Муза

                I глава

 Через приоткрытую дверь балкона осторожно пробирается легкий ветерок. Сначала он стелется по письменному столу, приподнимая исписанные листы, затем совершает легкую прогулку по паркету и в конце концов свежая струя поднимается выше и  охлаждает мой лоб, я с наслаждением чувствую, как приходят в порядок мои мысли. Благодать.
        Письменный стол – моё рабочее место - сервирован скромно: листы бумаги, ручка, ноутбук. Гаджет, правда, сейчас лишний. Он будет незаменим при редактировании текста, но до этого ещё далеко.
         В юности мне хотелось, чтобы в моей трудовой книжке была только одна запись - писатель. Не получилось. Какого только ссора в ней нет. Но, чего греха таить, попечатываюсь в столичных газетёнках, в журнальчиках. Издано пять книг. Пишу сценарии для сериалов. Идиотскими приемами не пользуюсь: никто из героев память не теряет, дети никуда не пропадают, золушки принцессами не становятся, любовные треугольники всегда комичны. Так что тошнотворного состояния после просмотра не испытываю. Писатель - ха, ха – тот ещё.
        Уже целый год в моей голове сидит, как гвоздь, небольшая повесть. Сегодня  я единодушно решил, что начну перетаскивать её из головы на бумагу. Буду распутывать жизненные перепитии уже ставших близкими мне героев. Их судьбы так  тесно переплетены, что нельзя оторвать одного литературного персонажа от другого, не причинив боль. Предчувствую, что с ними придется основательно повозиться.  Герои, с которыми меня связывает симпатия, ищут выход из жизненного лабиринта, который не дает им вырваться из многолетнего плена – конечно, я помогу им: достойные люди должны жить достойно.
        Придет время, и я рубану писательским клинком по окаменелому узлу гордой и гневливой философии адептов истлевших душ и будут представлены на свет божий мрачные подвалы бытия, в которых схоронились от света подлецы и негодяи - и мне сразу станет легче дышать.
       Вечер подходит к концу, а исписано всего полтора листа. Слова, засевшие в моей голове, привыкшие к уюту, не хотят покидать привычную обстановку. Пытаются саботировать весь творческий процесс, отлынивают от работы. Тем не менее мне где кнутом, а где пряником удается их расшевелить. Ещё один исписанный лист оживает под моей рукой. Чувствую, что мысли, так необходимые для моей работы, скоро устроят настоящий бунт, и я иду на попятную. Знаю, что за ночь они отдохнут, а наутро полные сил лёгким роем будут слетаться на бумагу.
       Какое счастье, думал я, что сегодня можно насытиться одиночеством как изысканной пищей, как дорогим вином, что можно созерцательно обратить свой взор внутрь себя, послушать дыхание своих чувств… А жена с дочками пусть разомнутся  на даче.
         Предаваясь приятным размышлениям, через толщу этой плотной тишины, я  вдруг отчетливо услышал, как приглушенно стукнула входная дверь, затем послышались легкие шаги, и в комнату без всякой тени смущения вошла молодая особа. 
        Незваная гостья кивнула мне как старому знакомому, подошла к письменному столу и в её тонкой руке оказались листы исписанной бумаги. Она, не обращая на меня никакого внимания, углубилась в чтение.
        Первой мне пришла в голову забавная мысль, что на 3D-принтере напечатали женщину патрицианского рода античного времени. Она была красива: миндалевидные темно-зелёные глаза были не единственным украшением её лица, её небольшой прямой нос наверняка составил бы конкуренцию благородным носам именитых римлянок, надбровные арки явно были выполнены рукой именитого скульптора, вырезанные словно из мрамора аккуратные ушки тоже являлись произведением искусства. Лоб подчеркивали золотистые тугие косы, безупречно уложенные на голове, вниз струились волнистые локоны, спадая на плечи. Белая туника облегала гибкое тело, оставляя обнаженными плечи и руки. На ногах были надеты мягкие кожаные сандалии, узкие кожаные ремни облегали икры загорелых ног. Мне с трудом удалось отвести от неё глаза.
