думаю перейти на заочное отделение в университете, чтобы завершить учебу, и устроиться работать химиком-технологом.
- Ты грамотный, поезжай и узнай сам, что, как и почему…
Таков был совет отца, если считать его советом.
На следующий день Иван посетил секретное предприятие, расположенное в лесном массиве, куда он в далеком отрочестве с деревенскими ребятишками ходил за грибами и орехами. Его принял заместитель директора по общим вопросам, который изложил условия возможной будущей работы.
Довольный обнадеживающим ответом руководства предприятия, Иван незамедлительно поехал к Тамаре.
- Ты, я смотрю, удачно съездил в родные края, – заметив на лице Ивана улыбку, поинтересовалась девушка. – Что же привез хорошего?
- Все хорошо! – выпалил он. – Во-первых, – на предприятии, где я был, меня встретил зам. директора и сказал, специалисты химического профиля требуются, но, поскольку у меня специальность иная, меня на первое время могли бы принять химиком-аналитиком в лабораторию. Во-вторых, – там имеется поселок, где можно получить сразу жилье, в-третьих, – если ты женат, и жена педагог дошкольного воспитания, работа ей обеспечена в детском комбинате. Вот такой расклад, хочешь – верь, хочешь – нет.
- Здорово! А как же с учебой?
- Перехожу на заочное отделение, это возможно; благо у нас будет свое независимое ни от кого жилье. И это главное!
- Скажи, Иван, что там за предприятие такое, если сразу обеспечивают жильем?
- Предприятие по захоронению и переработке радиоактивных отходов.
- Оно, наверное, вредно…
- Невредное производство взрывчатых веществ. Все зависит от техники безопасности, а она там, мне думается, на высоком уровне.
- Может, потому специалисты и не идут туда работать, зная, что очень вредно для здоровья, – засомневалась Тамара.
- Радиоактивные отходы имеют невысокие энергии, это слабо энергетические конгломераты, и от них в настоящее время существует эффективная защита. По опыту работы предприятия, а оно работает вот уже три года, заместитель директора мне сказал, что годовая норма получаемой радиации тамошними работниками ниже, чем получают пациенты при медицинском рентгеновском обследовании.
- Ты, Иван, молодец! Едем в твой атомный ящик!
Они приехали на новое место через два месяца. Ивану нужно было похлопотать о переводе на заочное отделение, а Тамара устраивала вопрос о замужестве с родителями и сельскими властями.
Ректор принял заявление Ивана с некоторым недоброжеланием, говорил о том, что он потеряет качество получаемых знаний и что он, как комсорг факультета, должен пребывать в университете до перевыборного собрания. И только заявление о вступлении в брачный союз, которое показал студент, положительно подействовало на хмурое настроение главного руководителя учебного заведения.
Молодых людей расписали в сельском Совете в присутствии двух родственников со стороны невесты и старшей сестры Ивана, приехавшей специально для совершения регистрации.

.   .   .
Ивана приняли мастером цеха по очистке радиоактивных вод, а Тамара стала работать в детском комбинате. Молодожены радовались, что они имеют свое жилье – отдельную однокомнатную квартиру со всеми удобствами: с газом, горячей водой, ванной и туалетом.
Начальником цеха, куда поступил Баков, – тридцатилетний человек деревенского происхождения со Смоленщины, окончивший химико-технологический институт имени Д.И. Менделеева, тот институт, в котором Иван не добрал при поступлении одного балла.
Юрий Васильевич Колосков по-доброму встретил нового мастера и провел с ним подробный инструктаж, рассказав о технологии очистки радиоактивной воды специальными смолами. Процесс показался Ивану не столь сложным, но в трубопроводах, которых в цехе насчитывалось немало, разобрался не сразу, пришлось основательно повозиться со схемой.
Место мастера по положению находилось в одной комнате с начальником цеха, и это было важно хотя бы в смысле взаимозаменяемости при отсутствии одного из руководителей технологического процесса.
Колосков увидел в Бакове достойного человека и вскоре стал обращаться к нему на «ты», сказав при этом, чтобы и тот обращался на «ты». И только на высоких собраниях у главного инженера или директора предприятия вежливая форма не отменялась.
Предприятие, называемое в народе могильником, атомным ящиком, наводило на окружающих определенный страх, а людей, которые там работали, старались держаться подальше, так как думали, что от них исходит радиация. Нужно было время, чтобы завоевать авторитет среди известных в районе заводов, и оно постепенно стало набирать силу, а специалисты с предприятий, имеющих хорошие показатели, потянулись в «район»: качество работы и социальные условия лучше, зарплата выше, доступнее обеспеченность жильем.
Ивану работа нравилась, и, главное, нравился небольшой, но сплоченный общими целями коллектив. Жилой поселок из восьми шестнадцатиквартирных домов находился в десяти километрах от предприятия; на работу и с работы отвозили в автобусах; работникам так называемой «вредной» зоны полагалось специальное питание – талонный обед, в который входили постоянно такие фрукты, как виноград, земляника, яблоки, груши, бананы; красная и белая рыба чередовалась через день, черная и красная икра – один раз в неделю. Всерьез говорили, что спецпитание не хуже санаторного, а в некотором роде – лучше.
С первой получки начальник цеха поздравил Ивана и тихо намекнул, что надо бы, как положено изначально, «прописаться» в коллективе, в противном случае будут преследовать неудачи в работе.
«Прописаться» означало отметить прием нового работника в коллектив цеха небольшой вечеринкой с выпивкой. Для начала выпивку с закуской должен поставить на стол прописываемый, а продолжение виночерпия могло исходить от желания присутствующих. Обычно «прописка» ограничивалась тем количеством спиртного, которое ставил на стол виновник торжества. Этим определялся его человеческий и общественный характер, мудрость и широта помыслов, определялся средний, хороший или отличный человек, и тогда его в определенной степени поддерживали товарищи по работе.
Собрались после работы в поселковой итееровской гостинице, где жил одинокий молодой инженер. Иван принес увесистый портфель, из которого на круглый стол, стоявший посредине большой комнаты, выставил пять бутылок водки, батон сыровареной колбасы, две банки шпрот, сыр, зелень…
- Хлеб, я полагаю, у Георгия имеется? – спросил Юрий Васильевич.
- Где-то был, – ответил, улыбаясь в черную бородку, хозяин и принес из кухоньки полбуханки, как камень, черного хлеба.
- Это не хлеб, а булыжник, – посмеялся Николай Антонович Мухин, начальник соседнего участка, – им можно человека убить. Беги, Георгий, за хлебом, и чтобы одна нога здесь, а другая там! Быстро!
Незавидный скороспелый мужской стол был готов в течение каких-то десяти-пятнадцати минут. Разлили по стаканам водку; Колосков взял слово:
- Друзья, мы сегодня собрались по случаю прихода в наш дружный коллектив нового человека, который будет с нами жить и работать на равных. Он техник-технолог, Иван надежный парень, и давайте выпьем за него, чтобы он был полноценным членом нашего итееровского содружества. Ура!
Прогремело троекратное «Ура» полдюжинного мужского хора.
- Теперь ты полноправный гражданин нашего поселкового государства, – сказал Саша Зворыкин, молодой подающий надежды инженер.
- Я – человек местный, – пытался кое-что сказать о себе Иван, – а среди работников не так уж много наших, Константиновских; наверное, остерегаются, боятся вредности, что ли (?).
- Работал здесь один толковый парень, отчисленный из менделеевского института за пропаганду среди студентов иностранного образа жизни или что-то в этом смысле, – перебил его Зворыкин, – он в прошлом году по пьяни утонул в плотине…
- Володя Левичев (?). я с ним учился в школе, жаль, умный парень.
- Умный-то умный, да только не везет у нас умным-то, – сказал Георгий, – их то прибивают, то напивают, чтобы потихоньку избавляться от инакомыслия.
- Ты не прав, Жора, – возразил ему Витя Куликов, – кто его напаивал, он сам жрал водку, не закусывая…
- Причем тут «жрал водку», а где же вы были, когда он еле-еле на ногах стоял и полез в воду! – возмутился Мухин.
- Судьба, от нее не уйдешь, – снова заговорил Георгий, – вот опять у нас за философию взялись; в двадцатых годах всех неугодных философов погрузили на пароход и вывезли за границу, чтобы решали там мировые проблемы, а нам хватает немцев, Маркса с Энгельсом, да наших, русского и грузина, Ленина со Сталиным. Ты ведь, Иван, я слышал, тоже с философского сбежал из МГУ, философией сыт не будешь, надо производить продукт…
- Георгий, ты не знаешь меры, – осадил его Юрий Васильевич, – философия – наука, на которой, как на фундаменте, стоят все остальные науки, выработанные человечеством, да и те, которые еще откроют люди в будущем.
- Я не о том, Юрий Васильевич, – поправился Георгий, – я о другом, философы нужны только до поры до времени; они найдут что-то оригинальное, и к ним, как мухи на мед, все лезут; потом наедятся какой-то парши и погибнут на том ложном меде.
- У тебя ум за разум зашел! – выкрикнул стоящий особняком Куликов. – Какую ты, Жора, ахинею несешь!
- Поймите, ребята, – продолжал Георгий, – взять хотя бы Маркса, он открыл суть товарного производства, а о рынке забыл; социалисты потянулись к нему, кричат:  революция в науке (!), социальная революция! Совершили революцию в одной Богом брошенной земле. И что? Частная собственность осталась, ибо рынок – регулятор товарного производства. Где живут лучше, – на Западе, в загнивающем капитализме, или в так называемых социалистических странах?! Не стоит себя обольщать, – там, за бугром, ибо существует простор для частной собственности, а у нас -  плановое хозяйство зажимает естественный процесс товарного производства и рыночного товарооборота.
- Так ты, что же, предлагаешь уйти от планового хозяйствования, – вмешался в рассуждения Иван, – наплевать на марксизм-ленинизм, на социалистический путь развития, к которому в конце концов придут все народы мира; нет, ты, друг, не прав.
- Бездоказательно! Я считаю, наоборот, все народы придут (и они уже идут) к свободным товарно-денежным отношениям, потому что частная собственность не изжила и не изживет себя никогда, ибо я хорошо делаю свое дело, ты – свое, я заинтересован в твоих результатах труда, ты – в моих и так дальше и тому подобное.
- Философы, марксисты! Кончайте базар! Давайте лучше выпьем! – предложил Мухин.
Они выпили, задымили сигареты, друзья попарно разбрелись «по углам», рассуждая о работе, о прочитанных книгах, о просмотренных фильмах и вообще о своих житейских неотложных делах и проблемах.
Иван с Георгием нашел общий язык. Тот оказался весьма начитан, неплохо разбирался в философских вопросах, правда, – по-своему, не зная ни одной теоретической школы, он в то же время частенько «пылил» выдержками из Святого Писания, из ветхого и Нового заветов; велеречивость языка позволяла ему держаться на уровне выше дилетантского.
Георгий, не имея академического высшего образования, в инженерно-технических вопросах, связанных с опытной установкой переработки радиоактивных отходов, которую он осваивал, разбирался не хуже, если не лучше, своего напарника, дипломированного инженера. Он не любил слушать лекции и набирался знаний из технической литературы, и в этом ему не было равных. Над технологом Мишей Матросовым он подшучивал, так как тот слабо еще разбирался в «железках». Говорил, что он  витает в облаках, надо спуститься на землю, что теория хороша, но и она без практики ничто, не имеет смысла, и что, наконец, он глуп как пробка, никакой активности, никакой инициативы.
Было у него прозвище – Борода, и он не обижался, когда его иной раз так называли. Георгий оказался Ивану ровесником, и они в тот вечер не только нашли себя в споре, но и, кажется, вполне подружились. Это заметили все, а Юрий Васильевич ревностно произнес:
- Вы, ребята, – не разлей вода, а уж если разольетесь – всем беда!
Компания разразилась смехом, а Колосков продолжил:
- Ну, да ладно, смех смехом, а выпить еще не грех! Выпьем, ребятушки, за нашу дружбу!

