А не замахнуться ли нам на Льва нашего Толстого?!

Графомания простительна только графу Толстому.

  — Ашот Сергеевич Наданян, 2000-е


Я рассматриваю графоманию как одно из проявлений психической патологии, где больной пытается через письмо заглушить свою боль или чувство одиночества, не учитывая интересы тех, кто будет читать его графомань. Но парадокс в том, что графоманы в нынешнее интернетное время стали объединяться и консолидироваться вокруг главного графомана, подражая его графоманскому стилю. Ведь даже в всеми признанной классике вы можете обнаружить графоманские элементы, когда авторы увлекаются словотворчеством. А благодаря редакторам, количество графомани уже не так бьет своим качеством по самолюбию читателя.

          — Джахангир Абдуллаев, «О графомании»

***

- Граф Толстой, который Лев, — не только самый великий русский классик из всех русских классиков, но и самый великий графооо-манннн, — так начал свою лекцию профессор. - Кажется, только Пушкин, который Александр Сергеевич, тот самый „Сукин сын“, так и не стал графоманом, а тем более таким великим, как граф Толстой.

- Вот сами посудите, - продолжал профессор, - почему графа Толстого мало кто любит читать? Все очевидно: да потому, что он, что ни на есть, самый графоманствующий писатель, претендующий на глубокую мысль, которая может растянуться аж, мама не горюй, по страницам гигантских фолиантов, что лесов не хватит все время их печатать. Вообще, глубочайшие мысли Льва нашего Толстого можно уложить в короткие, но куда ёмкие формулировки. Одна „Война и мир“ чего стоит, которую никто не любит читать, а тем более, перечитывать, кроме, разумеется, скажем, меня и еще одной кучки литературоведов-толстоведов!
- Однако, - все также резонёрствовал профессор, - стоит поучиться у великого графомана писать много и нудно! И да, есть и грубые графоманы, которые пишут все, что в голову взбредет. Разумеется, среди классиков подобных вы не найдете!
- Профессор, - раздается женский голос из зала, - а не моги бы вы привести примеры графоманства графа Толстого?
- Извольте, сколько угодно, — небрежно бросает профессор в зал. — Ну, вот, скажем… - тут профессор приводит отрывок из романа «Война и мир»:

«Что бы делала Соня, ежели бы у неё не было радостного сознания того, ЧТО она не раздевалась три ночи для ТОГО, ЧТОБЫ быть наготове, исполнять в точности все предписания доктора, и ЧТО она теперь не спит ночи для того, ЧТОБЫ не пропустить часы, В КОТОРЫЕ нужно давать пилюли…».

- Или вот еще пример запутанной синтаксической фразы из романа «Анна Каренина»:

«Сначала она (Долли) думала о детях, о которых, хотя княгиня, а главное Кити (она на неё больше надеялась) обещала за ними смотреть, она всё-таки беспокоилась…»

- Невообразимая громоздкость и тяжеловесность его отдельных фраз, присущая графоману! — продолжал в мажорном тоне профессор. — Какой сложный синтаксис! Ну да, в былые времена аристократам делать было нечего, вот, они и читали толстенные фолианты, сочиняемые такими как Львы Толстые! Какое нагромождение союзов: „ежели бы“, „что“, „чтобы“! И как соответствует фамилия автора его толстенным сочинениям, которые сегодня практически никто не читает, ибо не то время, да и аристократов уже нет! Так сказать, ископаемые на сегодняшний день!
- Конечно, - продолжал профессор клеймить толстовский стиль, - кто посмелее из вас здесь сидящих, может заявить: «Лично я обожаю графа Толстого, и я по нескольку раз перечитывал/а его «Война и мир», «Анна Каренина», «Воскресение» и в том же роде. Вполне возможно, но таких по пальцам перечесть! Или кто-то докажет мне обратное?! А, молчите? Не удивительно!
- Я не утверждаю, что в основе толстовских синтаксических длиннот лежит отнюдь небрежность. Отнюдь! В отличие от современных графоманов, граф Толстой, нарочито, сознательно стремиться к наиболее точному выражению своих замыслов, творческих замыслов. Да, граф Толстой «ваял» образы, как, скажем, ваяет свои произведения скульптор. Да, граф Толстой стремится не рассказать, а показать психологический процесс во всей его цельности и нерасчлененности — в этом он мастер. Но какой ценой?! Ценой многословия, что так неприемлемо в наше время! И, кстати, если кто из вас начнет заниматься литераторской деятельностью, то вспомнит мои слова.
- Я продолжу... Однако в своем стремлении не просто рассказать историю, а показать психологический процесс во всей его цельности и нерасчлененности, и приводило его к громоздким синтаксическим конструкциям. Кто-то скажет, что толстовский стиль — это литературное новаторство и в ней имеет место некая закономерность. А по-моему, это — тяжеловесность, которой можно было бы избежать, при этом отражая собою сложность тех душевных состояний, какие пытался описывать в своим романах граф Толстой, используя многословность и массу ненужных союзов. Я не думаю, что Толстой поборол искусственность литературно-книжного языка, с его изысканностью и закруглённостью слога — его тексты просто кишмя кишат этой самой искусственностью книжного языка! Для сравнения: психологизм, скажем, автора романа «Пролетая над гнездом кукушки» Кена Кизи нисколько не уступает психологизму в романах графа Толстого, а местами, куда накал сильнее у первого, нежели у второго, но каким простым языком написан роман американцем!
- Недаром Антон Павлович Чехов, мастер короткого рассказа, говорил: «Краткость — сестра таланта!». Думаю, это выражение у всех на слуху! Да если хотите, все чеховские короткие произведения, скажем, такие, как: «Архиерей», «Дама с собачкой», «Крыжовник»… гм… «Красавицы»… даже «Душечка», его знаменитый рассказ «Человек в футляре» и т.д., можно раздуть до целых фолиантов, которые так и никто бы и не прочитал, если бы они не были написаны так, как написал их не менее великий Чехов.
- Да, разумеется, в современных условиях, если и писать роман, то так, чтобы его можно было прочитать за пару дней, скажем, как: «Пролетая над гнездом кукушки»... «Великий Гэтсби»... «Мартин Иден»... но, разумеется, не размером в «Сагу о Форсайтах» Голсуорси или «Американская трагедия» Драйзера. И боже упаси писать так, как писала полуграмотная домохозяйка Маргарет Митчелл, прославившаяся «Унесенными ветрАми». Вот, где настоящая графомань!
- Ну и, возвращаясь опять к нашему многоуважаемому графу Льву нашему Толстому, не могу оставить без внимания своего негодования на счет его франкомании, в частности, его французсизмы в романе «Война и мир». Ведь, в самом деле, устанешь натыкаться на все эти абзацы на полстраницы, где персонажи постоянно говорят по-французски: и между собой, и в салонах, и на похоронах, в общем, где угодно!
-В заключении, я хочу сказать, читайте графа Толстого и сравнивайте его стиль с современным!
- Желаю вам… Если есть, какие-либо вопросы, то, пожалуйста, я весь в внимании... Что, нема вопросов?! Ну, тогда оки-доки, вы все свободны.