          Как в моей квартире появилась незнакомая женщина? – недоумевал я. Нужна полная мобилизация мыслей! Может быть, друзья, зная о моём намерении уединиться за работой, решили пошутить: провели через театральную костюмерную студентку актерского вуза и она перевоплотилась в античную красавицу. А может быть, это женщина по вызову – сразила меня следующая догадка. Нет! Все знают, что у меня высокий моральный ценз. Тогда вполне вероятно, что это воровка, сейчас брызнет из балончика и…
           - Не угадаешь, - произнесла незнакомка приятным грудным голосом. – Я твоя Муза. И здесь я потому, что есть все основания считать тебя талантливым писателем, а если сможешь стать слегка сумасшедшим, т.е. не таким как все, тебя будут считать гениальным.
            - А вот это, - она показала на исписанные листы, - стихийное бедствие. – Лицо её приняло брезгливое выражение, - школяры лучше пишут. И она небрежно бросила рукопись на стол.
           Я, раздраженный её словами, поднял глаза, готовясь сказать что-то резкое и обидное. Она же, серьёзная и задумчивая, не мигая, с надеждой смотрела на меня.
          Теперь её голос зазвучал резко и дробно. – Я навещу тебя через неделю. Повесть должна быть закончена. Это в твоих силах. – Здесь её голос приобрел твердость и решительность -  зазвучали металлические нотки - Позволь, я последний раз спрошу тебя, ты сможешь дописать повесть?
       Не знаю, что на меня нашло, но я утвердительно кивнул и уверенно  произнес: «Допишу». - Смотри, я тебя предупредила, - не глядя на меня, отчеканила  она, - иначе пеняй на себя.
         И уверенной походкой Муза направилась к выходу. В коридоре громко хлопнула дверь.
         В навалившейся тишине я обдумывал произошедшее.
               

                II глава
           Ночью, конечно, глаз сомкнуть мне не удалось. Друг с другом во всех военных доспехах воевали две мысли. Первая защищала мою честь и достоинство: какая –то Муза, которую, кстати, ты не приглашал, смеет  ставить какие–то условия, да ещё и угрожать…
          Вторая, атакуя, утверждала, что Муза всегда поддержит алкающего писателя и выведет его на широкую дорогу литературы.
          Как только крепкий сон сомкнул мои глаза, раздался пронзительный звонок в дверь. Это пришел Эдик Асперский, мой компаньон по творчеству. У него собачий нюх на сценарии для сериалов, и он предпочитает работать со мной.
         - Старичок, хватит бока наращивать. Сегодня Первая кнопка дала понять, что ей надо. Я тут «схемку» набросал, тезисы, так сказать, дальше твое дело, по своему обыкновению мягко пропел Эдик. И он скромно положил папку на стол. -Завтра или послезавтра начинай, а сегодня нас ждет юбиляр - Фёдор Культурный.
           Фёдор Культурный - модный поэт. Сноб, но борется с этим недостатком: достраивает дом на краю деревни. Тянется к народу. В одном из последних стихотворений есть и ядерная самогонка и тучные стада - эхо коровьего царства-, и востребованные женщины – жены механизаторов. Эзоповым шершавым языком затрагиваются на селе темы цифровизации и оптимизации, а иногда и стерилизации. В общем, пошлости нет.
            Федор Культурный - мастер своего дела: тащит читателя со всей силой поэтического дарования вверх, ставит на твёрдую площадку и какой-нибудь одной строчкой сталкивает смельчака вниз. Рифмами, поэтическими образами смягчает падение. И читатель, приземлившись уверенно на две ноги, не может не любоваться тем новым чувством, которое ему подарил поэт.
            На празднике всего было в достатке: и сыто и брашно. Как из рога изобилия сыпались на голову юбиляра тосты, звучали стихи, фрагменты из поэм,  каламбуры. Мотивы русских песен застревали у многих в гортани и чтобы дать дорогу песне, многие налили по полной.
         Правда, с пиротехникой всё-таки палку перегнули. Вся деревенская скотина от света и грома была напугана до смерти, домашняя животина попряталась в самых укромных местах и даже, когда всё стихло, отказывалась покидали спасительные места. Что ж, лес рубят – щепки летят.
