Первая, Белая, и Всея. глава 36

                Глава 36. Покрова писателей. 

*- Невероятный восторг, какая-то взбудораженная спесь. Учитель, кажется, мы здесь были, а толпа, что прежде тут блуждала, как-то тоже обновилась. Неимоверное количество новых представителей отрасли и, похоже, все бездельники. Трудящееся население, напрягаясь умом мозгов и силой мышц, создаёт неслыханные совершенства, народ дробит камни, перекрывает реки для сугубо социалистической электрификации, беспрерывно работают проходчики под землёй - рубят уголь и гранит. Нефтяники тревожат жидкие недра; миллионы крестьян, занятые урожаями полей, возделывают почву, наполняют закрома зерном; стараются для воспроизводства новых поколений, и настолько увлечены, что внимания не обращают на изменившийся строй. Ждут крестьяне, когда старые ведомости снова вернутся в колхозные бухгалтерии. Вдруг близкие планеты захотят сдружиться с Землёй, станут усиленно преображаться: космос, квантовая физика, пищевая химия, озолочённая электроника, урожайные дожди, и всюду кипит кремневый ум, предназначенный для усмирения и для развлечений лишнего население. Каждое столетие, напоминает материкам об изменении уровня мировых океанов, о невероятных достижениях в возможном повороте северных рек, наводнения пропадут. Просыпаются спящие бациллы, извергают лаву, давно затухшую в научных изысканиях, смещается ось Земли, планеты галактики рассыпаются и вновь объединяются. Кипящие гейзеры омертвляют сочинённый зелёный мир. Меняются поколения, ползут установки предпочтений. Великую заботу и тоску предвещают последние времена, а эти писари как научились пять тысяч лет назад колотым камышом обозначать звуки в глине, царапать стены пещер, соединять слова иероглифами, рисунками, буквами, и другими тайными символами, так и продолжают составлять изречения из наслышанных слов, которые не они придумали. Народы на протяжении тысячелетий старались, изобретали и слагали назначения произношениям для знаемых и незнаемых намерений, придумали для каждой вещи личное название; установили нужные понятия, украсившие познавательные чувства, необходимые для любовных и других природных развлечений. Многие люди в тайне, язык за зубами держат, скрывают от соседей насмешливые звуки речи, порой, и близкие селения не слышат друг друга, а переучить язык - пустяшнее дело.
Эти рассказчики, пользуясь уже однажды придуманными словами, не имея никаких прав на изобретенные словесные предложения, составляют большие и малые повести, поэмы, сочинителями романов себя называют, а всего только природе людских страстей подражают. Кому это нужно? Даже наименование придумали этому отвлечённому явлению, сами себя писателями называют, а это совершенное неприличие. Поэмами, повестями, и горящими свечами, якобы свет души очищают. Сами, ничего вещественного не создают, пишут, первообразами пользуются, пересказывают чужие толкования, и тут же хотят слышать восторги своим словосложениям, чтобы все непременно читали написанные  книги, да ещё требуют и плату за пересказ не своей мысли. Неслыханная наглость, в миллиардеры превращаются. Интервенты платят им миллионы за подрыв власти, и власть миллионами откупается. Вот бы добро было, если бы их вместе, из-за ненадобности наличия бульдозерами сгрести, мечте вечный отдых можно подарить. Никакого развития или продвижения совершенных событий. Славные словотворцы ещё в древности создали превосходные: идиллий, притчи, эпосы, оды, басни, сказания, их вполне хватит для личной жизни каждого. Пересказывают то, что уже жизнью прочитано. Печатают, наполняют книгохранилища бумагой, порталы будущего высчитанными знаками загружают, какие-то очерки и фантазий придумывают, сочиняют романы; побасенки, стихи, детективы, всякий словесный вздор новому времени предъявляют, и всё это празднословие вовсе никакое не писательство. Кому это нужно?! Лишними напоминаниями о всякой мерзости людское восприятие наполняют! Насочиняли столько, что всему человечеству со всеми будущими мозгозаменителями за тысячу лет не справиться, невозможно будет перечитать составленное излишество. Все давно от них устали, а они всё пишут, душат волю разума. Списывают из старых книг действия героев, содержание бывших событий повторяют, всё одно ничего необычного не происходит: любовь, и война всегда были! Безостановочно стараются, хотят вместиться в давно выцветший пантеон, а места для них давно нет. Особенно романы научились быстро писать, чуть что, так сразу роман. Роман всякий писарь сочинит: две громкие фамилии, пять беспрерывно орущие имена, пять адвокатов и финансовых клиентов, и все суетятся, презирают друг друга, влюбляются, презрительно борются за равенство полов, воруют, боятся сталинизма, иногда погибают. …Ну и всё, потолкались, побродили, поддельный мозг употребили, и роман готов. Такую ерунду настругают, что и слушать не захочется: уйма матерщиной ругани, тьма пошлости, куча всяких унитазов, и все в одном месте свалены. А ты рассказ обычный напиши! Ну, такой, как… Шукшин например. Не пишут. Надо запретить этим сочинителям бумагу и электричество тратить. Хватит, наелись всякой халвы, пора снова в древность возвращаться, брать в руки лучину и пещеры разрисовывать, пусть будущие люди восторгаются.   