12 июля, 2021 г.

Караван и пальцы

Профессор на записи замахнулся на Льва нашего Толстого уверенно, с некоторой вальяжностью человека, знающего цену печатному слову. «Граф Толстой, — вещал он в микрофон, — величайший графоман...»
Я сводил этот опус тридцать три дня. Вылизывал каждую интонацию, подкручивал частоты, прятал за сарказмом тонкую, кровоточащую мысль о том, что великая культура умирает там, где читатель ждёт от книги лишь развлечения. Я ждал полемики. Я ждал, что зрителю станет стыдно.
Через сутки под кнопкой «Play» выстроился парад «вывернутых пальцев». Дизлайки сыпались, как шелуха от семечек на одесском привозе.
— Я выдержала только половину! — гневно писала в комментариях дама под ником Екатерина. — Мне везде виделся Ленин на броневике, толкающий речь!
Я смотрел на экран монитора и пытался понять, какими причудливыми путями ассоциативное мышление поколения Pepsi связывает усатого графа в блузе, вымышленного профессора-абсурдиста и Ильича на броневике.
Чуть ниже развернулась монументальная битва за ремесло. Гражданин Безухов — точнее, какой-то Евгений Бекеш — с прагматизмом заправского прораба раскладывал Толстого на кирпичи: «Язык корявый, стилист никакой... у него одна составляющая ремесла хромает... при Бородино кровавой бойни не видел, у Толстого всё как послания генштаба».
«Вам и не увидеть, родной, — думал я, листая эту ярмарку тщеславия. — Чтобы увидеть Бородино у Льва Николаевича, нужно иметь внутри хоть маленькую, но собственную батарею Тушина. А у вас там интендантский склад».
— А чего у Толстого так много французского? — лениво прилетало уже со страницы первого тома «Войны и мира», которую я к тому времени начитал, выдав уникальное ноу-хау со сглаживанием чужой речи. — Герои мыслят по-французски, воюют по-французски... Почему это считается вершиной русской культуры?!
Мне хотелось ответить: «Потому что они, в отличие от вас, лапочки, умели мыслить хотя бы на одном языке». Но я промолчал.
В ящике стола у меня мёртвым, но благородным грузом лежали полностью записанные третий и четвёртый тома. Финал эпопеи. Небо Аустерлица, горящая Москва, мытарства Пьера, очищение духа. Я закрыл папку на замок. Не опубликую. Не отдам на растерзание людям, чей культурный максимум — это короткая фантастика про космических десантников. Пусть отстоится. Лев Николаевич подождёт, он привык к вечности. А нынешнее племя пусть питается фастфудом.
И вдруг среди этого тухлого русла масс-культуры, среди виртуальной клаки троллей, щёлкнуло новое уведомление.
«Уважаемый Джахангир! — писала Надежда. — Чтобы понять сарказм и иронию Ваших юморесок, надо быть достаточно образованным человеком... Что тут делать? Только продолжать своё творчество. Как говорится: собака лает, а караван идёт...»
Я перечитал её строчки три раза. Комета 1811 года, освещавшая когда-то душу Пьера Безухова, на секунду отразилась в моём окне. Караван, говорите?
Я включил микрофон. За окном шёл 2026 год, где-то на черновиках рождался мой собственный большой роман о переломе эпох — о тех страшных годах с 1985-го по 1993-й, когда рушился один мир и рождался другой, выхолощенный и клиповый. Учиться писать такой роман нужно было только у великих графоманов.
— Ну что, Лев Николаевич, — негромко сказал я в пустоту студии. — Попробуем ещё раз?
И караван пошёл дальше.

22 октября, 2026 г.