              Угомонился бомонд только под утро. Вполне было предсказуемо, что проснуться всем чествовавшим юбиляра предстояло к полудню. И не было ничего удивительного, что домой я попал поздно вечером.
             На следующий день  я решил поработать над «тезисами» Эдика.
          Письменный стол как всегда ждал моего прихода. Чистые и исписанные листы были сложены в две аккуратные стопки. Истосковавшись по работе, я с остервенением принялся за дело. Эдика поторапливало телевизионное начальство, а он поторапливал меня. Сценарий легко раскручивался по спирали: мизансцены наполнялись по всем направлениям нужным содержанием. И когда я уже различал всё сильнее доносившиеся из небытия голоса и слышал дыхание музыки, когда шлейф парфюма и ароматы кухни заполнял всё жизненное пространство съемочного павильона и приятно дразнили моё обоняние, я почувствовал, как тонкая игла осторожно дотронулась до моего сердца.
            Тут же в моей голове, словно в клетке, забились тревожные горькие мысли. Я вспомнил о встрече с Музой. Я знал – она придет. Но как назло жизненные обстоятельства старались омрачить эту встречу.
           На следующий день было запланировано мое выступление на книжной ярмарке в выставочном зале «Манеж». Администрация пригласила выступить перед читателями. В завершении мероприятия … был фуршет, а после фуршета несколько отчаянных писательских голов (мою голову прошу считать тоже) оказались в ресторане.
            Когда в конце концов я сел за стол и склонился над полуисписанным листом повести, я надеялся, что так называемое вдохновение сжалится надо мной – буду с легкостью распутывать узлы человеческих страстей, противоречий; разве не пришла пора показать увечное лицо монетизированного гуманизма, сопровождая это одновременно и утонченным юмором и многотонным отчаянием – всё это сильно действует на мозг простодушного читателя. И вот он уже не знает, смеяться ему  или плакать. Я знаю – это высший пилотаж. Хорошо, что можно поддержать улыбкой попавшего в беду чудака и выразить своё отношение к ложной добродетели.
             Несмотря на то, что в моей голове повесть, как я считал, была почти отформатирована, перетаскивать её на бумагу оказалось делом чрезвычайно трудным. Работа явно не клеилась. Самые нужные, единственно верные слова спрятались в дальних комнатах моей памяти, и чтобы выуживать их оттуда приходилось изрядно попотеть. Я почувствовал себя Пегасом, у которого не только ноги были стреножены, но и крылья связаны. Я не прекращал работу, хотя понимал, что уже написано семь листов уродливого текста: что ни слово, то подделка, бездушный материал – эрзац.  Со словами – пора прекращать этот балаган – я направился к бару. Через полминуты рубиновое вино наполнило три четверти моего бокала и несколько глотков убедили меня в том, что я выбрал правильную тактику. Полупустой бокал занимал выжидательную позицию на краю стола, а я, развалившись на кресле, полузакрыв глаза, старался сосредоточиться…

                III глава
             Осторожный шум в комнате вывел меня из состояния внутренней созерцательности. Легкий шелест одежды быстро раскрыл мне глаза. – Похвально,- невесело улыбаясь, сквозь зубы цедила Муза, - Гладко выбрит. Дорогой парфюм. Приятное вино – портрет состоявшегося писателя. Я прервал её издевательский выпад. – Здравствуй, спасибо, конечно, за заботу, но ни в какой Музе я не нуждаюсь, я сам по себе, меня всё устраивает. Запомни это!
        Гостья с удивлением посмотрела на меня. Она оставалась спокойной и даже, как мне показалось, торжественной. – Ох уж эти люди, – самые бунтарские существа в мире, защитники какой-то свободы, их волеизъявление – закон, - с нехорошей улыбкой философски заметила она.- Могу поверить, что ты во мне не нуждаешься, но ты дал слово дописать повесть. Поэтому с тебя и спрос.