- Ты не прав Пропадит, как-то можно нескольким знакомым личностям разрешить неводом: «Сказку о рыбаке и рыбке» извлечь из моря заодно с тиною морскою, или басню «Волк и ягнёнок» повстречать, это когда в такой себе жаркий день барашек к ручью напиться зашёл, да мало ли всего прочего. Польза от таких сказок бесспорная и общеизвестная, такого в жизни видимо-невидимо. Взяли, да и перевели эти сказки-басни на единственно разрешённом мировом наречий, разрисовали бы комиксами для лучшего понимания событий, в которых живут придуманные сказанья. Глядишь, хорошие народы не станут тратить деньгу на вооружение, и на ненужные переводы. Для познания мировых событий, русский язык вполне согласован. Достойным людям найдётся место, сумеют спрятаться от мирового безумия. Была как-то пребольшая страна, забыл, как называлась, прежде гремела, теперь её нет, и литературы громкой не стало.
- Я не согласен, - возразил Ровня, - страна и литература, разные меры, порой это тоска неприглядная, стоит кому-то из писателей соединить себя с неразумной политикой, тут же начинают разваливаться поэмы и романы, односторонняя подавленность выявляется, нет того, что прежде без укора лилось. Лучше религию пусть описывают, там нет существенных прегрешений, все святые, все терпят обиду, в огне горят, угнетены грешниками, и все вместе скорое пришествие ждут, вот где настоящее содержание.   
- Угнетённые пусть сами освобождаются, человечество не переделаешь Ровня, придумаешь для них социалистическое государство, которого у них никогда не было, освободишь от угнетения - не так поймут, начнутся организованные протесты, в покорении примутся обвинять, установившуюся утерю волнений в выверенные числа переводить станут, начнут освободителей в притеснении упрекать, это невыгодное мероприятие. 
-  Или, вот тоже вам табак под ус, сидят за столом, спрятались в углу эти двое, а ни для кого не прикрытие их деятельность, хотя и задвинуты вдалеке от последней истории. Беспрерывно читают чужие рукописи: один из них пролетарский писатель; другой, оскорблённый поэт своей юности и длинной большевистской эпопеи. Оба старание прилагают, не имея разрешения от прошлых и настоящих писателей, методом невероятного усилия механики пера и карандаша, ужимают похождения людей, из пишущих мастеров хотят вырастить непревзойдённых прорабов нового строя несущих звание покорителей души и слова, хотя в той среде есть и такие, кто грамоту до конца не знает. Сочиняют протокол для новой эпохи. Создают Союз Писателей! Никогда такого единения не было, текущую литературу серебром обрамляют. Убежавший мятежный век, что золотом греет, не трогают, там столько выдающихся писателей, всех не перечитать, между ними схватка века образовалась, невозможно усмирить, успел богатый век над людьми потешиться, тревогу сердец не заслонил.
- И что, кому-то такое плановое примирение помогло, что они от этого выиграли? Одни расходы из-за постоянной печатной продукций, от лишних переплётно-артельных работ тоже затраты, десятки толстых журналов, миллионы книг с повторами, да ещё гонорары и премии всякие плати, уйма государственных денег в расход уходит. Всех на довольствие установить, для пользы индустрии в люди отсылать, тоже забота немалая. Ведь производительным трудом ничего не вырабатывают сочинители, только и делают, что наращивают содержание страниц в книгах, записали себе право чернильный вымысел нести, кляксы ставят, пустословия пишут, развелось их видимо невидимо. Народ читает и, напрягаясь, одновременно социализм приходится строить!