.   .   .
Подходила осень. Тамара все чаще напоминала Ивану о родах, ему же чувство, которое испытывала жена, было неведомо, и он уже, внутри себя, не хотел, чтобы она рожала. К тому же пришло из университета извещение о зачислении его на пятый курс заочного отделения.
- Это потому, что заочники отстают от дневников на целый год, – объяснил он Тамаре, которую Иваново известие, кажется, положительно не затронуло.
- Как…? Ты уже с осени будешь учиться, а я буду рожать?! – возбужденно напомнила  о своем положении Тамара, – твоя учеба помешает нам заниматься с ребенком.
- Помолчи, Тамара. Мы делим шкуру не убитого медведя… еще ребенка нет, а уже столько воплей… все устаканется,  все будет хорошо, ты не волнуйся, тебе это вредно.
- Может, ты возьмешь на будущий год академический отпуск?
- Нет, отпуск я не возьму, буду выписывать необходимые книги по межбиблиотечному фонду и вечерами долбить гранит науки и заодно покачивать колыбель.
- Ты не выдержишь такого напряжения.
- Ничего, дорогая, своя рубашка…, не тянет.
Тамара родила в начале октября. Еще не облетели листья с деревьев, а иные стояли зелеными, как неожиданно выпал обильный снег, покрывший и лужайки с дорожками, и кроны деревьев, и крыши домов…  Девочка появилась на свет крикливая, и молодая мамаша сильно волновалась, нервничала, отчего периодически пропадало молоко, и тогда ребенок кричал еще сильнее, так, что у роженицы опускались руки. Она призывала на помощь Ивана и сама, втихаря от него, обращалась к Божией Матери и Господу Богу.
На столе лежала огромная куча старых книг, к которым почти не прикасалась рука заочного студента. Прошли два месяца, приближалась зимняя сессия.
Месяц учебного отпуска прошел также в постоянном недосыпании из-за полуночных сидений с книгами и укачиванием кроватки с крикливым ребенком.
Последние курсы учебы казались для него вечностью; учеба на дневном отделении вспоминалась, как некий праздник души и тела, огромное желание быть студентом, жить простыми обязанностями и заботами: вставать поутру на лекции, посещать учебную библиотеку, прочитать редкую книгу, ходить в спортзал, приготовить вечерний чай и т.д. т.п. Он даже забыл, когда последний раз ходил в кино, жена же, прознав безотказный характер мужа, записалась в художественную самодеятельность и чуть ли не каждый вечер пропадала на репетициях.
Ивана приглашали тоже в самодеятельность, а одна женщина, которая помнила его на сцене Константиновского дома культуры в школьные годы с исполнением русских песен, настояла, чтобы он спел что-нибудь «из старого репертуара». Он пришел в поселковый клуб, договорился с баянистом об одной песне, которую он пел с легкостью, и дал такого «петуха», что повторить, как ни старался, не мог.
- Что с тобой случилось, Иван? – спрашивала бывшая его поклонница.
- Простудил глотку холодной водой в студенческом строительном отряде, – отвечал он, – заработал бронхит, лежал в больнице, врачи рекомендовали осторожно обращаться с голосом, с тех пор я почти не брал высокого вокала, видно, уже не петь мне соловьем залетным.
- А стихи-то читать можешь? – настаивала она, помня, как он читал Есенина.
- Можно попробовать. На один номер, пожалуй, сгожусь.
Со временем поселковая жизнь стала казаться Ивану однообразной. То ли она была таковой изначально, то ли он устал от книг, древних манускриптов, философских школ и направлений. И если бы не избрание его секретарем комсомольской организации, все оказалось бы хуже. Он обрел некий простор в действиях, свободу от одиночества, характерные черты молодежной жизни района. Его привлекали к районным мероприятиям; он проводил в комсомольскую жизнь предприятия опыт работы районной молодежной организации, придумывал интересные дела, в которых участвовали не только комсомольцы, но и многие жители поселка.
Комсомольская организация проявила инициативу организовать ребят, гоняющих на лужайке за домом мяч, в футбольную команду и привлечь их к постройке стадиона с местами для зрителей.
Многое удавалось Ивану в общественных делах, однако приближалась последняя весенняя сессия в университете и защита дипломного проекта. Он мечтал посвятить себя преподавательской работе и уже подыскивал в ближайших институтах должность ассистента, но Тамара не хотела, чтобы он разменивал престижную и хорошо оплачиваемую работу на нищенскую в каком-то институте.
- Тебе наплевать на мои мучения: работа, ребенок, учеба…, – в сердцах заявлял Иван во время очередной ссоры, – деньги тебе дороже моего будущего.
- Какое там будущее! – возражала жена, – профессором все равно не станешь, а если и станешь, то ближе к старости, когда пойдешь на пенсию.
Семейные ссоры не прекращались, они стали только более изощренными и накалистыми. Когда Ивану становилось не по себе, он выходил из себя:
- Зачем я учился? Ты что, не знала, с кем связывала свою жизнь?! Нет, по-твоему не будет! Ты должна понимать…, а если не понимаешь, то вот тебе Бог и вот порог! – он бил себя в грудь и истерично кричал, – не будет по-твоему! Я все равно уйду с этого поганого завода!
Ситуация с работой по специальности поправилась для Ивана, когда он неожиданно встретил в райкоме комсомола бывшего техникумовского дружка Володю Романцева.
- О-о, Ива-ан! Сколько лет, сколько зим! Ты что тут делаешь?
- А ты?
- Я работаю в горкоме партии. После окончания Лумумбовского университета работал в научно-исследовательском институте и выбирался секретарем парторганизации… И вот теперь здесь, курирую комсомол. А ты, я слышал, закончил философский в МГУ?
- Закончил… Последние курсы заочно и работал на «Радоне», там квартира, жена, дочка…
- А здесь каким ветром?
- Я секретарь комсомольской организации предприятия… Ищу работу по специальности, думал, может, помогут друзья-комсомольцы? Ан, нет!
- Ты в партии?
- Да, уже почти три года.
- Вот тебе и работа! – вдруг улыбчиво обронил Володя. – Слушай, у нас в отделе есть вакансия партийного информатора, письменное информирование обкома один раз в месяц, а чтобы не скучал между писаниной, будешь курировать комсомол, ты в этом собаку съел. Идешь в горком? Специальность у тебя самая что ни на есть партийная, марксистско-ленинская! – серьезно продолжил он.
- Володя, ты меня ошарашил. Надо подумать, посоветоваться с женой.
- Вакантное место у нас пусто не бывает. Пойдем к заведующему, пока он у себя, а то его трудно застать, постоянно в организациях. Пошли, пошли… – и он потянул Ивана за руку.
- Куда ты меня тянешь? – смутился тот.
- К Сергею Егоровичу, так зовут нашего заворга, он будет доволен…, обрадуется, какого я аса привел…
Сергей Егорович Дядин приветливо встретил своего подчиненного с незнакомцем, указав на стулья в приставном столике. Кандидатура, предложенная Володей, заинтересовала его, и он, не откладывая, как говорится, в дальний ящик, решил сразу же показать новичка секретарю горкома.
Секретарь спросил Ивана, кто он и откуда родом, где учился, когда принят в партию, известна ли ему общественная работа и о некоторых вещах личного свойства.
- Это хорошо, что вы знаете и работали достаточно много в комсомоле, тогда вы подчинялись вышестоящим органам, а теперь вам придется самому руководить нижестоящими партийными, я подчеркиваю, организациями, где ответственность гораздо выше, чем в комсомоле. Да вы, я полагаю, и без меня все понимаете. Конечно, придется первое время немного осмотреться, подучиться у опытных аппаратчиков… Главное, не стесняться: не знаешь – спроси, знаешь – помоги другим… Желаю, Иван, да ведь мы тезки, успехов вам…, я и не думаю, что они непременно будут.
Ободренный разговором с секретарем, он вошел в кабинет заведующего, где сидел в ожидании его Володя.
- Иван Петрович одобрил? – спросил заведующий.
- Пожелал успехов. – Скупо ответил Иван, присаживаясь за приставной столик напротив Володи.
- Тогда будем работать, – сказал Сергей Егорович.
- Не боись, пиши заявление, – как бы уловив мысль заворга, посоветовал Володя.
- Нельзя так сразу, надо поставить в известность дома и на работе…
- И то верно, – улыбнулся Сергей Егорович, – дня два-три вам надо на согласование (?).  Ежели не будут отпускать на работе, мы поторопим дирекцию, против партии не попрешь.
- Думаю три дня достаточно.
- Давайте сделаем так, я жду вас в пятницу до двенадцати.


XII
Тамара выслушала Иваново сообщение о посещении горкома партии с явным восторгом. Он рассказал ей о том, как встретил техникумовского однокашника, как познакомился с заведующим организационно-партийным отделом товарищем Дядиным, как оказался в кабинете Первого секретаря горкома Ивана Петровича Холодова, и каков у него с ним состоялся разговор.
- Иван Петрович сказал, что я ценный для аппарата горкома специалист, – умышленно прихвастнул он, – что в районе с таким образованием всего один старичок, окончивший еще до войны институт красной профессуры, и что он преподает в университете марксизма-ленинизма при горкоме партии, и что я мог бы там преподавать философские дисциплины. Мне предложил он возглавить сектор партийной информации и кураторство над комсомолом.
- А как с зарплатой, с жильем? – не преминула тут же спросить хозяйственная жена; - ведь до города двадцать километров и придется ежедневно ездить на свои кровные, да помимо всего нужны деньги на обед; на это в месяц уйдет не менее сорока пяти рублей, а зарплата, поди ты, не весть какая…
- Сто сорок рэ, – спокойно ответил Иван, – проезд в автобусе бесплатный. Насчет жилья? Обещают через годик дать двухкомнатную квартиру в городе.
- Вот это уже здорово! – заулыбалась Тамара. – Надо готовиться к городской жизни, работа, полагаю, в городе мне найдется.
- Не сомневаюсь. Тогда – решено! Завтра пишу заявление об увольнении, а в пятницу еду в горком и заступаю на работу, если все сложится, как задумано.
Когда Иван подошел с заявлением к Юрию Васильевичу, тот не стал даже с ним говорить о какой-то новой горкомовской работе, и он положил заявление на стол начальника с уверенностью, что, мол, никуда не денется, подпишет. И действительно, в кабинет зашел секретарь парторганизации Колобов Вячеслав Михайлович и сказал, что звонили из горкома насчет Бакова, которого приглашают на работу в аппарат руководства города и района.
- Директор, Игорь Андреевич, в курсе, надо отпускать парня, сказал, – пусть растет.
- Директор сказал! – возмутился Юрий Васильевич. – А кого он взамен даст, не сказал? Кто будет работать? Опять начальник во всех ипостасях. Я не возражаю против Ивана, я – за!... Он достоин выдвижения. Только неожиданно все случилось, пойду к главному инженеру, пусть дает техника из соседнего цеха.
Иван молчал, словно парализованный, думал, что поступил неприлично, даже – необузданно, как некий невольник или, хуже того, – предатель». О чем теперь говорить (?), – дело сделано, – вертелось в голове, – надо извиняться и благодарить всех за приобретенный производственный опыт и коллективное содружество».
- Ну а нам, – продолжал начальник цеха, – есть хороший повод накрыть поляну и с честью и достоинством проводить тебя, Иван, на ответственную руководящую работу районного масштаба.
Весть о переводе Ивана Бакова на работу в горком партии молниеносно разнеслась по предприятию. В цехах, на участках, в бухгалтерии, в автобусе, на улице в поселке только и говорили о какой-то «мохнатой руке», которая привела молодого парня в руководящий орган района. И лишь один человек, слесарь-сантехник Леша, живущий в одном подъезде в соседней квартире, в подвыпившем состоянии ходил по поселку и, приставая к гуляющим мужикам и женщинам, с веселым настроем заявлял:
- Иван Лексеич – птица высокого полета, он тонны книг перелопатил, знает, что почем, сам себе дорожку пробил, и никакой дядя-генерал не помог.
«Поляну» устроили в поселковом клубе, собрали партийно-комсомольский актив, выступили с пожеланиями успехов на новом поприще, секретарь парторганизации вручил Ивану благодарственную грамоту и пригласил на прощальный обед в рабочую столовую.
Юрий Васильевич поручил Саше Зворыкину прихватить несколько бутылок спиртного и организовал отдельный столик для итееровского состава.
Выпивали, вспоминали кое-что из недалекого прошлого; рассказывали свежие анекдоты и сплетни, разносимые «поселковым радио».
Колосков вспомнил, как с Иваном ходил  прошлой весной на охоту по уткам, как сидел в шалаше из ивовых прутьев, и как к выпущенной на воду подсадной утке плюхнулся дикий селезень, а она на высокую осину над самой головой одновременно с селезнем прилетела стая тетеревов. Что делать? Стрелять в селезня, – упустишь тетеревов, стрелять в стаю над головой – опасно, да так и не стал убивать ни селезня, ни тетеревов. Уж больно они были красивы в своем первозданном природном величии.
- Можно ли убивать незащищенных живых тварей? Любая птица – символ мира, и их нужно беречь, – завершил разговор сердобольный охотник. – Давайте лучше пожелаем Ивану на новой ниве удачной жатвы.
.   .   .
Первый день на новой работе показался Ивану необычным, ибо в корне отличался от прежней. Теперь ему не требуются ежедневные переодевания в спецодежду с индивидуальным дозиметром, замеряющим накопленную за трудовую смену радиоактивность, монотонные жужжания насосов технологического процесса с последующим прохождением через санпропускник и замером возможной загрязненности тела активными частицами перед выходом из рабочей зоны.
На утреннем совещании, проводимом секретарем горкома, его представили всем работникам аппарата, и затем заведующий отделом определил рабочее место новому сотруднику.
В здании бывшей монастырской гостиницы, в кабинете с большим арочным окном, выходящим на старую площадь, сидели три человека: пожилой мужчина, женщина средних лет и молодой парень, по-видимому, из комсомольских. Один стол, рядом с дверью, пустовал. Он и был предназначен новичку.
В кабинете за работой курили молодой человек и женщина, «старичок» из бывших отставных офицеров запрещал им это делать, но они в его отсутствие продолжали вредить себе и здоровью других. От накуренного дыма порой становилось тошно, он сизым облаком стелился под высоким потолком, как говорится, хоть топор вешай. Иван почти около года не курил, и от едкого табачного дыма его мутило, першило в глотке, кружилась голова. Он выходил в коридор, и там его преследовали папиросные и сигаретные дымовые шлейфы ходивших то и дело из кабинета в кабинет курящих сотрудников.
Положение спас Сергей Егорович, пригласивший Ивана в свой кабинет.
- Посмотри для начала свежим взглядом на эту текстовочку, – сказал он, протягивая ему несколько листов отпечатанного текста. – Можешь править, как тебе нравится, только, чтобы материал был литературно читаем, а то у нас так напишут – хоть стой, хоть падай.
- Сергей Егорович, где мне можно спокойно читать (?), в кабинете накурено, да и постоянно люди ходят, не сосредоточишься.
- Иди в кабинет партинформатора, там спокойно.
На шести печатных листах, понял Иван, была статья в газету без подписи автора. Партийно-бюрократический язык для него оказался неудобоваримой пищей, и потому он прочитал один раз, второй, на третий появились орфографические, затем синтаксические ошибки. Внимательно вчитываясь в текст, Иван заметил, что стилистика не выдерживает критики. Он зашел к Володе, который сидел в соседнем кабинете, спросил, не может ли тот подойти на минутку к нему (?).
- Мне дал заворг текст подредактировать, а я еще плохо знаю вашу партийную стилистику. Будь добр, послушай, что я наделал с этим материалом. – И он начал читать, – я полагаю, что это статья в газету, и решил литературно причесать отдельные фразы… Каково?
- Ты знаешь, Иван, это не статья, а текст выступления Сергея  Егоровича на пленуме. И на внимание, и на слух присутствующих нужно сделать фразу более четкой, более обнаженной, не завуалированной литературными эпитетами; фраза должна быть простой и понятной, четкой и ясной.
- Понял, майн фройнд!
- Действуй, ты на правильном пути, – улыбчиво посоветовал друг.
Первый опыт правки текста оказался удачным, и заведующий поручил Ивану «почистить» статью Ивана Петровича, написанную им в брошюру по партийному строительству, которую выпускает областной комитет партии, затем появились выступления рабочих и колхозников, наконец, – выступления секретарей на общерайонных собраниях и пленумах стали редактироваться, а в отдельных случаях писались партийным информатором.
Вскоре аппарат горкома переехал в новое административное здание, построенное по типовому проекту, и в нем специально отвели кабинет партийной информации, в котором намечалось сосредоточить полную характеристику о каждой из двухсот с лишним партийных организаций города и района. Заведены карточки помесячной отчетности секретарей парторганизаций, паспорта партийных организаций, знаменательные дела передовых предприятий, цехов, участков и бригад, отдельных передовиков производства.
Особое место в кабинете занял электронный стенд с картой района, который по инициативе и по проекту Ивана соорудили специалисты электромеханического завода. На стенде можно было одним нажатием кнопки быстро получить справку о той или иной организации, кроме секретных данных. Неоценимым фактором являлся стенд в первую очередь для самого партийного информатора при подготовке материалов в вышестоящий партийный орган, а также для написания справок и отчетов к пленумам и отчетно-выборным конференциям районного масштаба. Какую же неоценимую службу сослужил тот электронный стенд в благородном деле экономии драгоценного времени многих и многих пишущих, говорящих и решающих полезные задачи людей в поисках нужной местной информации.
Кабинет партийной информации был живым органом районной партийной организации в экономической, культурной и политической жизни, образовании и здравоохранении. Там выдвигались и важные инициативы, направленные на решение неотложных общехозяйственных задач.
Иван быстро освоился в аппарате горкома партии. Коллектив ответственных работников принял его, как своего, и он понял, что вошел в семью единомышленников. На совещании однажды Сергей Егорович прямо сказал:
- Иван Алексеевич как будто бы к нам не приходил, а работал с нами постоянно.
- Он человек нужный для горкома с хорошим гуманитарным образованием, – заметил Николай Перфильевич Богородский, -  и главное, что не отнять, – может грамотно и толково писать, а это очень важно.
Старые опытные работники старались во всем помогать новичку, и тот, как губка, впитывал полезные советы и сам, насколько позволяли университетские знания, иногда поправлял старичков, если они ошибались в теоретических вопросах.
- Иван, а ты бы мог преподавать философские дисциплины в нашем университете марксизма-ленинизма? – как-то спросил его Володя.
- Отчего же (?), могу…, все, какие там дают, все дисциплины – моя профессия.
- Хочешь, я тебя познакомлю с директором университета?
Директор вечернего университета марксизма-ленинизма, старичок лет шестидесяти пяти, интеллигентный человек прошлой закалки, внимательно выслушав Ивана, утвердительно произнес:
- Это – то, что нам нужно! Теперь не будем приглашать московских преподавателей. – И он улыбнулся, потирая ладони рук. – Посмотрим, что вам предложить для начала. Диамат, истмат или атеизм?
- Я бы мог читать историю философии от античности до марксизма. В этом был бы особый интерес слушателей, имеющих высшее образование; ведь в технических вузах, да и вообще – в институтах не преподают историю философских учений.
- Хорошо. Но и диамат с истматом не забывайте – основные дисциплины.
Иван поднял университетские конспекты первоисточников и лекций по истории философии, составил план и в последний летний месяц тезисно определил курс лекций.
И все же Ивану трудно было понять, почему заставляют (именно заставляют) членов партии с высшим образованием вновь штудировать философские дисциплины, так называемый, марксизм-ленинизм (?); как будто в институтах им не вбивали в головы «заумные» науки -  диалектический и исторический материализм, политэкономию и атеизм, дисциплины, от которых у иных студентов пухли головы, и никаких практических результатов от тех штудирований они не получали. Когда же молодой преподаватель встал на кафедру перед группой инженеров, техников и учителей школ, ему показалось, что не все слушатели, как стадо овец, загнаны в аудиторию, некоторые имели достаточный интерес к философским школам, и они хотели бы почерпнуть из исторического кладезя науки наук ответы на волнующие их вопросы. Естественно, эти слушатели заставляли лектора более серьезно готовиться к очередным занятиям, ибо надо ожидать нетрадиционных вопросов с их стороны, на которые должен быть профессионально-квалифицированный и удовлетворяющий ответ преподавателя.
Он был доволен, работа шла своим чередом, и свыкся с тем, что его называли по имени-отчеству как ответственного работника, и сам уже стал называть себя не иначе, как … при знакомстве или представляясь по телефону.
В кабинете с Баковым сидел инструктор с украинской фамилией Емельченко Алексей, который курировал организации научно-исследовательских институтов и образования, пришедший в горком за полгода до него и пытавшийся поработать на партинформации, но, не получив одобрения руководства от письменных материалов, пришлось оставить работу, на которую и сохранилась вакансия до прихода Ивана.
Алексей постарше Ивана на два года, закончил технический ВУЗ и работал в одном научно-производственном предприятии. Общительный, интеллигентный и весьма опытный в партийных делах человек, он снискал уважение и в аппарате, и в курируемых им организациях. У него, как и у многих ответственных сотрудников, была мечта выйти из горкома на руководящую работу в одно из учреждений района.
Сослуживцы доверительно относились друг к другу и частенько спорили в свободные минуты передышек от телефонных звонков и посетителей.
- Скажи, Иван, как ты полагаешь, до каких размеров будет расти наша партия? В ней уже восемнадцать миллионов человек, и я считаю две трети балласта.
- Не говори, – отмахивался тот, – партия – настоящая сила и энергия общества, а рост численности ее рядов – это естественный процесс.
- Но не может же весь трудовой народ занять места в партии (?). И так на одного итееровца или человека с высшим образованием надо по разнарядке принять двух рабочих. Зачем? Чтобы увеличить количество рядов? Сказать всему миру, что мы самая большая партия коммунистов? Ну, может быть, еще в Китае количество не переходит в качество.
- Я не думаю, что ты прав, Леша; ведь ЦК знает и хорошо понимает, что делает, и я бы не сказал, что партийное количество не переходит в качество. Рабочий беспартийный и рабочий-член партии, – у них разное отношение к своим обязанностям: партийный рабочий поведет коллектив бригады, участка, цеха на достижение новых показателей в труде, беспартийный же не проявит инициативы, ему своя рубашка ближе, а не чужая.
- А кому, скажи, своя рубашка не ближе? Может, тебе, Иван?! – кипятился Алексей, – не думаю, – каждый человек, биологически, живет прежде всего для себя, и, если бы он не жил для себя в здравии и силе, он бы не трудился и на общество, на благо развития страны. И потому, скажу тебе, талантливый беспартийный человек значительно выше бесталанного партийца. Сколько их таких, бесталанных? Не счесть. В партию лезут, как к какой-то кормушке. Вот почему я ратую не за простой обмен партийных билетов, а за чистку партийных рядов вместе с обменом партдокументов.
- В этом, пожалуй, ты, Леша, прав. Партия должна быть чистой, мобильной, передовым отрядом общества, народа, и потому, как указывал Ленин, она не должна превышать определенного количественного состава, триста тысяч, считал он, для России оптимальная величина. Но только – лучших из лучших. Она должна представлять большинство в нашем Советском парламенте, то есть, в Верховном Совете…
- А может, лучше было бы, как в Америке, – перебил его несогласный собеседник, – две партии – демократическая и республиканская. Правда, у нас такого быть не может, у нас компартия – и демократическая, и республиканская, ну, то есть, правительственная.
- Ты опять почему-то запутался, заблудился в двух соснах, – вразумлял его Иван, – партия есть партия, направляющая, движущая и решающая сила общества, если хочешь, – многонационального Российского государства, а оппозиция, как ты думаешь, принесет только один вред.
- Да ведь , пойми ты, жизнь не должна стоять на месте, и от одной партии, если нет второй, как и один человек – в поле не воин, может случиться застой.
- Застой случается, когда нет движения…
- А догмы марксизма-ленинизма – это что? Движение вперед? Застой наяву и больше ничего. Мы к ним привыкли и цитируем, цитируем, где попало и как попало, по делу и не по делу. Наша идеология превратилась в религию взять хотя бы Моральный кодекс, придуманный Хрущевым, не что иное, как Нагорная проповедь Иисуса Христа.
- Ты что, читал Новый Завет?
- Не читал, говорят умные люди, которые читали. Хотя бы ты, Иван, разве не читал библию? Философ должен знать догматы Нового Завета, если ему как профессионалу дозволяется преподавать атеизм, то есть, – безбожие.
- Я как скептик в нашем разговоре, человек, сомневающийся в некоторых вопросах, тобою затронутых, скажу одно: наверное, назрело время говорить о философских вопросах социума, но выносить их на публику рано, необходимо подготовить общество и народ в целом, а он у нас многонациональный. На этом, пожалуй, завершим раскольную дискуссию, поставим точку с запятой или многоточие (?)…, чтобы через несколько лет вернуться к нашим тощим баранам. Наберут они «жирок» или нет (?) – время покажет.