          Муза сделала полшага вперёд, дотянулась до рукописи и не спеша принялась за чтение. Я поднялся с кресла и встал рядом, с тревогой вглядываясь в её лицо. Она внимательно вчитывалась в текст. Сначала одна за другой проследовали несколько ухмылок, затем лицо её словно окаменело, через несколько минут оно стало покрываться красными пятнами. «Трупные пятна литературы», - пронеслось у меня в голове… Я увидел в её глазах презрение. Рукопись полетела на пол, в её зрачках разгоралась ненависть. – Это в хлеву читать надо, - задыхаясь,  произнесла она. А дальше случилось то, чего я не мог даже предположить.
           Муза со всей силы влепила мне звучную пощечину. Боль обожгла меня, следом налетело бешеное желание выкинуть эту сумасшедшую из квартиры. Я старался схватить её за предплечье, но она была, как тень, неуловима. Тяжёлые пощечины ложились на моё лицо со всех сторон. Нос был разбит, в ушах звенела комариная морзянка, левый глаз заплывал очень быстро. Разъяренная женщина, сжав свои кулачки, била уже мне по ребрам и вдруг неожиданно ударила в солнечное сплетение. Всё, солнце для меня померкло. Я уже собирался просить о пощаде, но в этот самый миг она опустила руки и отошла на шаг назад. Наши глаза встретились. Она смотрела на меня с болью и жалостью, массируя и разминая ладони – ей тоже было больно. Муза взяла меня за руку и усадила в кресло и сама присела на стул рядом. – В книге, которая у меня есть, ты отмечен как Большой писатель, – начала она. - Я наблюдала за тобой долгий срок и была согласна, что это именно так, но в последнее время дух твой обмельчал, высох. Ты ведь и сам понимаешь, больше двух раз твои сериалы смотреть никто не будет и книги твои второй раз издавать не станут. Значит, будешь пребывать в мусорной яме людской памяти.
       Муза как будто что–то вспомнила, быстро встала и направилась к выходу. На полпути она остановилась, повернулась ко мне. Она посмотрела на меня с такой надеждой, с таким теплом, которые может дарить только любимая женщина. - Нам предстоит с тобой еще одна встреча, последняя, - тихо сказала она и добавила еще тише, - жаль, но я не знаю, когда это случится.
 

                IV глава
            - Старичок, что–то дверь у тебя не закрыта, - громогласно раздалось в прихожей, я предчувствовал, что сейчас всё пространство комнаты заполнится Эдиком   Асперским. Ликуя, он влетел в комнату, зажав в руке, как царскую грамоту, какой-то  листок.  – Здесь и доступ к телу начальства, и авансик, и любовь зрителей, и … .  В тот же миг Эдику было явлено моё лицо. Мой друг осекся, но тут же в его голове родился справедливый вопрос, – Кто же это оставил такой яркий автограф?  - Муза, -  честно ответил я.
           Эдик,  по–джентльменски уходя, понимающе кивнул.
          Незнакомое ранее желание подтолкнуло меня взять ручку и придвинуть к себе чистый лист. Я начал писать. Так бесстрашный ныряльщик прыгает в бездонное море, и в этой бурлящей стихии душа его находит приют и вдохновение. Теперь уже не я придумывал слова для героев, не моделировал их поступки, не связывал и развязывал сюжетные линии повести. Теперь герои вырвались из-под моей опеки и стали мыслить и дышать самостоятельно. Я не стал им мешать.
           Мне не хотелось ни еды, ни отдыхать, я попал в какой–то другой мир, в неизвестное мне гравитационное поле. Я жил вместе с героями повести одной жизнью и они считали меня своим. Один раз я вынырнул из этого удивительного состояния, услышав  какой–то шум. Оказалось, что это Эдик на кухне варил суп. Я узнал, что он уже несколько дней кормил меня из ложки, в общем, приглядывал за мной. Я не испытывал чувство голода и легкая моя душа с наслаждением проводила все время с полюбившимися людьми. Мы не призывали на голову подлецов возмездие и не сулили награду жертвовавшим во имя других. Мы просто жили под светом любви и не отказывались от трудного счастья. Вскоре я обнаружил, что уже жена гремит посудою на кухне. Эдик в виду моего тяжелого душевного состояния вызвал её с дачи и передал бразды правления. Я благодарен обоим, что не вызвали специалистов – психиатров.