 - Пописывают, что им в голову взбредёт, всякую мелочь шедевром объявляют,  спешат первыми напечатать нечто неслыханное, вдруг это кому-то понравится. И точно, по ночам главный читатель скрытно перечитывает рукописи, ничего не упускает, а это ведь тоже непризнанный творческий труд. Что, у него других дел нет, вон какое большое государство, попробуй со всеми справиться, одних заговорщиков не счесть!
 В настоящем что творится? Заслуженные ежегодные ордена и премий никто не раздаёт. Скажем, загнали на скотном дворе бугая в загон, где только одни коровы, он весь в сомнениях, так они такую неуверенную тупость быка выдают как негодования демократией. На самом деле расправы давно прекратились, иначе не стали бы прописными буквами революционные призывы повторять. За несовершенство прошлого, вменили той эре несостоятельность, не смогли логический урок выучить, начальную школу запретили, обязали академии заканчивать, насилия и культа испугались.
Вот и вот, какой-нибудь пропойца, имея золотую медаль, знание цен на все напитки и на пустые бутылки, алкоголь, главным достижением объявляет, себя Пушкиным хочет видеть, так его тут же выше Пушкина начинают возносить, такая вот теперь путаница в правящих мозгах. Писал, не дожидаясь похмелья, иначе неплохим писателем мог бы сделаться. Надо всё же принуждения возобновить, а то без сибирских холодов скучно жить. Мы желаем будущее без аркана удерживать, а они нас в прошлые болоты утягивают.
Незаслуженных, выдвигают на звание главенствующих притворщиков, сами без конца барствуют, а мы их корми заодно с жёнами и кумовьями.
- Выходит, Пушкина больше нет…
Пушкин! что Пушкин? С ним задушевные отношения с самого детства сложились. Сидишь себе в гостях у великого писателя: горит камин, сидишь в утопающем кресле, на столике рядом, твой любимый чай, или кофе, сок, тёплый коньяк, может холодное шампанское, бери что любишь... Пушкин напротив, рассказывает «Метель», музыка Свиридова «метель» играет, одно совершенство другое порождает. На улице тоже метель, у камина тепло и уютно, слушаешь волнения вечности… Ну до того очаровательное явление эта метель, что чуть ли не каждый пишущий - «Метель» начинает сочинять. Откроешь книжку другого писателя, обязательно «метель» будни заметает. Нет «метели» - нет порыва писательского. Я и сам подумываю, а не описать ли мне лично мною однажды пережитую метель, но боюсь, начнёт кто-то читать, …и уснёт.
…Вдруг выстрел! тебя охватывает ужас и ненависть к той пуле, и к тому, кто прервал твоё сладостное утешение. Вот и внедрённый урок для людей второго класса, самый настоящий изысканный террор, до сих пор не можешь прийти в себя от того ужаса - Пушкина убили!  Метель в мозгах и в огне топки два века бушует.
Гоголь, тот другое совершенство, он тебя у чадящего камина поместил, делаешь вид, что не замечаешь огонь и сырой дым. Тебя вроде нет, Гоголь за собой уволок, следуешь за ним, пребываешь там же, где и рассказ сложился, нет сомнении, всё написанное настоящая, правда. Можешь, даже в саму Васильевку оказаться - в Полтавскую Васильевку, а не в Болградскую. Казачок бросает в камин рулоны пергамента, горит долгая вереница сказаний, и ты весь в гневе, начинаешь досадовать на огнеупорную кладку очага. Ненавидишь тот огонь и тот угарный дым. Ненавидишь химическую формулу кислорода, благодаря которой рукописи горят. 
А в тёплых степях Буджака другая блажь, Горький прислонился к мерцанию открытого пламени, возлёг у костра, он тебе товарищ. Ты тоже, рядом на земле у горящего костра греешься. И огонь, и сам Горький, носят легенды старухи Изергиль, про Макара Чудру, про Гришку Челкаша рассказывает Горький, спать не хочется, ты радый всю ночь слушать поэмы жизни, чтобы огонь сердца никогда не угасал.
Затем и Булгаков заслонил твой пыл, не переживай что клонит ко сну, вздремни если хочешь, всё одно, последние главы «Мастера и Маргариты» не он написал. Попроси чтобы «Китайскую историю» рассказал, она отточена, будто блеск финского ножа умиление полосонул. Печка у старого китаёзы накалена зловещим пламенем, сумеешь согреться, слушаешь и ужасно переживаешь за ходю, просишь писателя перепоказать эти «шесть картин вместо рассказа»: ощущаешь постланную на горячей растрескавшейся земле бычью шкуру, ходя сидит на корточках и ему очень хочется пить из ведра студёную воду что коромыслом несёт его мама. По китайски тоже мама; но штык пробил ему горло, на его лице примёрзла мёртвая улыбка, …и юнкера остервенело, продолжают колоть его ледяными штыками. 