XV
В работу с райкомом комсомола Иван включился не сразу, считал ее самой ответственной и в не меньшей степени интересной. Там билась настоящая жизнь; молодежь ставила и решала полезные для района задачи. Городские комсомольские организации заводов, фабрик, научно-исследовательских предприятий, учреждения культуры, образования, спорта взяли шефство над комплексом реальных проблем по всестороннему развитию села.
Комсомольско-молодежные бригады строили овощехранилища и зернотоки, силосные сооружения и складские помещения под минеральные удобрения; ремонтировали инженерно-техническое оборудование в колхозах, совхозах и птицеводческих хозяйствах.
Особое значение имело шефство над культурно-просветительными очагами. Обновлялись сельские клубы и дома-читальни, городские агитбригады выступали с шефскими концертами на полевых станах, молочно-товарных фермах, оказывалась необходимая помощь общеобразовательным школам.
Вместе с полезными делами росла и комсомольская копилка. На деньги, зарабатываемые в подшефных организациях, райком комсомола поощрял передовиков комсомольского движения ценными подарками, организовывал туристические поездки по городам и памятным местам, устраивал комсомольско-молодежные массовые мероприятия. Считалось, что в достаточной степени райком обеспечивал себя, не залезая в карман общегосударственного и партийного бюджета.
Для некоторых выборных секретарей стало нормой устраивать выездные мероприятия на природе, у водоемов, с кострами в ночные часы, с вином и с песнями. В сущности это были обыкновенные гулянки под флагом комсомольско-молодежных активов.
Побывав на одном из комсомольских активов, Ивану сделалось в лучшем случае не по себе от излишней развязности, а точнее – распущенности отдельных так называемых старичков, предлагаемых интимные отношения  с девушками легкого поведения, специально приглашаемых на «синие» ночи у костра.
Он, кажется, понимал (сам был еще комсомольского возраста), что выездные мероприятия, проводимые райкомом, имеют несомненно положительную сторону, – сплачивают молодежь под флагом комсомольской ориентации но добрые дела, но они, эти «костровые» ночи, и разлагают ребят, особенно – молодых, неопытных, чьи сердца еще не знают цену свободной любви. Ему, куратору, было в диковинку видеть, как беспечно и растленно ведет себя руководство районной комсомольской организации. «Наоборот, – думал он, – для скромных низовых секретарей и членов их организаций такие примеры могут сыграть нехорошую роль».
Иван на следующий день решил побеседовать с первым секретарем райкома комсомола Соловьёвым  Костей. Он, его земляк, выходец из бывшего Константиновского района, где родился и окончил среднюю школу, поступил в институт, который по семейным причинам, будучи женатым, имея двух детей, не закончил. Надо было кормить семью. Работая на заводе, показал себя неплохим комсомольским организатором, стал секретарем, и через два года избрали в бюро райкома комсомола, затем – районным вожаком.
Константин, став первым, почувствовал определенную власть, пользуясь которой, как он считал, никто ему не мешает, он первый человек, комсомольский босс, разъезжает на персональной машине, работает денно и нощно. Райком партии одобрял его действия, вникая лишь в отчетную положительную сторону деятельности, пряча, как страус, голову в песок, не замечая негативной червоточины, разъедающей молодежную организацию изнутри. И все же он побаивался партийного контроля.
Иван позвонил по телефону:
- Константин Сергеевич, – назвал секретаря подчеркнуто по имени-отчеству, – звонит Баков, хочу встретиться с тобой во второй половине дня, ближе к концу работы.
- Я, Иван Алексеевич, – ответил бойко Соловьёв, – хотел отъехать в район, на село, но, если так необходимо партии, готов…, всегда готов!
- Ну и хорошо… Тогда жди меня в шестнадцать.
Иван зашел в просторный кабинет секретаря райкома комсомола. Константин вышел из-за массивного рабочего стола навстречу партийному куратору; улыбаясь, протянул натруженную рабочую руку.
- Присаживайтесь, Иван Алексеевич!...
- Костя, – перебил его Иван, – давай будем на ты, мы же земляки; может, не так хорошо знали друг друга, но знаемся давненько; ты, пожалуй, года на два меня постарше, учился с моим дружком из деревни, с Виктором; у нас были одни интересы, у вас – свои… Ну, да ладно встряхивать пыль прошлого, давай поговорим о работе…
- Иван, тебе понравился наш костерный актив? – вдруг, как бы чувствуя, что тот заговорит с ним об этом, решил опередить необстрелянного куратора.
- Вот именно, понравился ли? – садясь в глубокое кожаное кресло, вопросил Иван. – За общей положительной идеей не трудно увидеть, как говорится, бревно в глазу. А это, Костя, – болезнь, и ее надо лечить, бревно надо удалять…, а вы его не видите.
- Не пойму о чем ты, что ты имеешь в виду?
- Я ничего не имею против ваших выездных активов, райкомовских расширенных бюро и тому подобное, но превращать их в обыкновенные, я бы сказал жестче, – в необыкновенные гулянки с приличным выпивоном и интимными уединениями для отдельных нужных райкому фигур, непристойно. Это развратно действует на скромных секретарей и комсомольцев, которые там, вдали от города, не видят ничего похожего. А вы – заглавный молодежный орган – призваны подавать нравственные примеры порядочности, воспитанности, если хотите, интеллигентности. Бардак, Костя, в наших делах худо может обернуться.
- Ну, ты, Иван Алексеевич, хватил на всю катушку. Какой бардак? Ребята закомплексованы на работе, им нужен отдых, хороший молодежный отдых, так, чтобы можно было оторваться по полной. Да ты и сам молодой, только рано в старики себя записал. Партия? Партия тут не причем. Должность? Да, должность обязывает. А внутренним чувством ты с ними…, со всей ночной компанией…
- Не скажи!... Меня угнетают пьяные базары, споры на кофейной гуще, поцелуйчики у всех на виду… А уж эти сексуальные уединения… – закат любви…
- Ты что (?). Непривычен!? А еще в университете учился. Там не так? Видишь ли, наша раскрепощенность пришла из ВУЗов, от стиляг, только мы поаккуратнее действуем…
- Константин! Ты должен понять и, думаю, понимаешь, что тиражировать, размножать дурные привычки – не дело комсомола. Я не против подобных мероприятий, не против любви, я против пошлости, ее следует не допускать, а, если она проявляется даже в зачатке, надо искоренять.
- Иван, ты будешь докладывать на следующем совещании аппарата райкома партии о наших гулянках, как ты говоришь?
- Костя, голубчик, от того, что я доложу, тебе лучше не будет, да и мне не поздоровится. Прими этот наш разговор к сведению, скажи мне спасибо за критику и за совет и сделай так, чтобы ваши выездные активы не смердили, а оставляли хорошие следы и отзывы среди молодежи. Но для этого надобно убрать в первую очередь бревно в своем глазу, чтобы видеть гнойный нарывчик в глазу твоего приятеля…
Иван сделал паузу и, не услышав голоса оппонента, продолжил:
- В районе и в городе немало талантливой молодежи, привлеките ее к работе…
- Ты хочешь, чтобы мероприятия были театрализованы, – перебил его Костя, – для этого у нас существуют дома культуры, клубы, наконец, городской дворец культуры…
- Нет, дорогой, – улыбнулся молодой куратор, – дома, дворцы культуры собирают массы людей, не только молодежь, а здесь, у костра, могут прозвучать впервые авторские стихи, авторская песня под гитару, скетч, шутка, рассказ… и мало ли что может быть у костра, здесь может быть именно то, что завтра будет опубликовано на большой сцене или в печати. И тогда лечение волнения алкогольным допингом уйдет на второй план или совсем исчезнет. Я не против вина, но это не панацея, оно может быть как символ дружбы.
- Да-а, дельный урок ты мне преподал, ничего не скажешь, а я думал ты плохо плаваешь, а ты дока в таких делах.
- Понимаешь, мне вместе с комсомольским билетом, – похвалился Иван, – сразу дали в руки кнут, как пастушонку Пете из сказочки Есенина, который тонкой хворостиной управлял скотиной; так вот, я всю свою сознательную жизнь на выборной общественной работе, и потому знаю молодежь не внешне, а изнутри, как свои пять пальцев. Ей всегда хочется чего-то необычного, да только плохое прилипает сильнее, чем хорошее, и мне приходилось частенько поддаваться разгильдяйству, брать стакан в руки, расслабляться и совершать непристойные глупости; нам нельзя делать нелепых проступков, мы с тобой – пример для молодежи и ничто иное.
- Ну, ты уж слишком! – засмеялся секретарь, – так можно договориться до святости, до культа и черт знает до чего! Ладно, я понял твою позицию, хоть она и не твоя лично, – будем совершенствоваться.
- Ну, вот и хорошо! – Иван глянул на часы, – а теперь пора и по домам.
- Тебя подвезти? – спросил Костя.
- Не беспокойся, я пройдусь пешочком, ходьба успокаивает нервы после напряженной работы, нам нужно ходить пешком.
Иван ходил пешком по городу на работу и с работы до дома, где у него с малым семейством была теперь двухкомнатная квартира со всеми удобствами. Весь путь составлял не менее двух километров в один конец. Он уже достаточно поработал, так что на улице его стали узнавать люди из коллективов, в которых ему приходилось бывать, здоровались, а со знакомыми иногда приходилось останавливаться на несколько минут.
В этот раз он шел после пикового рабочего столпотворения, когда тротуары центральной улицы были достаточно свободны. Он думал о том, насколько удачным или неприятным был недавний кабинетный разговор с комсомольским секретарем; из головы не вылетала последняя Костина фраза: «…я понял твою позицию, хотя она не твоя лично…». «Да, действительно, она, пожалуй, не моя лично, но так должно бы быть, так требует нравственный закон, который не всегда и не всеми исполняется».
Иван поверил Соловьеву, и тот провел слёт секретарей комсомольских организаций так, что потом долго говорили о необычности идейно-нравственной и художественной  ценности мероприятия. На другие подобные сборы у райкома комсомола не хватило нужного темперамента, задора, инициативы и знаний, чтобы не свернуть на путь легкого успеха и безвкусицы. Снова пошли выпивки, пошлятина, сексуальные уединения, ссоры и даже драки.
Константин зарекомендовал себя с негативной стороны, и вопрос о нем встал на бюро райкома партии.
Бюро постановило, что первый секретарь РК ВЛКСМ Соловьёв К.С. не делает выводов из указаний райкома КПСС о необходимости всестороннего и целенаправленного воспитания комсомольских рядов, ведет к разложению морально-нравственных устоев молодежи, и принял решение об освобождении его от руководства районной комсомольской организацией, а куратору райкома партии тов. Бакову И.А. усилить воспитательную работу в аппарате РК ВЛКСМ.