      Однажды я почувствовал, что пришла пора покидать этот вожделенный мир. С тяжелым сердцем бродил я по улицам тихого города, прощался с близкими мне людьми.  Пришло время, когда мы крепко обнялись и мои друзья, пряча слезы, закрыли за мной тяжелые ворота.
      Наступил следующий серьезный этап. Пришла пора работать над текстом.  Теперь ноутбук стал моим главным помощником. Набирая повесть, я вставлял пропущенную, но важную информацию и выкидывал всё то, что оказалось лишним. Кромсал и резал целые абзацы, добиваясь предельной ясности повествования.  Исправлялся синтаксис, а если говорить о лексике, то многие слова после моего каторжного труда, заиграли  новыми незнакомыми красками. Болезненный процесс, но без него нельзя: форма должна соответствовать содержанию.
         Под утро голова, словно налитая чугуном, медленно опустилась на стол. Рука лежала под щекой и казалась мягче пуховой подушки.
         Вывели меня из состояния полудрёмы легкие шаги. Я почувствовал – это она. И действительно, Муза уже сидела за столом, перед ней был ноутбук и она  внимательно читала текст. Её увлажненные глаза осторожно скользили по строчкам, щеки горели, дыхание было прерывистым – всё выдавало сильное волнение. Мне интересно было за ней наблюдать: несколько раз она улыбнулась, затем засмеялась  - не смогла сдержать эмоции.
      Но вот её облик словно омрачился тяжелыми видениями. Она сжалась, губы разомкнулись и я услышал легкий стон. Наши взгляды встретились. Её глаза были наполнены слезами. Она посмотрела на меня как на спасителя, который сможет освободить героя повести от тяжких мук. Её лицо выражало глубочайшее страдание. Но изменить чужие судьбы я уже не мог. Когда повесть была прочитана, Муза осталась сидеть за столом, вытирая слезы розовым платком. 
     Несмотря на серьёзный момент, я снова стал клевать носом, глаза предательски слипались и разлеплять их было всё труднее и труднее. – Поспи ещё немного, а я что–нибудь приготовлю на кухне, - донесся до меня приятный знакомый голос. Я, перебравшись на диван-канапе, который часто служил мне перевалочным пунктом до спальной, мгновенно уснул. А когда проснулся, полный сил, почувствовал, что незнакомая радость, как облако, окружила меня. Муза было рядом, она сидела на краю диванчика. Она красивыми движениями руки поправила свою тунику, расчесала  костяным гребнем сбившиеся локоны и протянула мне руку. – К столу, улыбаясь, скомандовала она. На столе царствовали два старинных кубка, наполненные вином.  – а это, она указала на блюдо, закуска патрициев. Мы стояли друг напротив друга. Она не отрываясь смотрела на меня. В её глазах излучали тепло, благодать, любовь, благодарность… Её лицо приблизилось к моему. Она поцеловала мои глаза, щеки, губы, затем высоко подняла кубок и торжественно крикнула, - за большого писателя!  Как бы сказал твой коллега по цеху, ты Мастер! – добавила негромко она.
             Одна шальная мысль уже минуту не давала мне покоя. И я решился.  – Скажи, а к Пушкину ты тоже приходила? Она рассмеялась, - Я ко многим приходила и к Пушкину тоже. С юности гений. Правда, большой озорник был. Всё хотел научить меня стихи писать. Но я не поэт, я Муза.
          Она пригубила вино, съела несколько маслин, поставила кубок на стол.  Мне стало понятно, наступил миг прощания. – Пришла пора расставаться, - с печальной улыбкой произнесла она, - моя миссия, к несчастью, завершена.
      В уголках глаз  Музы блеснули слёзы. Она резко повернулась и направилась к выходу. Беззвучно закрылась дверь и я остался один в полной тишине. Хотя почему один: я почувствовал, как за много тысяч километром отсюда оживают герои моего нового большого романа.