Разошёлся, не остановить, всё одно как колядуешь. У Всеволода Иванова на подоконник забрался, колеблешься. В «Пустыню Тууб-Коя» твои восприятия утащила гражданская война, не противься, одень старую шинель, никто не узнает кто ты: красный джатак, или белый партизан. И тогда, сам товарищ Омехин, тебе коня своего подарит.
У Фадеева давно увели боевого партизанского коня. Фадеева убили, и ты один из девятнадцати, кто в слякотном разгроме спасся от белой пули. Смотришь, нигде Мечика нет, предал красное знамя, к белым ушёл. И Фадеева нет.  Денежная нужда не малая беда, она в уныние уводит, потому обозреватель по фамилии Мечик, на радио «Свобода» десять лет от Фадеева убегает. Нужда и обида заставили. В «Разгроме», писатель, Мечика изменником записал. Разумеется, сам Фадеев Довлатова не читал, но считает, что пишет хорошо, он его обязательно примет в Союз Писателей, чтобы портрет личной жизни читали! Они встретятся, и обязательно выпьют за упокой писательских душ. Не берегут люди писателей - небо сбережёт.
Ты, конечно, не знаешь и не хочешь знать, как встретили революцию Серафимович и революционный товарищ красный командир Кожух… Не помнишь то время, не переживай. «Железный поток» никогда не утечёт из памятной вереницы тех босых ног и трудных троп, которыми уходили от смерти люди, того потока оборванных людей и тех годов, которые давно пропали. В год столетия тризну чести роману дадим! И ты тоже, не утеряй радость жизни, что вынесли те люди, и что страницы повести хотели донести.      
А вот другой писатель, чего он такой мрачный, сердитый, не хочет ничего придумывать. Его в период гидротехнических изысканий при новом режиме за растраты не покарали, что редко случалось. Чем же он не доволен, других писателей за экономические злоупотребления и правонарушения, по ведомостям и доносам быстро вычисляли, строго обходились. К чему такое покровительство, откуда идёт, чем признание заслужил. Берёт, и изумлённого читателя, впереди себя толкает, закидывает в топкий солончаковый «Такыр», оставляет стыть заодно с туркменскими аламанами, эффект присутствия создаёт. Главный читатель, равно как и мы, затаил интерес, озадачен. Водит нас по падям и лощинам писатель, а это не простое занятие, негодуем. Недаром, как-то на писательском совещании спрашивает Главный читатель: - Есть ли тут Платонов? - хочет автора «Такыра» про судьбу страждущих расспросить, а его нигде нет, он и не нужен, мы там без него побывали. Собственной кожей пережили события настоящего, объятиями чинары придания ощутили, лучшее время то, которое быстро уходит. Недаром Бродского долго на запад уводили держатели случая, ждали откровения, хотели, чтобы против России что-то сказал. И он им сказал: «Если переведёте Платонова, это будет конец вашей литературы».   
- Комитет по «внедрению» никогда не одобрит эпоху творцов, христиане одно, а крестьяне обычные землепашцы созидатели. Кресают кремень, огонь для пашни высекают. Залатанные учения не помеха, плуг здравые крестьянские мысли кресает - потому и крестьяне. Выползают долгоносики неведомо откуда, высмеивать славное время их вечный удел, и без конца вредят, толк от такого старания никакой, ничего у них не выходит, хоботок маленький и сами они микросхема.
- А всё же, везде присутствуют, без микроскопа не обойтись. 
- При жизни, большими величинами и исчислениями письменные показатели гремели? Через полвека станешь, Союз Писателей перелистывать и перебирать, от силы, наберётся десяток из тех, кого вожди вписали. Остальных нет, а их вовсе и не было. Без толку, люльку табаком набивать, имена выкрикивать, за них никто поминовение в церковной лавке не подаст. Проскомидия в церквях традиции соблюдает, имена, без фамилий и отчества оглашаются.   