XVI
Первым секретарем райкома ВЛКСМ избрали Гоголева Александра Викторовича, председателя молодежной организации общества «Знание», человека разносторонне образованного, ранее бывшего секретарем комсомольской организации научно-исследовательского института «Звезда».
Иван, посоветовавшись с Алексеем, куратором НИИ, рекомендовал пленуму РК ВЛКСМ включить Сашу в список кандидатов на избрание. Гоголева избрали единогласно, так как в районе его знали как прекрасного специалиста и достойного товарища.
С Александром у Бакова сложились теплые и деловые отношения; новый комсомольский лидер знал, с чего начинать; считал личный пример хорошим подспорьем в общественном деле; имел талант общения с людьми разных возрастных групп; пламенно и по-деловому выступал на собраниях, речь его была поставлена и литературно отточена. Он был добр, в меру строг и достаточно уступчив; внешне несколько полноват, выглядел импозантно и привлекательно. Безупречная интеллигентность не позволяла ему держаться особняком от подчиненных и товарищей по обоюдным делам. К нему тянулись, он был душой коллектива и сиюминутной компании, не терпел несправедливость, брак в работе, безответственность и лизоблюдство. За полноту и добродушие райкомовские аппаратчики прозвали его тюленем, но этим прозвищем в глаза никогда Александра не называли, и потому о существовании «тюленя» он не знал.
Однажды Саша пришел в кабинет куратора и пожаловался на милицию по охране художественного музея в ночное время.
- Иван Алексеевич, – заявил он, присаживаясь за приставной столик, – поручили комсомольско-молодежной бригаде охранять музей, а они, сказывают мне научные сотрудники, по ночам спят. Что делать?
- Нужно проверить и принять меры; в случае подтверждения фактов наказать виновных, а если не подтвердятся – объявить замечание по административной части жалобщикам.
- А кто может проверить милицию?
- Я думаю, тебе, Александр Викторович, надо самому и, чтобы не было никаких обиняков, следует привлечь куратора по административным органам из аппарата райкома партии. Хорошо, я тебе помогу с куратором, и обязательно, чтобы присутствовал при сем главный хранитель музея. Договоритесь только, в какой день и час вы можете собраться.
Ночная проверка комиссии из трех человек, как предлагал партийный куратор, обнаружила, что, действительно, на одном посту отсутствовал сторожевой милиционер, а в комнате отдыха распивали спиртные напитки.
Секретарь райкома комсомола Гоголев принял незамедлительные меры. Он пригласил начальника службы охраны музея, директора, дежурных милиционеров и дал понять начальнику и сотрудникам-милиционерам, какой ценный объект они охраняют; затем принял решение, – просить начальника ОВД об освобождении провинившегося, заменив его новым надежным комсомольцем. Такая развязка способствовала укреплению ответственности в бригаде за порученное ответственное дело.
.   .   .
Очередную годовщину ВЛКСМ комсомольцы отмечали в том году с размахом. Райком комсомола собрал передовиков, активистов комсомольско-молодежных бригад и секретарей комсомольских организаций в пансионате «Зеленый бор». Были торжественные речи, выступления, концерт творческих коллективов района; затем – званый ужин и танцы под игру вокально-инструментального ансамбля.
Иван и Алексей держались на вечере на некотором отдалении от шумной молодежи, среди которой были и школьные старшеклассники, и студенты, и умудренные опытом заводские спецы. Веселый тамада подсадил их за столик с двумя девушками с фабрики трикотажных изделий. Они заметно удивились, когда официант налил им из бутылки шампанского в высокие хрустальные бокалы.
- Давайте знакомиться, – вдруг сказала розовощекая блондинка, – меня зовут Надя, а мою подругу – Вику; а вас?
- Я – Иван Алексеевич, а он – Алексей Иванович, такой как бы каламбур, но это так на самом деле, и мы работаем вместе, в одном цехе…, то бишь – в одном кабинете сидим, и ни я, ни он – никто из нас не начальник, не подчиненный, каждый – сам по себе.
- Вы работаете в райкоме партии? – поинтересовалась живая блондинка.
Алексей кивнул головой.
- Мы вам не чета, – продолжала, улыбаясь, она, – вы так высоко, а мы – там, в низах: Вика шьет модные платья, а я показываю их на подиуме.
- Вы – манекенщица, Надя? – спросил Иван.
- Да так – местного разлива; я по совместительству работаю в «Силуэте», тоже шью и показываю свои вещи, но больше – чужие.
- Вы здесь как передовики? – не удержался Алексей. – Или секретари своих организаций?
- Вика секретарь цеховой комсомольской организации, – ответила за подругу Надя, – а я – сбоку припеку… – и засмеялась. – Не совсем так, я организатор клуба модной одежды…
- Значит, – руководитель…, – подхватил Иван, – мода – это хорошо, теперь это нужно, чтобы показать стилягам настоящую модную одежду.
- А давайте со знакомством лучше выпьем, – предложил Алексей, поднимая бокал с искрящейся жидкостью.
- Выпьем!!! – хором ответило застолье.
Заиграла музыка, красивый женский голос запел на известную мелодию: «Ландыши, ландыши, светлого мая привет…»
- Уважаемые мужчины, может, потанцуем, – тихо предложила Надя, повернувшись лицом к Ивану.
- Алексей, ты не против танцев? – спросил Иван, – думаю, нет… Тогда бери подругу, а я уже не могу отказать Надежде.
В танцах общения между молодыми людьми стали более развязными, пропали скованность и сильное стеснение в изъяснениях.
Блондинка увлекла Ивана своим знанием современной моды, и сама казалась примером того молодежного стиля, который складывался в эти годы. Она была сравнительно высокого роста, стройная, с обаятельной и легкой хитринкой на полных правильных губах, которые не закрывались в постоянной улыбке.
- Вы, Надя, давно работаете с модами? – поинтересовался Иван.
- Всю жизнь, сколько себя помню; в раннем детстве любила примерять мамины одежды и туфли, в школе любовалась картинками в журнале «Работница», и сама пыталась рисовать модели платьев, шапочек и верхней одежды. В «Силуэте» подруга моей мамы посмотрела меня и пригласила на подиум.
- Так сразу и на подиум?
- Нет. Там были курсы, на которые я с удовольствием ходила, и, как одну из активных и подающих надежды модниц, извините за такое словечко, меня стали выпускать показывать в соответствии с моей фигурой молодежную одежду. Вот так!..
- Вы молоды, все впереди, вы еще покажите себя.
- Нет, Иван Алексеевич, кажется, так вас называют на работе, я уже старушка…
- Во-первых, мы не на работе, поэтому меня можно называть просто Иваном, а во-вторых, какая вы старуха, вам всего каких-нибудь двадцать лет.
- Какая точность! – расплылась в улыбке Надя, – мне чуть больше…, на три месяца…
- …И у вас есть брат или сестра? – спросил он, словно зная наперед ответ девушки. – И вы живете с мамой, без родителя… Так?
- Откуда вам известно, что у меня есть сестра, и что мы живем с мамой, без папы?
- Где же отец? – настойчиво не отступал Иван.
- Он ушел от нас… Почему (?), не знаю… Кажется, они не разводились, и он иногда заходит к нам, – соткровенничала Надя.
- Без отца, безотцовщина… – пролепетал почему-то партнер и замолк.
- А вы, наверно, женаты…? – робко спросила она.
- Страх попутал…, – улыбнулся он ей.
- Почему страх?
- Потому что радости не было.
- Тогда зачем?
- Зачем, зачем… – путался он с ответом. – Отеческий долг мужчины…
- У вас есть ребенок?
- Да.
- И хорошо! – раскрылась в улыбке Надя. – Вам, пожалуй, лет двадцать пять.
- Вы не угадали; двадцать восемь.
Они подошли к столику, где уже спокойно беседовали между собой Алексей и Вика.
- Надежда! – обратилась к ней Вика, – мы предлагаем выпить за наш героический и вечно молодой комсомол…
- И за вас, девчата! – предложил Иван.
- И за вас, ребята!... – подхватила  улыбчивая Надя. – Вы же тоже были комсомольцами!..
- Мы и сейчас не далеко ушли от него, работаем вместе…
 Алексей не договорил, как вдруг по залу прокатилось троекратное «Ура»; затем зычный голос прокричал новую здравницу комсомолу и снова : «Гип, гип и ура!»  Запели: «Не расстанусь с комсомолом…»; «…работа наша такая» и еще что-то; зал гудел, и в этом гуле трудно различались слова, надо было напрягать голосовые связки, чтобы тебя услышал твой собеседник.
Наконец, мало-мальски шум успокоился, снова заиграл ансамбль, и танцы продолжились. Молодые мужчины вошли в расположение к девушкам, и они, выпив еще вина, не стесняясь, то и дело приглашали их на танцы, а те, понимая свое положение среди поголовной молодежи, старались соблюдать определенную сдержанность.
- Девчата! – сказал спокойно умудренный Алексей, – не пора ли нам по домам? А то родители будут беспокоиться.
- Как мы отсюда убежим? Спросила любопытная Надя.
- Мы раскланяемся и уедем, как приехали.
- На автобусе, что ли? Он пойдет, нам сказали, не раньше десяти вечера, а может, и позже.
- Нам автобуса ждать нечего, мы приехали на легковой машине и уедем на ней, – объяснил Алексей, – и мы с удовольствием подвезем вас до города.
- Я не против, а ты как, Вика?
- Поедемте, – ответила Вика.
Иван с Алексеем подошли к Гоголеву и сказали, что они довольны вечером, но должны уехать и просили бы не осложнять обстановку, не доводить ее до неприличных выпадов. Секретарь обещал завершить  мероприятие в десять вечера в хорошем настроении без лишних вожделений.
Алексей уже года полтора разъезжал на своем «Жигуленке», объехал почти весь район и знал цену водительской профессии. Он, прежде чем сесть за руль, никогда не принимал алкоголя и сегодня за столом поднимал бокал с лимонадом.
Надя сказала, что она не может сидеть в машине рядом с водителем, – мол, кружится голова; Вика же объявила, что ей «все равно, спереди сидеть или сзади». Итак, Иван разместился с Надей на заднем сидении, за спиной водителя.
- Девчата! – завел разговор Иван, – вы не жалеете, что поехали с нами (?), там еще веселье, танцы, песни…
- Что вы (?), нам приятно ехать с такими юношами, – пошутила Надя. – Там – сопливая молодежь, никакого толку…
- А какой может быть толк? – перебил ее Иван.
- Знаете, с ними не о чем поговорить. Одно на уме – выпивка, сигарета и податливая девица. Я, например, вижу толк в человеке, который имеет за плечами приличный опыт и старше меня лет на пять, на семь…
- А если на десять?
- Можно и на десять, был бы человек хороший.
- Как ты понимаешь, – незаметно для себя перешел на «ты» Иван, – был бы человек хороший?
- Симпатичный внешне, непьющий, образованный, добрый…, ну и все тому подобное.
- Да-а! – вздохнул Алексей, – это как раз подход к тебе, Иван Алексеевич, – симпатичный, хорош собой, мудрый да к тому же поэт…
- Не ругайся нехорошими словами. Какой я поэт?! Вилами на воде писано!
- Да уж, не говори! – и он съехал на обочину, остановил машину. – прекрасное стихотворение ты мне сегодня читал про осень и про любовь. Прочти, девчатам наверняка понравится.
- Леша, ты меня ввел в краску. Ну, какая там поэзия (?). Только и всего – грусть-печаль, слезы-грезы, листочки и точки…
- Не прибедняйся, ты наш Есенин, почитай!
- Хорошо, если не запнусь…