- Взбрело тебе в голову Первоход, про протоколы эти рассказывать, наслышались речитативных благодеяний, миллионы казнённых поэтов и писателей канули навсегда, про них молчишь. В Яму и Лету всех утопили, зарыли, уволокли; откуда личности возьмутся, когда преждевременно отстранены? – Птенец смотрел по сторонам, искал поддержку, ему казалось, что число расстрелянных сильно занизил. С тех пор, как ему гланды вправили, он разохотился безостановочно утверждения сверхсовременные провозглашать. - Правильно, - говорит, - делает ныне царствующая особа, отделил себя от зловредных писарей, задвинул подальше бедноту лапотную, состоявшуюся литературу отсёк. Имеет опыт. Разведчик. Откупаться от продвинутых умеет. Сам, личность столичная, на оды и басни не покупается, ему герои романов не нужны, он сам герой …и всё прочее. Другие вроде и не запуганы, а спешат объявить, будто-бы объятия с ним имели, и он им почти как брат. Умеют договоры в себе содержать.
- Слушаешь текущее кино, и диву даёшься, вроде кипятком ошпарили, поверхностные противоречия над тобой парят. А дела обычные, пусть в прошлом, как-то никого за стихи и повести не удалял из журналов и газет. Больше того, оберегали пишущих от незрелой ереси. И что?! - они первыми поспешили объявить покровителя тираном своих слабых сочинений. Разве такие побуждения имеют приличные параграфы? Придумали новое газетное правило, боятся разоблачающих букв. Как будто-бы, эту самую систему глобального доступа, не для нас придумали. Без газет обойдёмся.   
- Нечего! Сами разберутся, на это есть опыт внутренний, каждый негодует, как хочет. Сколько бы ни старались неприличия кричать или уважение поднимать, одна усталость выходит. Народ устал. А тот, кто на виду, хитрец известный, силён недрами и человеческим материалом. Три клана кипят в голове, не знает, к которому позволено прислониться. Спустя годы всё ещё устояться хочет.
Первый клан те, кто имел мозги как лезвие ножа, предварительно умели имения перекраивать. Принялись богатства края в собственность зачислять, таких приверженцев оказалось немало, но они всегда были. Воспрянули, удалось в переделанной системе разместиться, поводырями общества сделались. Глазьева удалили. И пазухи полны, и хозяин-медведь у них на короткой привязи.
 Вторые опешили, оторопели, пришли в недоумение, не верят, что прошлые наработки опростаться смогут, к личному достоянию решили обратиться. От безысходности растерялись, не знали что такое горе возможно, продолжили бедность хвалить, а это ошибочное поведение. 
Были и такие, которые не смутились. Новые люди подросли, и старые были. Принялись капитализм и прибавочную стоимость нарабатывать, для них литература - пережиток социализма.   
Выращенный обстановкой класс здорово поднаторел, зарёкся покладистых безостановочно наращивать, внутренний мир умельцев отсёк, на откуп ожиревшим отдал, сам делает вид, будто-бы о дарованиях заботится, высчитывает будущие заслуги, а в строфах нигде не присутствует. Его нет. Беда тихо подкрадывается, случится например какая-нибудь война, а война это такая тётка, что мигом всех разоблачит. Растерявшиеся, вдруг начинают прозревать: одни воры вокруг успели утвердиться, население, что в самом низу осталось в окопах лежать. Властолюбцы же премного недовольны, негодуют на старенькую за то, что бабушка эта, целое ведро угля в один приём палит, пусть тулупчик заячий наденет и полведра ей вполне хватит, страна в экономии нуждается, пора старой знать, что пшено и перловка на каждый день, очень полезная каша. У самих много дел, ездят по миру, бабушкам и внучкам в тёплых краях, полные долги списывают. Глядишь, через время, некому слово тёплое сказать, не греет тулупчик дырявый. Сибирь сторона холодная, полведра угля насмехательство, бабушка и внучата, мёрзнут. Отвратительное время настигло бедствующих. А отсутствие таланта у власти, тоже не приговор. Власть можно переустановить.            
- В записанном отклонении, столько даром неопределившиеся, которым место не здесь. Уйма и больше. Никто никому не указ, что хочет человек то и сочиняет. Пусть воротят славные времена, которые были. Они вроде, как и наступили, а не существуют. Спросишь о чём-то важном ставленника, он делает вид, что не понимает. На самом же деле лукавит, откровенничать не хочет. 
- Вон, рядом с главным ставленником, без его согласия существует известный расслабившийся от изобилия пищи, погруженный в кадку с мёдом, тот самый упомянутый: поэт, писатель, критик, перст царский, миллиардер, управляющий текущей литературной околесицей, персонаж новой кремлёвской эпопеи, выдающийся иностранный агент, возница мечущейся запряженной тройки. У Гоголя быструю перемену времени украл. Всех учит, а сам писать не в состоянии, и похож на одного знакомого, который в святых местах отсылает тексты. Ну прямо вылитый миллиардер Зильбертруд, изнеженно и вальяжно уселся на изданные благодарственные книги, выставил ЖД и трудится, мировую литературу преподаёт, говорит: бабушку и замерзающих внуков никогда не проклинал. Врёт!
- Существующее противостояние мечта мирового капитала, - заметил Полова, - печатный станок версты отмеряет, шлёт послания, власть от клеветы откупается, попробуй не стать кем тебя назначили, иной десятину такого запаса вобрал, а не в состоянии личное мнение написать. Шпаргалку носит назначенный литератор, списывает досягаемые мировые недостатки. Колесницами, опоясанными секущими мечами, угрожает. Возницы у него отобранные гладиаторы привезенные с того света, к тому же знаем, мама этого самого словесного гиганта передовая советская учительница, не сложно в любую передовицу вползти. Моя мама всего обыкновенная крестьянка, - сказал  Полова, - она меня учила огород чистить и землю любить; глушащие ростки повилики, следует немедленно пропалывать и сжигать. Содержать огород без сорняков - это то же, что Родину любить. Это поэзия земли! – чего у них нет. 
- Сжигать повилику необходимость, иначе семена развеет, а любить то, что потеряли другое. Ты Полова, как всегда, восторженной нелепицей в носу ковыряешь, ходишь догадками довольный, потом сам же создаёшь утверждения,  которых не существует. Твои испарившиеся строчки спешат на небо уплыть, клубятся и на глазах растворяются. А есть люди достойные, которых не знаешь. 
- Кто тот иной приунывший, худой лицом оскорблённый человек. Что такого натворил, почему он среди нас, и почему сидит в одинокой печали?
-  Ничего необычного, поэт за прозу взялся, такое не ново, написало перо такой себе обыкновенный роман, если кто не читал, не осудит. Название из двух слов составлено, первое на букву Д начинается, другое на Ж, жизнь страны описал …и всё прочее. За такое спокойное намерение, объявили бы Борис Леонидовичу Сталинскую премию первой степени, он бы её получил, и дальше бы листал страницы. А состоявшийся маленький Пиня, и самая заслуженная учительница Союза Нина Петровна Хрущёва, подняли такой несуразный вздор и гвалт, что упасть можно, чисто позавидовали писателю, вынудили отказаться от пустяшного звания обозначенное шведскими научными профессорами как некое достижение. Хотя по отношению к Альберту Камю принявшего такую премию, ничего против не имели.
В знак согласия с русским писателем, отказался от буржуазного признания и Жан Поль Сартр. Вот они, с Шолоховым обсуждают эти сопоставимые противоречия. Сартр советует Шолохову не отказываться от премии, трое русских отказников подряд, это пощёчина для европейцев. Западающий европеец, не может отказаться от выставленной рюмки виски и одной сваренной сосиски на высоком столе, а эти русские отказываются от целого состояния. Швецию не хотят признавать. За признание тридцатилетней войны, страна своего монарха пожертвовала. Затем, через сто лет, до Полтавы добрались шведы, … снова короля потеряли. Такие выдающиеся жертвы Швеции - божественная святость, требуют благоговейное отношение.
 - Отказаться не сложно, не большая потеря, достаточно ту самую  Сталинскую премию воссоздать, нащупать межу разделившую восток от запада, и вечно удерживать. Выдающихся писателей достаточно, и каждый в душе отказник. Отказников от слякоти не счесть. Начни с Васи Шукшина и кончай Тарковским, тем, кто перевёл запрещённые стихи Сосо-Кобы. Поэт старался, а их печатать запретили.
- Не заслужил, маленькому семейству виднее. 
Отважные созвучия открыто смотрят в мир, по грустным глазам угадывается несовместимость отношений. И этот Бен Гурон, тоже деятель великий, принялся маленькому Пине подражать, проклинает Пастернака за то, что евреем себя не признаёт. Откуда человек знает, кем признавать себя должен, может его славянские предки родом из Хазарии, вот и чувствует себя русским, потомком тех, что надолго устоялись в иудаизме. Хазары, которые христианство избрали, русскими себя зачислили. Другие славяне в иудаизм вошли и евреями записались; запутаешься вычислять. И евреи вовсе не нация, кровь согласия не ищет, она мгновенно разлагается. По зубам надо выяснять! Наука в спор встревает. А где столько хромосомных маркеров взять? - они дорого стоят, не отследить, да и политические партии не имеет право выискивать беспорядок в родовых истоках. Это не политкорректно.   