Осень, как сказка,
Как первая встреча.
Медленно падают
Листья с берез,
И на земные
Открытые плечи
Небо роняет
Капельки слез.
Мне в этой осени
Теплой и чистой
Грезится шум
Васильковой поры.
Сыпят дожди
Опадающих листьев,
Сыпят и жгут
Золотые костры.
…………………..
Шепчут мне листья
И пестрые травы:
Жди и надейся,
Живи и гори,
Но не желай только
Временной славы
И у другого
Огонь не бери.
Не говори,
Что душа увядает,
Медленно падают
Жизни года.
Не говори,
Что любви не бывает, –
Она не уйдет
От тебя никуда!
Иван закончил стихотворение на высокой ноте. Раздались аплодисменты, Надя кричала: «Браво!», Вика – «Отлично!», Алексей – «Прекрасно!».
В городе Алексей остановил машину на центральной улице, недалеко от автобусной остановки.
- Извините, девчата, развезти вас по домам нет возможности по известным вам и нам  причинам, поэтому простимся на нейтральной полосе.
- Жаль, – вымолвила Надя, – разошлись, как в море корабли…
- Всему свое время, давайте прощаться, – выходя из машины, заявил Иван.
- А мы могли бы еще встретиться (?). Я вас приглашаю на просмотр новой одежды в «Силуэт», приходите вместе с Алексеем Ивановичем, а впрочем, можете и одни.
- Когда ваше дефиле?
- Показ будет в следующую субботу, в пятнадцать часов.
- Хорошо. Спасибо за приглашение…
- Я могла бы вам напомнить, но у меня нет вашего телефона; если можно, будьте добры.
- Запишите или запомните?..
- Запомню, говорите…
Он назвал номер телефона; она повернулась и быстро пошла догонять уходящую Вику, а он смотрел при свете вечерних фонарей на стройную фигуру симпатичной блондинки.
- Никак, понравилась девица? – спросил Алексей, когда тот садился в машину рядом с ним.
- Девушка симпатичная, и, я бы сказал, красивая и оригинально одетая, как нынче говорят, – супер…
- Она, я смотрю, так тебя обхаживала, так улыбалась…, видимо, ты ей пришелся по вкусу; так ей не хотелось с тобой прощаться.
- Ну что ты, Алексей, она слишком молода, ей всего-то двадцать лет, а ты намекаешь на отношения…
- Да нет, я так…, так увидел…; думаю, ты ей определенно понравился, и она бы не прочь завязать с тобой роман.
- Кстати, она приглашает нас с тобой на просмотр модной осенне-зимней одежды, – постарался сменить тему разговора Иван, – это – в следующую субботу в «Силуэте» в пятнадцать ноль-ноль. Как ты на это смотришь?
- Она, выходит, пропагандист моды…
- Модельер и манекенщица. Там не только она одна, там будут и другие: и женщины, и мужчины. Ну, что ты молчишь? Скажешь, субботний отдых нарушается… Брось, пойдем, такое у нас не часто бывает.

.   .   .
Тамара, жена Ивана, с утра ворчала, когда он ей сказал, что идет на работу.
- Ни субботы, ни воскресенья у тебя не бывает! Какая работа в выходной день (?), только у таксистов да идиотов, как вы, непоседы. То у него пленум, то с комсомолом какие-то амуры, то – то, то – сё…
- Не ворчи, чего взъерошилась, – оборвал он жену, – у нас, не как у всех, ненормированная работа; в субботние и воскресные дни бывают в районе разные мероприятия, поэтому райком должен работать всегда, и потому у нас существуют поочередные дежурства. А разные непредвиденные обстоятельства (?): то – пожар, то – электричество отключают, то – с газом неполадки, да что говорить (?) – райком должен быть в курсе всех событий, в райкоме дежурства ответственных работников обязательны, как альфа и омега. Поняла твоя головушка? Так-то!
Иван зашел в кабинет, Алексея в нем не было. Он позвонил ему по телефону. Трубку взяла жена. Сказала, что рада слышать голос Ивана Алексеевича, но Леши дома нет, он уехал к маме, которая внезапно заболела и лежит с высокой температурой. Он сказал, что они должны были встретиться на работе, но поскольку объективная причина, придется заниматься одному.

.   .   .
Дом одежды «Силуэт» находился не более, чем в семистах метрах от здания райкома, на противоположной стороне проспекта, как говорится, – рукой подать; Иван решился-таки посетить заманчивое мероприятие.
Он вошел в зал, услужливая «хозяйка» предложила ему комфортное место в первом ряду. Долго ждать демонстрации не пришлось. Заиграла легкая музыка, вышла на сцену руководитель проекта, женщина лет сорока пяти, и объявила порядок работы демонстрационного показа мод.
Вначале вышли на подиум женщины средних лет в осенних и зимних одеждах, затем показал несколько образцов мужчина. Ивану нравились показываемые образцы, и он вместе с присутствующими  от души усердно хлопал в ожидании выхода знакомой девушки-блондинки.
Выход Нади был для него неожиданным, таким же неожиданным было и для нее присутствие в первом ряду знакомого человека. Она резко обратила взгляд в сторону зала, и он заметил, как подкосился каблучок элегантного сапожка под стройной ногой манекенщицы, и как вспыхнуло ее красивое с поволокой глаз лицо. «Она узнала меня, – подумал он, – и от неожиданности и волнения оступилась, но этот казус, пожалуй, не все заметили…»
Надя выходила несколько раз, показывая разные модные образчики. Ее выход всегда сопровождался аплодисментами, а она отвечала залу яркой, присущей только ей, улыбкой и эффектной постановкой оригинальной фигуры.
После окончания демонстрации все участники показа вышли на сцену. Иван, недолго думая, встал с места и, поднявшись на сцену, поздравил коллектив «Силуэта» с успешной  и полезной работой.
Надя догнала его в коридоре перед самым гардеробом. Приятный стук ее каблучков остановил Ивана, он обернулся и оказался лицом к лицу с девушкой.
- Иван Алексеевич, – несмело обратилась она к нему, – вы уже уходите (?), а мы хотим вас пригласить на бокал шампанского по случаю удачного прохода.
- Извините, Надежда, мое присутствие, пожалуй, только испортит дело, и ваша компания будет испытывать неудобства в своих действиях.
- Не беспокойтесь, я их подготовлю, все будет хорошо.
- Нет, не могу; во-первых, меня ждет Алексей на службе, во-вторых, мое присутствие будет лишним.
- Хорошо… Я поняла… Вы можете задержаться на пару минут (?), я быстро – туда и обратно…
И она побежала в комнату для переодевания, а когда вернулась, в руках у нее был небольшой сверток.
- От всего коллектива, – запыхавшись, произнесла она заученную фразу, – примите нашу благодарность за посещение дома одежды и достойную оценку нашего скромного труда. Мы вам дарим шапочку и перчатки для лыжных прогулок…
- Ну, это уж похоже на подхалимажец, – улыбнулся он, – мне стыдно принимать такие подарки…
- Не беспокойтесь, здесь все законно. А если понадобится помощь, приходите, мы всегда  к вашим услугам… Да, чуть не забыла, вы можете звонить… – и она записала ему в блокнот номер своего телефона.
.   .   .
На Тамару подарок Ивана произвел неприятное чувство. Она не сказала ему ничего, но подумала, что в том кроется что-то неладное, какая-то тайна. В голове ее роились разные предположения, и все они вертелись вокруг женщины. Догадку ее прояснил блокнотик, который он оставил, спеша на работу, на столике у зеркала в коридоре. Она взяла блокнот и увидела на первой странице номер телефона, женское имя и «Силуэт», написанное женской рукой.
Тамара порывалась на первых порах позвонить по тому телефону, той самой Наде, которая оставила автограф в блокноте Ивана, но постоянно клала трубку обратно, полагая, что жест ее может вызвать возмущение у мужа; мало ли какая там Надя (?), может, партийная секретарша предпенсионного возраста, а, может, молодая подающая надежды модельерша-комсомолка, кто знает, как обернется ее телефонный звонок?  Внутренним чувством она все же побаивалась осуждения мужа за то, что позволяет себе листать его записные книжки, следить за ним и подглядывать, как говорится, в замочную скважину, копаться в карманах, пока он спит, искать денежные заначки. «Чего еще! – думала она, – этого мне не хватало!». И все же ловила себя на мысли, склоняясь к тому, что только карманные записи и подслушанные разговоры могут дать настоящую картину внутреннего содержания мужчины, тем более – мужа.
Спустя некоторое время, когда Иван решил в выходной день прогуляться по первому снегу на лыжах, надевая подаренную шапочку, Тамара заметила:
- Это кто же тебе, мой друг, такой подарочек преподнес?... Не в «Силуэте» ли?.. Какая-нибудь молодка-манекенщица.
- Молодки мужские шапочки не показывают, – парировал он, – потом, откуда тебе известно, что в «Силуэте» (?), листала мой блокнотик, ну, это уже через чур…
- Обижаешь!... Я знаю, – такие шапочки делают в «Силуэте», а эта шапочка твоя пахнет хорошими женскими духами, – завуалировала истинный факт жена, – вот и подарила тебе ее молодая женщина, старушки такими духами не станут душиться.
- Ты, как Шерлок Холмс. Признаюсь, поскольку я курирую еще и комсомол, меня пригласили на просмотр осенне-зимней одежды, – оправдывался Иван, – это в тот день, когда ты излишне выступала против моего похода на работу. Да, я там был и выступил с оценкой трудовой деятельности коллектива, они же, в основном женщины, преподнесли мне этот скромный подарок в знак внимания со стороны райкома партии.
- А Надя, кто она? – не заметив, что проговорилась, выпалила Тамара.
- Откуда… – осекся он, – какая Надя? Тебе известно, – Надя дарила мне эти вещи. Да ты читаешь мои записные книжки!!! – вскипел Иван. – Это непростительно, это – невежество! – повернулся он к выходу.
- Иди, иди на свою лыжню! – грубо отозвалась она. – Может, встретишь там свою красотку (?), а то нам где уж до твоих комсомолок; они деловые, а нам – квартира, кухня да дети!...
Иван глянул на жену, ничего не сказал, хлопнул дверью…
Тамара не любила прогулки на лыжах, гулянье по городу, могла сидеть в четырех стенах с утра до вечера, смотреть телевизор, даже не занимаясь с дочкой, которая уже ходила в школу, и по выходным целые дни проводила с подружками на детской площадке, построенной жильцами около длиннющего шестиподъездного пятиэтажного дома. Она частенько спускалась с третьего на второй этаж к Валентине, весьма упитанной женщине, не в меру увлекающейся крепкими алкогольными напитками, и там получала удовлетворение от своих семейных заблуждений. Валентина приучила ее к рюмке водки, сигарете и к мужчинам с дурными привычками, приходившими в удобную квартиру с одним страстным желанием – выпить. Это были известные уличные алкаши, почти нигде не работавшие или промышлявшие случайной халтурой. Они своим пьяным полунахальным, полувеселым поведением  разлагающе влияли на неприкаянных женщин, а те, в свою очередь, отвечали им легким шармом и ложным гостеприимством, похожим на дешевую игру в карты или в лото. Пьяные беседы их заканчивались одним желанием  найти горячительное, и подобные отношения превращались в лучшем случае в скандалы с выдворением непрошенных «гостей», в худшем – поголовной спячкой во всей одежде на диване, в кресле или на половом ковре.
Иногда надоедливый бедлам на втором этаже поднимался на третий, в квартиру Баковых, который, бывало, гасила дочь, неожиданно для всех приходившая из школы и поднимавшая истерический крик, от которого становилось дурно пьяной компании, и она выкатывалась вниз на улицу.
Квартирные гулянки стали доходить до Ивана. Сначала ему нашептывали соседи, потом он вывел на разговор дочку, и, когда более менее выявилась ясность, он сказал:
- Тамара, ты где и с кем живешь?
- Живу с тобой в квартире…
- Ты живешь с человеком, которого знает весь город. Допускать квартирные оргии здесь непозволительно, аморально. И я бы не хотел, чтобы это докатилось до райкома. Мне приходится чуть ли не каждую неделю разбирать письма жителей, которые пишут о беспорядках в своих подъездах, на лестничных клетках, в квартирах и тому подобное… А у самого в глазу бревно, которое мешает глядеть спокойно на мир.
- И что это за бревно? – перебила она его, – не я ли сижу, как бельмо…?
- Да… Ты, вместо того, чтобы показывать образец порядочности, интеллигентности, идешь на поводу у людей с дурными привычками.
- Кто тебе это сказал (?), что я…я…
- Плохое отовсюду видно, хорошее – скрытно, – перебил он жену. – Надо бы об этом помнить всегда, а тебе, как педагогу, неприлично меня позорить.
- Извини, Иван, ты ничего не знаешь, – оправдывалась Тамара, – я пыталась помочь Валентине с ее неразберихой в семье, а получилось так, что сама попала в кипящий котел…
- Кто тебя просил лезть в чужую палату? У них свои обычаи, у нас – свои, не надо навязывать им своих советов, разберутся как-нибудь без твоей помощи. Она, эта твоя помощь, вышла нам боком; я тебя прошу – раз и навсегда завязать квартирные пьянки-гулянки. Понятно? Иначе тебе не поздоровится!...
- Ты что, нас бросишь (?), уйдешь к своей молодке, – перешла в нападение жена, – иди, иди, только не сожалей о последствиях! У меня есть все основания тебя обвинить, вещественные доказательства!...
- Перестань!!! – оборвал он ее. – Я не хочу больше с тобой разговаривать! Не хочешь понять, не надо!
И он ушел в другую комнату, сел за письменный стол, обхватил голову руками и так сидел несколько минут, пока не подошла дочка, дернув его за рукав.