- Идёмте отсюда, не то потеряемся от излишества мыслей занесенные в свитках веры. На цветастую арку полюбуемся, там какая-то гнутая полоса освещает небесные созвездия. 
На большой арочной дуге похожей на весеннюю радугу, большими разноцветными буквами нарисованы призывы, требующие признание текущего порядка и воображаемой словесности; знаки цифрового подтверждения особенно ярко выставлены. Написано: «Доска мирового усреднения», похожая на «Доску почёта» в колхозной конторе, своровали из прошлого строя радужные цвета. Красуются, составленные из рубленной жухлой соломы, обрамлённые колосками новые портреты со знаками препинания в глазах. Пламенеют переливами пухлые щёки, и твёрдые лбы постоянно утверждаются, решительно укатали прошлую культуру. Для продвижения устоявшейся чернильной жижи живут рукописи, для личного превосходства украшены вопросительными символами. Тут же, вырядились в ряд, пишущие подписанты: гордятся, что лично поддержали первого секретаря обкома партии, разгромившего Думу. Он двумя руками поднимает личный восклицательный знак над пожаром Москвы-реки, горит судьба страны, падает сажа хлопьями в воду, хоронит бунтовщиков, скоро вместо сажи, чипами станут утихомиривать несогласных. Взгромоздились калеки мира, над народными переживаниями, удерживают журчащие ручьи в устаревшей бумаге. Лицемерно умиляются простотой обворованных малых деток, которым запрещено бумажные кораблики пускать, зреть волнения водопадов не позволяют.
- Мы сами не раз такое безобразие обозревали! – крикнул Пустельга.
- В центре сочинённых произведений, на «Доске мирового усреднения», ужались те, кто не хочет стеснять последнюю составленную из жухлой соломы картину: «Подношения царя-дарителя выдающимся сочинителям предстоящего века». На картине неизвестный царь, в такой-то век, вдохновлённый славным учёным котом, лично устилает золотые цепи под его лапы, и ещё атласное знамя с цветами французского флага подкладывает. Призывает Россию: «двести лет каяться за убийство французского национального поэта».
- Разве это, какая-то, правда! И было ли такое?
- Я не генералиссимус Джугашвили, или Чин Кайши, чтобы говорить одну правду. В новой поэме, знаменитый автор под неизвестным псевдонимом, заклеймил «доблесть русского офицера специальных космических войск, преодолевшего невыносимые засеки из уложенных мёртвых эмигрантов и, отторгнув неприличие подглядывающих розовых глаз, проник в огороженное имение, имеющее тайное дупло, в котором постоянно гудит мировая слава великого ваятеля французского слова. И просто так, из-за несогласия с сочетаемыми рифмами, застрелил француза по конкретному заданию тайного русского руководства. За такой подвиг террорист произведён в генералы, и зачислен пожизненным сенатором предстоящих выборных советов и дум. Специально для него, написали картину имеющую текст грибоподобного изящества: «Толпа восторгается позицией атомного подвига». Чтобы посмотреть эту картину выстроилась очередь в двести лет.
-  Позор России тут очевиден! Льют слёзы либералы, двести лет будут оплакивать действия террориста. Мнение населения - моё мнение! – твёрдо подтвердил своё мнение Птенец. 
- На картине этой отсутствуют языческие наклонности, - неожиданно встрял Черес, - всё же, кроме французского флага под лапами кота, продолжение великого наследия, и само превосходство следует поднять. Стоит водрузить над радугой небес красное знамя с серпом и молотом, все упадут перед подвигом Красной Армии. Надо вернуть Наследнице законное знамя! Из-за убитого французского поэта и подобного флага, нас на новую Олимпиаду не пускают, как-никак, превосходство прошлых игр, француз вернул, сходного сшитого материала боятся олимпийцы, потому и отстранили.
- А разве нельзя их разбомбить, тротилового эквивалента достаточно накопилось. 
- Только без последних партийцев, они всем надоели. Заложенным молчанием, снова можем опозориться.   
- …Что такое, куда мы провались? Похоже, попали на станцию, где уже были, недостроенного метро под нами , вот она свирепая картина подземелья, вырублена в цветастой несгораемой слюде. Греет мозаика, традицию соблюдают, из радуги истории высекли прошлую величину: «Нестор Махно беседует в Кремле с президентом» - прославленный анархист объясняет заброшенному на парашюте начальнику преимущество безвластия, приветствует перехваченные оранжевые цвета, назначение генералов и всех прочих признаков на хлебные должности. За это президент, назначает Махно главным предвестником будущих специальных военных операции, и объявляет Гуляйполе новой столицей Киевской Руси.   
Рядом ещё более яркая историческая картина, усыпанная греющими алмазами: «Матрос Железняк упраздняет Державную Думу, и Раду заодно» - рослый сильный моряк, перепоясавший тельняшку пулемётными лентами, видит то, чему предстоит быть: новое трёхсотлетнее воссоединение объявляет мировой вечностью. С высоты положения указывает, как сильно устала рука, долго караулившая враждебное собрание.
- И тут же рядом, другая ещё не состоявшаяся картина: «Командир батальона Неизвестный упраздняет зарвавшийся гранитный квартал. Взрывным автомобилем с замазанными номерами ликвидирует очередное недоразумение.
- То может карандашами нарисовано, это кажущееся искажение, а вот совершенно живая, никем неписаная картина, - Спотыка смотрит на диван. Всё тот же представительный кот-поэт спит. Вокруг научно подтягиваются другие коты, знают, чью сметану едят? Лежит жирный кот в кресле, другой кот на загнетке тёплой печи валяется, все постоянно мяукают, пусть не забывают хозяева подмаслить состояние горла, и причесать виляющий хвост не мешало-бы, заслугу имеют коты.
 – Похоже, Полова, ты больше тех матросов устал, вставляешь несуразные мысли воображаемых котов без всякого на то понимания, какая в голову взбредёт мысль, ту и объявляешь передовой, а мы выслушивай пустоту каждый раз.
- Это ничего, вот вижу, пустует место ненаписанной главной картины: «Преднамеренное убийство и свирепый скандал новой палаты с правителем».
- Откуда берутся эти картины?
 - Не думай, что не помним. Кто тот посеребренный твёрдою красотой, похоже, мы уже его видели, его опять нам предъявляют, – Алтын смотрел куда-то в сторону, - такое впечатление, что сейчас выйдет из-за стола, и начнёт разоблачать причуду наступившей беды, устроит разгром незаконно заползшему на трон жуку, и даже Жукову выразит порицание за армейскую бункерную поддержку.   
- Может это Молодая Гвардия восстала из глубины шурфов, среди ночи разбудила писателя написавшего их бывшую жизнь. Снова в провале Донбасс оказался. Неприличными сочетаниями, в припадке и для маскировки, кто-то затаптывает свою шляпу в шахтной выработке.   
- И что?..
 - А ничего приличного, давно знаем, что через два дня после громкого скандала, Фадеева застрелят на собственной даче. Для оглупевшей власти убить писателя, это обычное преодоление творческого вопроса. Таково заключение истории, которую беспрерывно пишем.
- Олеся Бузину убили, и тишина. Никого заключения. А ты говоришь история…
- Не у всех получается, Проханов вот выжил. Боятся, он в восставшем центре, дула предательских танков направлены на всё его творчество. А девушки дула цветами украшают. Сдунул писатель залезшего на танк обкомовского воротилу перекрасившего чадные волосы в русые. Рядом с Прохановым наголо стриженая голова рослого защитника пишущей молодёжи, воителя долго ходившего в люди и ещё не написавшего свою самую главную страницу, всем известный товарищ Захар.
 Тревожно, сдержано смотрит на безобразия попович-писатель Шаргунов, заодно с двенадцатью апостолами ищет святость жизни, он за двенадцать секунд выявляет любую возмутительную несправедливость. Правда, говорит, что за двенадцать минут сможет сделать скворечник, это он оговорился, сразу видно, что не плотник и не столяр, такое следует простить, всё же не Христос. И не пора ли этого чугунного Зюгу куда-то унести, сколько можно этой партийной рухляди из пчёл - трутней выращивать.    
- Премного выдающиеся, всё больше проявленные идут, не успеваем за всеми уследить, появляются, их не видят, пора и нам признаться, что всех не знаем, а они главные приверженцы нового строя - Спотыка волновался, снова заикаться начал, - вдруг радуга рассеется, потттерям местонахождение, и не выберемся из этого скучного зала. 
- Вот именно, этих притеснённых за пределами и в пределах самого государства не счесть, мучаются несогласные присными мыслями,  всем мешают, мы тоже устали от излишнего совершенства! Никому юнцы не нужны, их вышвыривают из жизни. Что ждём! разве других нет?
- Может, есть, но мы их не знаем.
-  Как тогда быть?.. – спросили откуда-то из серебра века.
  …И свеча потухла.*