XVIII
Зима в том году была мягкая, но не снежная. Серая облачная пелена неба надолго закрывала солнечный свет, и, опускаясь к земле, туманы создавали огромные затруднения на дорогах.
Сумерки начинались с трех часов дня, а в четыре становилось темно, загорались уличные фонари; в рабочих кабинетах электрическое освещение не выключалось почти целыми днями.
Партийные аппаратчики работали над отчетами за прошедший трудовой год, над планами на будущий, готовили пленумы и собрания партийно-хозяйственных активов. Все шло своим чередом.
Иван еженедельно писал партийные информации и отправлял их в обком; редактировал, а на самом деле, – писал доклады и выступления руководству, статьи в газеты, и эта работа настолько поглощала духовные силы, что он забывал обо всем на свете, даже о стихах, которыми снова «начал баловаться» после десятилетнего разрыва всяческих связей с прекрасной дамой Поэзией.
Однажды шеф-партинформатор областного комитета партии Игорь Михайлович Реутов, фронтовик, имевший за плечами большой журналистский опыт, пригласил Ивана в свой кабинет в Москве, вручил ему кипу машинописных листов и сказал:
- Это рукопись Солженицына «Архипелаг Гулаг». Слышал, наверное, о нем, а, может, и читал. Он напечатал не так давно в «Новом мире» у Твардовского повесть о зэке «Один день Ивана Денисовича». Читал?
- Читал, – ответил Иван, – хорошая повесть, и потом он открыл тот пласт жизни, который мы совершенно не знаем.
- Вот, это еще один пласт. Тот небольшой, а этот – огромный, иди в соседнюю комнату, там спокойно, прочти материал и сделай о нем комментарий.
- Разве такую кипу прочтешь за два-три часа? – улыбнулся Иван.
- А ты читай по диагонали, выборочно, останавливайся на самом главном и делай выводы.
- Постараюсь, Игорь Михайлович!
Еще в университете у Ивана выработалась привычка читать любую книгу с конца и постепенно идти к началу, оставляя в памяти главное, нужное, отбрасывая шелуху, мелочь. Он прочитал последний абзац послесловия:
«Я кончаю ее в знаменательный, дважды юбилейный год: …50 лет революции, создавшей Архипелаг, и 100 лет от изобретения колючей проволоки (1867).
Второй-то юбилей, небось, пропустят…»
«Заманчиво, – подумал Иван, – это же энциклопедия тюремно-лагерной жизни… А что там в начале?»:
Архипелаг Гулаг
1918-1956. опыт художественного исследования.
Архипелаг, – объясняет автор, – система островов, но не таких, куда летают по туристическим маршрутам, а тюремно-лагерных островов, расположенных на «необитаемых» (необжитых) просторах Советского Союза.
ГУЛАГ – это государственное управление лагерей – так переводится странная на первый взгляд аббревиатура.
Затем он прошелся по частям и главам.
Часть первая – Тюремная промышленность.
Главы: Арест; Следствие; Первая камера – первая любовь; Закон созрел; К высшей мере…
Часть вторая – Вечное движение.
В ней говорится о Караванах невольников, о Кораблях Архипелага и так далее и тому подобное.
Часть пятая,… часть седьмая…
Иван с головой погрузился в чтение  и некоторые интересные мысли записывал на карточки. Все в нем перемешалось. Он зашел к Реутову и сказал:
- Игорь Михайлович, вы мне дали задание, от которого я сам не свой. Ничего не могу понять, ничего не могу сказать, только одно стоит в голове – правду написал Солженицын, – это, мне думается, великое произведение.
- А нам кажется, полная инсинуация, – это поклеп на нашу страну, которая победила фашизм – нацистскую чуму.
- Мне трудно с вами спорить, Игорь Михайлович, но я даже после плохого прочтения увидел подтверждение творимых в лагерях зверств, которые описывает автор, на примере рассказов одного очевидца, отсидевшего там лет семь до войны и потом искупившего вину кровью на фронте.
- Это какой же такой очевидец?
- Был у нас в соседней деревне один, который не захотел вступать в колхоз и сказал, что с советской властью ему не по пути. О том, как на Колыме в морозы раздевали до нага и обливали водой за якобы неповиновение старый Прохор рассказывал по пьяному делу в столовке, где кучковались  местные алкаши и бродяги. А тут, у Солженицына, – «хрустальный покойник» так мне резанул по сердцу (!), что я невольно вспомнил то, что уже как будто бы знал давно.
- Да-а, Иван Алексеевич, – протянул шеф, – все-то тебе известно, – ну, а сможешь дать положительный, то есть с точки зрения нашей идеологии, комментарий?
- Извините меня великодушно, но написать об авторе я не смогу, ведь он сам все пережил, и его произведение, пожалуй, вернется к нам лет через двадцать, как это со многими у нас бывало, кто говорил истинную правду, без прикрас. И я не думаю, что-либо изменится от того, что мы скажем о нем хорошего или плохого.
Отзыв о Солженицыне Иван не написал. Его сделали другие, кто заискивал перед вышестоящим партийным информатором, и все равно Баков слыл на хорошем счету у обкомовского шефа, хотя и получил неприятное замечание от первого секретаря райкома, который узнал о том, что он отказался говорить об опальном писателе с партийной ответственностью спустя почти месяц после разговора с Реутовым, о чем и один, и другой уже достаточно позабывали. Разговор с Иваном Петровичем был своего рода напутствием на будущее.
Работа в аппарате райкома партии была хорошей школой руководства. Из нее выходили партийные организаторы высшего звена, директора учебных заведений, заведующие РОНО, управляющие строительными организациями, крупные хозяйственники, журналисты и редакторы газет.
Иван полагал свою судьбу связать с журналистикой и потому набивал руку на различных письменных материалах – доклады и сообщения, выступления на собраниях, статьи в газеты и журналы. Областная газета «Ленинское знамя» напечатала несколько его вещей; путь в журналистику был открыт, и, когда ушел редактор районной газеты выдвиженцем на повышение, казалось бы, не составляло никакого труда занять освободившееся место редактора, однако Реутов пообещал, что возьмет к себе в отдел партийной информации, что считалось значительно выше, чем должность редактора местной газеты.
 Так он продолжал служить уже четвертый год.

XIХ
В богатейших кладовых народной памяти прошлое живет в многообразии замечательных традиций. Одной из возрожденных традиций стала русская масленица с солнечными блинами и яствами, которую в современной, так сказать, трактовке назвали «Проводы русской зимы». Партийные и комсомольские организации подключились к этому веселому празднику на рубеже между февралем и мартом.
Большие народные гулянья устраивались вот уже несколько последних лет на Красногорской площади и Блинной горе, где в присутствии большого количества людей бравые молодцы соревновались в доставании живого петуха, посаженного на вершину десятиметрового отшлифованного, как зеркало, столба. При этом каждый пытавшийся достать живую птицу, чтобы  стать героем дня, должен был взобраться на вершину столба только с помощью чистых рук и ног без кожаных перчаток и обуви.
Иван разгуливал по площади, встречаясь с многочисленными знакомыми, набирая добротный материал для информации и статьи, как вдруг кто-то легонько шлепнул ему по плечу. Он обернулся и обомлел, перед ним стоял Виктор, старый деревенский дружок.
- Тт-ы-ы!!! Кк-а-ким ветром! – заикаясь и раскинув руки для объятья, вскричал Иван.
- Это я, я-я! Пропащий наш поэт! Сколько лет, сколько зим!...
… И они  крепко обнялись, невзирая на вездесущую публику.
- Виктор, сколько же мы не виделись с тобой?
- Да-а, Ванек, почитай, лет семь или восемь. Вроде бы живем рядом, а пути разошлись.
- Ты где пропадаешь? Где живешь? Чем занят?
- Сколько воды утекло за это время, одному Богу известно… Что и говорить… Лучше пойдем в кабачок, посидим, выпьем по рюмке да и побеседуем по душам.
Виктор улыбнулся своей незабвенной улыбкой и потянул Ивана за рукав, предлагая пойти в кафе, что напротив через дорогу.
Они заказали двести граммов коньяка в графинчике, порезанный с сахаром лимон и блины с черной икрой.
Разговор завел Виктор:
- Ведь мы, кажется, встречались после того, как ты поступил в университет, с тех пор прошло, пожалуй, не семь-восемь, а целых девять лет. Я женился, вернее, меня обженили на дочке полковника, родился ребенок, а семейная жизнь не устроилась, развелся и теперь живу один в общежитии при научно-испытательном заводе; испытываю ракетные двигатели и музыку не бросаю – организовал при городском дворце культуры вокально-инструментальный ансамбль, виа. Вот так и поживаю. А ты как? Слышал я, ты высоко забрался, в райком партии.
- Да, Витек, – улыбчиво назвал Иван друга по старой памяти, – я там работаю; работа нравится, но уже появилась оскомина, надо менять поле деятельности…
- Погоди, не спеши, поспешишь, как говорится…, не в ту лузу попадешь…
- Я не спешу, у меня здесь в городе квартира, жена и дочь… Все вроде бы налажено.
- И тепло, и положение, и вера, и любовь, и все такое… – сконкретизировал Виктор. – Одним словом – счастливая жизнь.
- Бывает ли оно, счастье-то?
- А что тебе еще надо? Здоровье есть, работа нравится, семья сложилась, – живешь, как у Христа за пазухой, ни в чем не нуждаешься…
- Да ты что?! – заулыбался Иван, – нарисовал мне идеальную жизнь, словно при коммунизме! Такого рая у нас не бывает; в каждой семье, особенно среди молодежи, куча проблем, поэтому и разводы растут, как грибы. Не думай, – у меня тоже в доме не сладко, горечи достаточно и, пожалуй, бывает иногда с избытком. Поторопился, видать, я с женитьбой-то, а теперь вот терплю… Мать говорит: Бог терпел и нам велел, а мы ведь Бога-то не почитаем и все куражимся, бегаем, верим – не верим, любим – не любим, к сердцу жмем, к черту шлем – совершенная неразбериха наша сегодняшняя жизнь. Все летим куда-то, а куда?!...
- Стало быть у тебя, дружок, тоже не ладно?
- А у кого все ладно-то? Только, может, на небесах.
Иван не стал рассказывать про свое житье-бытье, а рассказ о работе, подумал он, был бы неинтересен для беспартийного приятеля и добродушно предложил покинуть столик, выйти на свежий воздух, раствориться в площадном гулянье.
По площади ходили веселые скоморохи, водили наряженного в шкуру медведя человека, который постоянно пританцовывал и приставал к нарядным девушкам.
- Посмотри, Иван! – воскликнул Виктор, – «медведь» закадрил двух девиц и не хочет  отпускать.
- Ба-а! Да это же Надежда с подругой! – обрадовался Иван. – Подойдем к ним.
- Какой нахал медведь! – рассмеялся Виктор, – не хочет отпускать красивых девушек.
- Право, безобразник! – подтвердил Иван, подходя к девушкам. – Здравствуйте, Надя! Здравствуйте вам! – обратился он к подруге.
- Добрый день, Иван Алексеевич, с праздником! Это моя сестра, открылась Надя, – двоюродная, ее зовут Люда…
- Здравствуйте, милые женщины! – приветствовал их Иван.
- Добрый день, здравствуйте! – подал резвый голос Виктор, стоявший несколько поодаль и быстро выдвинувшийся навстречу.
- Мой друг Виктор, – представил его Иван, – Виктор Федорович…
- Давайте не будем по имени-отчеству, – смутился тот, – мы ведь не на работе, где надо уважать субординацию.
- А почему нет Алексея Ивановича? – спросила Надя.
- Мы с Алексеем не всегда ходим вместе, а с Виктором случайно встретились, не виделись несколько лет. Вот и с вами встретились случайно, праздник помог.
- Почему бы нам не отметить такое событие, например, за чашечкой чая в кафе? – сразу предложил находчивый музыкант.
- Что вы, что вы?! – встрепенулась сестра Нади, – может, лучше погуляем, поглазеем на праздничных ряженых.
Люда была пониже ростом, но тоже блондинка и красива собою на лицо. Одетая в шубейку, в замшевых сапожках закрывающих до колен средней полноты стройные ноги, меховая шапочка на голове и белый роскошный шу на груди, она, кажется, не оставляла равнодушной гуляющую мужскую половину. Виктор оценил элегантную парочку по-своему:
- Девчата! Вы, как две снежные королевы, пройти мимо вас невозможно без лестных комплиментов. Мы надеемся на ваше великодушное согласие, что вместе с нежным очарованием непременно скрасите наше скромное существование в этом шумном мире.
Девчата рассмеялись, смеялся и Иван, подумав о способности друга завлекать неизвестных ему красавиц.
- Ну, да как, пойдем на блины? – спросил он, улыбаясь, глядя на знакомую Надю.
- А что, Люда, может, рискнем!? – ответила та, глядя на сестру, – что мы теряем (?), только находим!...
Виктор присмотрел в удобном углу кафе, рядом с окном, столик, усадил девушек и, взяв под руку Ивана, направился было вместе с ним к стойке, затем вернулись, чтобы спросить приглашенных, что им принести. Остановились на блинах с черной и красной икрой, чае в фарфоровом чайнике с лимоном и коньяком, бутылочке «Токая» и мороженом.
Улучив момент, Иван сунул в руку Виктору пятерку, сказав «больше нету»; тот, глянув на него, проворчал: «Брось мелочиться, свои люди – сочтемся!» и вернул бумажку назад.
Пока стояли у стойки в ожидании заказанных блюд, Виктор спросил Ивана, откуда, мол, он знает этих красоток (?), на что тот ответил, что он знает только одну, высокую блондинку, которая работает манекенщицей и модельером на фабрике и в доме одежды «Силуэт», и что он познакомился с ней (а вернее, может быть, она…) на вечере по случаю годовщины комсомола.
- Как ты попал на комсомольскую гулянку? – в упор спросил приятель.
- Я по линии партийного контроля курирую райком комсомола, и поэтому они меня всюду приглашают, только мне не досуг бывать на многих мероприятиях, а вот на дне рождения ВЛКСМ, – сам Бог велел.
- Понятно. Надо поинтересоваться, что за кошечка эта незнакомка Надя? – сказал Виктор, расплачиваясь с кассиром.
- Понравилась? – не удержался Иван.
- Хороша, да, кажется, не по зубам…
- Тебе-то не по зубам?! Не хочу и думать.
Между тем подруги-сестры тоже шептались в ожидании «галантных мальчиков».
- Скажи, Надя, – спрашивала двоюродная сестра, – как давно ты знаешь Ивана, и кто он?
- Мы познакомились в прошлом году на комсомольском вечере. Он работает в райкоме партии и ведет, нет,… как это там у них (?), курирует комсомол. Его приглашают на разные комсомольские мероприятия. В прошлый раз вместе с ним был Алексей, тоже молодой, статный мужчина.
- Иван женат?
- Он молодой, ему как он говорил, двадцать восемь лет, женат, но ходит везде без жены, у них, видно, там в белом доме так заведено. Не окольцован – значит, и не женатый, может посматривать на молодых симпатичных. Он мне нравится, и чувствую, что и я ему приглянулась, только приблизить себя  стесняется, дабы не вызвать нехорошее общественное мнение. Короче, – не впасть в аморалку. Но нам-то известно: их помани, чтобы никто не знал, в темное теплое местечко, и они, как первый снег, растают, никакая сила не удержит…
- Что ты говоришь, Надежда!?
- Сколько их я знаю, особенно в райкоме комсомола, да и в области? Не счесть, только и ждут комсомольских вечеринок загородных, чтобы скрыться от своих жен под эгидой ответственной работы. Закадрить их как дважды два!...
- Потише, они идут… – остановила ее Люда.
- О-о-о! какая скука! – предваряя разговор, сходу объявил себя Виктор, – не грустите, девоньки, мы с вами, ваши папы пришли, молочка принесли, – ставя на стол  бутылочку «Токая», с хитринкой улыбнулся он красавицам.
Иван на подносе принес все остальные яства, а Виктор быстренько обернулся и принес четыре тонких стакана.
- Ну что же, для начального знакомства надо выпить, не то сухая ложка рот дерет, и песня не поется, – разливая вино по стаканам, прибаутничал Иванов друг и, когда разлил, и каждый взял в руки напиток, сказал:
- Мы с Иваном пьем за вас, молодых и красивых, вы олицетворяете весну жизни нашей…
- А вы – зиму?! – перебила его Надежда.
Все весело засмеялись, – и Виктор продолжал:
- Давайте выпьем все-таки за нашу встречу, ведь она принесла нам радость…
- Выпьем за нас, за весну, за мир, за все хорошее в этом мире! – продолжил скороспешно Иван.
Они выпили и разговорились, как будто были знакомы несколько лет. Говорили о хорошей погоде, об удачно организованном празднике, который вошел уже в моду и с каждым годом постоянно совершенствуется, становится традиционным современным русским праздником, рассказывали смешные анекдоты, шутили и окончательно перешли на «ты».
- Я вас всех приглашаю на новоселье, – неожиданно заявил весельчак Виктор, – мне, наконец-то, дают однокомнатную квартирку в нашем закрытом городке.
- Это как так?... – спросила Люда.
- Я работаю руководителем группы в НИИ по испытанию ракетных двигателей для космоса, и мне предоставлялась, то есть, семье из трех человек, по месту работы двухкомнатная квартира, но мы с женой перед получением ордера развелись, и нам, спустя полгода, предложили по однокомнатной взамен той, которую отдали другой семье. Так вот…
- Виктор, ты свободный человек!? – прервала его рассказ Надежда, – сестра тоже теперь…
- Надя! – оборвала ее Людмила, – ты не даешь товарищу договорить… и потом – о себе я сама… Виктор, и что же дальше?
- А ничего. Надо навести в квартире небольшой порядок, купить кое-какую мебелишку, – стол, стулья, вешалку в коридор… Посуду мамаша презентует. Вот и все. Деньков через десять можно справлять новоселье. Я позвоню Ивану, а он свяжется с вами, если пожелаете.
- У меня телефона нет, – заявила Людмила.
- Зато, у меня есть номер телефона Нади, – сказал Иван.
- Вот и ладненько! – заулыбался Виктор, протягивая руку к бутылке с вином. – Так как, вы готовы приехать ко мне?
- Нас к вам не пустят, у вас закрытый городок, – заявила Надя.
- Было бы желание, городок откроют, по заявке пропустят всех, только надо иметь при себе какой-нибудь документ, удостоверяющий личность.
- Поедем, Люда?!...
- Не знаю, как-то неудобно…
- А Иван ибн Алексеевич сможет поехать? – шутливо обратилась к нему Надя и тут же продолжила: - Если поедет, то я тоже поеду.
- Почему если (?) – удивился тот, – никаких если; либо да, либо нет. Думаю, приглашение принимается, и выпьем по этому поводу.
Они о многом еще переговорили и многое узнали друг о дружке. Однако, зимний день клонился к вечеру; в кафе загорелись электрические лампы; «галантные мальчики» держали форс или умеренный шик, ничем не намекая на завершение скромной трапезы.
После чая с мороженым тишину нарушила малоразговорчивая Люда.
- Вы знаете, друзья-товарищи, надо и честь знать; не пора ли нам разбегаться (?), уже темнеет, меня мама ждет к пяти часам.
- Причина уважительная, тем более, что и мне нужно вернуться на работу к пяти, – сказал Иван, – у меня назначена встреча с нужным мне человеком.
- Значит, расстаемся, – с грустинкой произнес Виктор, – до новоселья!?
- До новоселья! – подтвердила Надя.
- Если все сложится, если будем живы! – подчеркнул Иван.
Друзья проводили девушек до автобусной остановки, а сами пошли улицей в сторону административного здания.
- Стало быть, дружок, у тебя тоже неладно в семье-то? – еще раз спросил по дороге Ивана Виктор.
- У кого может быть ладно (?). Видно, только на небесах! – отшутился Иван. – А почему ты задал мне вторично такой вопрос? Провоцируешь на новую откровенность?!
- Да вижу я по твоему поведению, у тебя на лице все написано. Видел я, как ты смотрел на эту…на Надю, а она на тебя. И тебе хотелось остаться, и совесть не давала, и ты думал о доме, и не хотелось бы туда идти…
- Ну что же, пойдем в мой настоящий дом; моя работа – мой дом!
Они поднялись на четвертый этаж, зашли в кабинет.
- Вот так я живу, – улыбнулся Иван, разведя широко руки, как бы показывая, какой у него шикарный кабинет, отделанный плитами с дубовым шпоном. – Я теперь здесь один; Алексея, о котором говорила Надежда, перевели в другой кабинет, а мне дали возможность заниматься творчеством в кавычках…писаниной (!) по разным направлениям, форматам и темам…
- Ты, я вижу, много пишешь, – сказал Виктор, указывая на стопку машинописных листов, лежащих на краю большого стола.
- Бюрократическая писанина, специфический язык, постоянное цитирование классиков марксизма-ленинизма, наших руководителей, – это не творчество, это – уродство, а они считают, эти балбесы, прости за матерное слово, вожди и лидеры, партийные секретари и их приспешники, что надо так велеречиво и вместе с тем правдиво написать, отчего после трибунных слов завтра же вырастет стоцентнеровый  урожай пшеницы или картошки, а коровы будут давать двухпудовые удои.
- А стихи пишешь? Ты, вроде бы, в школе и после, насколько я тебя знаю, увлекался поэзией, писал стихи.
- Какие здесь стихи! Здесь я пишу доклады, сообщения, выступления, информации в обком партии, статьи на партийные темы, – вот неполный перечень моих увлечений! Стихи – это в прошлом.
- Значит, надо полагать, – наши партийные боссы говорят твоими словами.
- Не совсем так, но процентов на пятьдесят, а в некоторых случаях и больше – на все девяносто, – открыл секрет Иван.
- И то хорошо; пойдешь в газету, местный опыт пригодится, нынче важно грамотно подать письмо наверх, а там это понимают… Как кукукнется – так и аукнется. Иван, мы, пожалуй, загулялись; пора бы и по домам. Уговор с новосельем, думаю, остается в силе.
- Звони по райкомовскому телефону, я по утрам всегда на месте.


XX
Виктор позвонил на следующей неделе в четверг; сказал, что «апартаменты готовы», в субботу можно приезжать.
Иван позвонил Надежде, и та, совершенно обрадованная, как ему показалось, дала согласие на поездку, но осталась одна «небольшая», как она выразилась, «проблема с Людой», ее надо предупреждать хотя бы за день, ибо она работает в Москве.
Неожиданное стечение обстоятельств и для Ивана было обременительно, так как необходимо что-то говорить жене, убедительное и бесповоротное. И он придумал: «Я скажу Тамаре, что в пятницу уезжаю на областную двухдневную конференцию в соседний районный город Д.».  С тех пор, как она стала показывать образцы невежества и утонченной, на грани с правдой, лжи, Иван, чтобы сделать приятное себе, отвечал ей приемами такой же игры фантазии.
Иван попросил машину в автопассажирском хозяйстве и вместе с девушками приехал к другу на новоселье.
Звучала музыка, пришли сослуживцы, трое молодых парней с девицами. Виктор был доволен приездом Ивана с девушками, о чем мечтал все дни недели. Он рассказал, какую работу провел за время после их расставания, показал «углы и закоулки»  квартиры, один из которых был отгорожен красивой занавеской; там, в небольшой нише, стояла втиснутая деревянная кровать.
Гуляли от души: выступали с поздравлениями, пели песни под гитару, балагурили, весело бесились, казалось, не было удержу для всяческих шумных волеизлияний. Виночерпие не ограничивалось застольем: пили на кухне, в коридоре и даже сидя по-турецки на полу, придумали наливать  в чайные чашки из тазика, заполненного наполовину портвейном. В конце бесшабашной оргии громкий голос тамады призвал каждого гостя выпить глотками из общей посудины через край, показывая тем самым чувство искренней дружбы и согласия.
Веселая компания сослуживцев разбежалась, в квартире среди тихого бедлама, неразберихи и хлама остались друзья и сестры-подруги.
- Мы разве не уходим? – обратилась Людмила в пространство, то ли к Виктору, то ли к Ивану, то ли, скорее, к Надежде.
- Я дома сказала, что уехала к тебе, – объявила Надя, – так что меня могут не ждать…
- А я сказала, – уехала к Надежде, – мило улыбнулась сестрица, – правда дочка может беспокоиться…, думаю, мама, бабушка ей объяснят, где и что я…
- А ты, Иван Алексеевич, – с хитринкой в голосе спросила Надя, – где ты?
- Меня, дорогие друзья, в нашем районе нет, я на два дня уехал на конференцию в соседний район.
- Живе-е-ем! – почти хором заголосили все.
- Что же, в таком разе надо навести порядок, – предложил Виктор, – и можно продолжить беседу.
- Мы перемоем посуду, – сказала Люда, – а вам – собрать мусор и вынести из квартиры.
Они сидели за столом, как в ту первую встречу в кафе, пили ароматный чай, заваренный хозяином. Разговор сначала не клеился, и Виктор решился спросить:
- Людмила, я понял, у тебя ребенок? Ты замужем или…?
- Или! – перебила его она, – разведенная женщина с ребенком, который, в основном, живет с бабушкой, так как я езжу на работу в Москву и там, бывает, остаюсь на несколько дней, живу на ведомственной площади, в однокомнатной квартире, примерно такой же, как и эта, только у нас есть мусоросборник на лестничной клетке. Что еще интересует?
- Ничего пока, краткая, весьма подробная справка, – заметил Иван, – Виктор тоже разведенный холостяк…
- А давайте вмажем!? По стаканчику портвешка, то бишь портвейничка, – с радостью предложил новосел… – Вмажем, как говорил мой дядя, и спать ляжем!
Все засмеялись, а он побежал на кухню и моментально на столе оказалась большая бутылка портвейна три семерки – «777». Выпивка подняла настроение, Виктор взял гитару, тронул струны и тихо запел:

Утки все парами,
Как с водой вода;
Все девчата с парнями,
Только я одна…

- Нет – это не то! – прижимая струны ладонью, произнес он. – Давай-ка нашу. Помнится, Иван, мы пели с тобой в деревне под баян «Живет моя отрада…». У тебя был лемешевский тенор, ты неплохо пел, всех удивлял.
- Давай попробуем, – улыбнулся Иван, – я практически не пою, у меня срывается голос, подцепил в студенческие годы бронхит и ослабил голосовые связки. Возможно, благодаря поддержке наших красавиц и голос прорежется? Они запели.

Живет моя отрада
В высоком терему,
А в терем тот высокий
Нет хода никому.

Первый куплет Иван осторожно подпевал Виктору, не давая волю своему вокалу, мягкому тенорному тембру. Второй куплет стал более очерчен, чистый голос звучал уже ярче на фоне тучного баритона Виктора, и он нежно и трепетно сливался в единое целое. Завершающие слова песни, которые в исполнении современных певцов никогда не звучали, они пели особенно сильно, откровенно и с любовью:

Была бы только тройка,
Да тройка порезвей,
Увез бы я красотку
За тридевять земель!!!
- Ур-а-а! – прозвенел звонкий голосок Нади. – Замечательно! Великолепно! Потрясающе! Правда, Люда?
- Я никогда такого исполнения не слышала… А можно еще что-то?
Они пели русские народные и современные песни, частушки и вообще дурачились под гитару. Включился магнитофон, они танцевали. Виктор в танце увел Людмилу на кухню, и они долго не возвращались.
Иван чувствовал волнение, охватившее его в танце, старался сдерживать непонятно нахлынувшую внутреннюю дрожь, переходящую в откровенное влечение и страсть. Рука, державшая талию, вдруг резко дрогнула и прижала стройное тело девушки к себе. Она податливо прильнула к нему, обдав его пикантным запахом хороших духов; глаза изливали ослепительный блеск, и губы коснулись в согласии слиться… Он нежно поцеловал их, скорее, причмокнул, несвязно сказав что-то при этом. Она же дала волю рукам, обвила ими шею его, сильнее прижавшись к возбужденному телу мужчины.
- Не стесняйся меня, – еле слышно процедила она, – так хорошо беспечно и независимо…
- Ты, Надя, замечательная девушка, как птица феникс или, как весенняя ласточка, вольная и неотразимая. Да я тебя не стесняюсь, я тебя боюсь… – Он закрыл на мгновение глаза и увидел перед собой лицо Тани, бывшей училки, близкое и ясное. – Нет, нет…
- Что ты, дорогой! В твои-то годы разве можно бояться какой-то девчонки (?)…белобрысой, белокурой… А я вот не боюсь! – твердо произнесла она. – Не боюсь, что ты женат, что имеешь детей, не боюсь…, потому что вижу в глазах твоих грусть, неудовлетворенность, некую пустоту…
- Ты красавица! – и он резко глянул в ее сине-зеленые глаза. – Ты, скорее, ясновидящая, белокурая бестия! Вот ты кто!!! Мне опасно с тобой, я увлекусь, потом придется долго разбираться, начнутся жалобы, слезы, запугивания парткомом, – все, что в арсенале сегодняшней замужней женщины.
- А если игра будет втемную, и никто никогда не узнает о сторонних дружественных отношениях мужа? Ведь это бывает в вашем возрасте сплошь и рядом и среди вашей братии, я знаю, немало интимных делишек.
- Ты хочешь сказать, что сердцу не прикажешь, и мне предлагаешь стать твоим любезным другом, а себя – моей любовницей.
- Иван, ты сам того желаешь, это видно по твоему отношению ко мне…и все такое…
Она снова приблизилась к нему и поцеловала его в губы, что вызвало страстную подвижку, отчего поцелуй перерос в обоюдный и долгий.
- Что ж, обозначим день новоселья днем нашей дружбы, – с улыбкой произнес Иван, – будем, как дети, но только в играх между собой, и не должна ни одна искра упасть, чтобы зажечь мировой пожар, даже в сердцах близких по духу и очень близких людей, не говоря о друзьях и подругах, а, если такое произойдет, – всему конец… Клянемся?!
- Клянемся! Клянусь быть честной, верной и неболтливой. – Спокойно и трогательно по-своему сказала Надя.
- Везет мне с Надеждами, – почему-то вдруг объявил Иван.
- Значит, я не первая?
- Дружил я с одной подругой лет девять тому назад; у нас были чисто дружеские отношения; она стеснялась целоваться, стояла на своем, не позволяла излишних нежностей, а о любовном интиме и не говори…
- Дикая девушка…, я не такая!
- Какая же ты? – спросил он, приглашая присесть на диван.
- А вот какая!!! – и она нервно бросила руки ему на плечи, резко и настойчиво произнесла:
- Целуй!... Ха-ха-ха! Ну, бери меня!
- Ты сумасшедшая пьяная девчонка! Давай лучше присядем.
Он пришел в изумление от ее выходки, не думал, что эта скромная по его представлениям девица может так резко повернуть свой внутренний мир и показать негативную его сторону. Она же отняла руки и, потеряв координацию и бесконтрольность, ляпнулась на диван всем телом, как брошенный мешок с песком, дрожа и закрывая лицо руками.
- Что с тобой, Надя?... Успокойся…
- Я – кошка-игрунья, нехорошая тварь; хотела проверить тебя на испуг, на силу страсти. Извини, ты честный, сильный и добрый мужчина, а я – просто дурочка-артистка. Ты не бойся меня, я не такая… Я…я-я… – бедная Надя…
- Как бедная Лиза, – вспомнил он название повести известного русского писателя девятнадцатого века, присаживаясь рядом с девушкой. – Ты не кори себя, я все понял. Хочешь, я тебя поцелую?
Она кивнула головой, и он увидел в глазах ее застывшие серебряные слезинки.
- Поцелуй меня, – тихо сказала она, – поцелуй, как ты умеешь, не стесняясь…
Тем временем в комнату заглянул Виктор, громко пробасив:
- Голуби! Вы живы?! Что-то вас не слышно.
- Мы с нетерпением ждем вашего появления, – ответил Иван, – вино закисло, закуски засохли, пора бы продолжить трапезу.
- Какой застой?! Какая тишина!? Непорядок! Быстро по местам! – скомандовал Виктор. – Гулянье продолжается!!!
Они снова выпивали, пели под гитару, танцевали и, когда порядком подустали от излишних вольностей, Надя сказала, что ей невмоготу, что она уже засыпает и, что главное, – хотелось бы «приложить свою головку на колени Ивана ибн Алексеевича».
- Без возражений! – быстро сориентировался хозяин. – Можно и отдохнуть до утра, мы засиделись…, – и он посмотрел на часы, – о-о, до трех часов ночи, все добрые люди спят, а мы гуляем. Нехорошо!
Он встал из-за стола, подошел к нише, отбросил красивую занавеску и сказал:
- Вы можете почивать на этой кровати, а мы с Иваном как-нибудь на диванчике; устраивайтесь, мы пойдем на кухню, покурим…
- Не-е-ет! Я хочу с моим партнером, – подвыпившим голоском пропищала Надя, – не уходите, постойте!...
Она, пошатываясь, подошла к Ивану, положила, словно бездыханную, голову ему на грудь, закрыла глаза и еле слышно произнесла:
- Давай вместе на диване…
- Что ты говоришь, это неудобно…
- Они взрослые люди, мы не помешаем им разобраться за ширмой на кровати. Люда! – обратилась она к сестре, – ты не против с Виктором, а мы с Иваном на диване?!
- Ты что болтаешь? – смутилась Людмила, – давай, как Виктор распределил…
- Не-е-ет! Мы ляжем, не раздеваясь, чтобы чувствовать друг друга и не теряться…
Она отпрянула от Ивана, выключила свет и упала на диван.
- Иди ко мне, Иван-нн-ушка, иди же, – заплетаясь, пролепетала Надя.
- Она пьяна, – сказала на ухо Виктору Людмила, – пускай спит…
В уличном свете широкого окна и свете из кухни можно было различать предметы в комнате, и Иван, чтобы не давать повода к возбудительным потугам Нади, присел к ней на диван. Виктор и Людмила ушли на кухню. Наступила тишина, изредка прерываемая легким сопением спящей девушки. Иван осторожно, чтобы не разбудить подругу, отбросил спинку дивана, снял с ее ног туфли, положил под голову ей подушечку и сам в полулежачем положении задремал.
 Он проснулся от дневного света в окне, застелившим всю комнату; на его груди лежала оголенная по локоть рука Нади.
Освободившись от руки спящей девушки, Иван поднялся с дивана. Стояла небывалая тишина; он глянул в окно – валил крупными хлопьями снег. Он прошел в туалет, в коридоре  горела слабым светом лампочка, дверь в кухню была закрыта. «Где могут быть Виктор с Людой?» - подумал он, и в этот момент раздался какой-то звук. «На кухне они, – мелькнуло в голове, – попробую постучать».
На кухне при открытой форточке курил Виктор.
- Ты так и не спал? – спросил Иван.
- С Людкой проговорил до пяти утра, потом ее отвел в закуток на кровать, а сам вот курю, обсуждаю текущий момент.
- И что говорит тебе внутреннее чувство?
- Она хорошая бабенка, все при ней и мне нравится, только дочка …пяти лет.
- А как сам-то, как сами? Договорились о чем-то?
- Договорились встречаться, а там время покажет.
- Ну и с богом. Я думаю сегодня уехать, а ты оставайся с ней, – рассудил Иван, – ну, если, скажем, она не против.
- А Надя, как она?... Да и вообще, как их разъединять-то, они вроде бы вместе, не разлей вода…
- Договоримся, дипломатию беру на себя.
Не ранним утром, когда все встали и привели себя  более-менее в порядок, Виктор пригласил гостей за стол, к чаю. Тогда Иван сказал, что он должен с Надеждой уехать восвояси, а Люда могла бы помочь Виктору навести порядок в квартире, ибо она так пожелала.
- Как так ты порешил, что мы должны уехать, а Людмила останется? – возмутилась Надя.
- Мы же с тобой вчера договорились, – улыбчиво и уверенно солгал Иван, – ты просто забыла, была пьяненькая, заспала…
- Это серьезно?... Да, у меня дома, я вспомнила, никого не будет; поедем, – заулыбалась резвая сестренка, – это идея, поедем ко мне, я покажу, где живу и все остальное…


.   .   .
Дом, где жила Надежда с родителями, в новом современной застройки районе города. Квартира, расположенная на первом этаже, была пуста. На столе лежала записка, из которой стало ясно, что мать с младшей сестренкой уехала в Москву, и приедут не раньше шести вечера.
- Живем! – обрадованно произнесла Надя. – Раздевайся, будем кайфовать; у нас где-то припрятана бутылка мадеры; попробую ее найти.
Бутылку найти не представлялось сложным. Она в течение каких-то трех-пяти минут красовалась на столе вместе с незамысловатой закуской: пряниками, конфетами и бутербродами с колбасой и сыром.
После выпитых пары приличных бокалов Надя поспешила сообщить некую новость, которая ей пришла в голову еще в пути.
- Иван, а давай отдохнем после бурной ночи на хорошем ложе; ты ведь, пожалуй, не спал, да и я, как курица мокрая, спала часа два, не больше.
- Как это будет выглядеть (?), смею тебя спросить, и не проспим ли мы все хорошее?...
Он не договорил, она перебила и продолжила:
- У нас в запасе семь часов: за это время можно до Ленинграда доехать, – пошутила она, улыбаясь. – Я на полпятого заведу часы.
И она быстро разложила раскладной мягкий диван, достала свежее постельное белье и, скомандовав «можешь раздеваться», удалилась. Иван задумался, не зная, что делать (?), то ли снимать с себя все, то ли остаться в рубашке и трусах. Наконец, он решился – снял с себя всю одежду, повесив ее на спинку стула, и лег.
Он слышал, как она что-то делала в туалете: по всему чувствовалось, что принимала душ, отчего сильно шумела вода в ванне. Вот дверь скрипнула, и он понял, что Надя вышла из туалетной комнаты. Она, завернутая в большое полотенце, подошла к окну, завесила его глухими шторами, затем, сбросив покрывало, оголенная нырнула под одеяло к Ивану.
- Дорогой, не бойся, не гони меня, – шептала она, – я сама…я знаю, ты хочешь меня и стесняешься…, я знаю…, – причитала она, лежа у него на груди, – я знаю…, ты мой…
- Надя!   Успокойся, ты вся дрожишь… – он повернул  ее на бок, чистую и трепетную; холодные губы его коснулись ее свежих разгоряченных, и они слились в едином порыве.
Что испытывал Иван в тот момент? Что чувствовал и о чем думал? Нет!..., он не думал ни о чем и чувствовал только одно – необузданную страсть молодого девичьего тела, испытывая огромное физическое удовлетворение, силу красоты и силу любви. В тот момент он снова увидел свою первую и далекую Наташу и понял, насколько близок мир прошлого, и как он не меняется со временем в самом главном, в интимных человеческих отношениях.
…И когда совершилось, думал он: «Любовь не ищет равенства, оно творится ею. Это равенство сотворилось, и теперь уже не будет того порога нерешительности, несмелости, переходящей в некую боязнь самого себя и человека, который тебе отдается полностью. Только бы не ошибиться…»
Она говорила:
- Ты осуждаешь меня, как падшую девчонку. А я от чистого сердца, от нахлынувших чувств, от не до любви, может быть, прошлого и от любви к тебе… Я знала, что это должно совершиться, этот день лишь ускорил нашу близость. Не скрою, – я была в отношениях с одним парнем, он комсомольский секретарь и женатый, имеет двоих детей…
- Соловьев, что ли? – перебил ее Иван.
- Откуда тебе известно? Да, Костя Соловьёв. Он клялся чуть ли не матерью своей, что не женат, а оказалось, я разбиваю семью…
- Голубушка, ты правильно поступила, что разорвала с ним связи. Мы ведь  его на партсобрании аппарата разбирали, и то, что он развращал молодежь, и то, что сам оказался нечистоплотным, аморальным. Теперь его уже нет у руководства комсомолом, а вот, пожалуй, такая же участь ждет и меня (?), я ведь тоже не ангел, который не кривит душой, я самый, что ни на есть, по нашим убеждениям, аморальный тип.
- Что же мне делать? Втюрилась опять в женатого молодого человека, да еще ответственного партийного работника.
- Да-а, а что же мне делать прикажешь?!
- Ты здесь не при чем. Мы можем встречаться тихо от людей, я – твоя любовь, которую ты встречал в своей юности и не долюбил. Ты другой: если тот скрывал от меня, что он женат, ты – не скрываешь, и я вижу, что в твоей судьбе что-то не то…, что-то не то в семье. Я от тебя ничего не прошу, будь только хотя бы раз в неделю со мной…, хотя бы час или два.
- Это убедительно, но с моей стороны – непристойно, а, если откровенно, – сердцу не прикажешь, оно все равно скажет свое…
- Ну так вот, на том и порешили. А теперь – выпьем за любовь, – обернувшись в большое махровое полотенце, присаживаясь к столу, предложила Надя. – Не грусти, мой друг! – улыбнулась она, поднимая бокал.
Они выпили и еще поговорили; прощаясь, он нежно поцеловал девушку в губы и сказал:
- Надя, ты красивая девчонка, нужен ли тебе я (?), подумай…
- Нужен!!! – крикнула она в закрывающуюся дверь.

XXI
Тамара принимала гостей. На кухне сидели Валентина со второго этажа и мужчина лет сорока пяти с побелевшими волосами на голове и такой же окладистой бородой. Они громко разговаривали, от накуренного сизого дыма стоял смог. Иван переступил порог и обомлел. Пьяная компания была настолько «хороша», что, как говорится, пробу ставить негде.
Завидев хозяина, Валентина стала извиняться, а мужик, заикаясь, поздоровался и ретировался к выходу. Тамара, веселенькая и пьяненькая, приступила к мужу.
- Иванушка, не ругай нас… У Бори день рождения…
- И он пришел к тебе отмечать! – перебил он ее, резко повысив голос. – Этот бедлам (!!!), когда он будет закончен?! Я смотрю, на тебя никакие меры не действуют. Слов ты не понимаешь, только можешь извиняться и обещать, что больше такого не будет.
- Ну прости меня, – елейно вымолвила Тамара, – не могла отказать, и так все в подъезде говорят, что квартира неприступна…
- А в подъезде много устраивают гулянок? Назови хоть одну квартиру, кроме Валентининой и нашей.
Она молчала, и он спросил:
- Где дочь?
- Она гуляет…
- А ты иди спать! – приказным тоном заявил муж. – Чтобы дочь не видела тебя загульной… На кухне приберусь и проветрю… Все!
Иван принял контрастный душ, переоделся в свежее белье и в халате прилег в большой комнате на диван отдохнуть. Он хотел заснуть, но ему не спалось; думал о прошедших выходных днях и рассуждал про себя о содеянном: «Неужели я попал в сети этой длинноногой и стройной блондинки? Она – женственна не по годам и изумительно приятна внешне, она просто красотка, от которой трудно уйти. Она тянет…нет…, затягивает. И что же? Можно ли поверить ее чувствам? Пожалуй, да, если такая смелость и такая страсть с ее стороны?! Но страсть – еще не любовь, это влюбленность и не более того. Она – просто сексуальная особа, ищет себе под стать мужчину сильного и с опытом. И я поддался ее чарам, хорош гусь, надо же такому случиться? А может…, кто знает…, кто знает…»
На этой незаконченной мысли он заснул. Утром, собираясь на работу, а дочь – в школу, супруги обменивались сухими краткими фразами, дочь же, наоборот, была активна и устремлена в будущий день.
В тот день Ивану трудно писалась плановая работа, то и дело в мыслях крутились прошедшие события. Зашел Володя, недавно назначенный исполнять обязанности заведующего отделом после того, как Сергей Егорович ушел возглавлять районный комитет народного контроля. Он был в хорошем настроении, улыбался и говорил совершенно откровенно:
- Сегодня Первый сказал, что меня видят инструктором в обкоме, а Реутов Игорь Михайлович спит и видит тебя у него в команде.
- Вот именно, спит…, а меня постоянно кормит обещаниями. Да я уже не хочу в Москву забираться. Лучше быть первым парнем на деревне, чем каким-то в городе. Я бы пошел директором техникума или музея. Все же здесь родное, насиженное, люди среди руководителей знакомые, есть поддержка и в высшем эшелоне – в горкоме и исполкоме. Нет!... Милое дело работать на свой район, где родился, там и пригодился…
- И то верно! – поддержал его Володя. – А ты что, боишься не справиться или постоянной некомфортности (?), первое время придется ездить в столицу на электричке, потом на метро, потом пешочком и так не менее двух часов, а туда и обратно – все четыре. Зато через годик-полтора получишь квартиру в Москве.
- Владимир Ильич, – назвал он строго приятеля по имени-отчеству, – я деревенский парень, и Москва, большая деревня, с ее шумом, суетой и дрязгами, меня постоянно бесит, даже когда мне приходится раз в декаду ездить с информациями в обком, а ездить каждый божий день не выдержу…, не потому, что физически слаб, я физически крепок, – психологически, душевно или духовно, как угодно…
- Понятно. В таком случае у меня давно на примете музей в Абрамцеве. Там надо менять директрису: не специалист и, кроме всего, интриганка, перебаламутила весь коллектив.
- Мне это хорошо известно. Но это, пожалуй, не скоро…
- Летом все будет ясно.



………………………………………………………………………………………………………..