Воспоминания об эвакуации детей ВТА из Ленинграда

...Началась смена 1-го июня, а 21-го июня 1941 года началась ВОЙНА. Всю ночь над нами низко летали тяжелые медленные самолеты - как потом выяснилось, тяжелые бомбардировщики.
На территории пионерлагеря, около столовой, мы отрыли окопы зигзагообразной формы. Все окна застекленных веранд мы, дети, оклеили газетными полосками крест-накрест. Детей отдавали только в руки родителей. Так что какое-то время (4-5 дней) я еще жила в пионерлагере, ждала маму. А мама уже перешла на военное положение…
 
Война 1941 год
 
Чтобы правильно описать все, что было, надо представить себе, что чувствовал моя мама. Она работала в Военно-транспортной Академии - значит, подлежала мобилизации (ей было всего тогда 31 год). А на руках ребенок - девочка 11-ти лет, которая окончила четыре класса.
Те, кто хорошо знал ситуацию, т.е. знал, что под Гитлером уже вся Европа, и практически все страны сдались бескровно… Те, кто знал о плане Барбаросса и знали, какими силами располагал Гитлер и какими мы… Те, кто знал, сколько голов высоких командиров понадобились Сталину для утверждения своей власти и авторитета... Вот эти люди могли сняться с места вместе с семьями и уйти за Урал. Но таких было мало. Многие просто отправили детей к бабушкам, к родственникам - были и такие, кто отправил детей... на Украину, в Псков...
 
Мама, как военнообязанная, могла только подчиняться приказу об эвакуации детей сотрудников ВТА. 01.07.41 и 04.07.41 из Ленинграда выехало два эшелона детей - от 3 до 14 лет, около 700 человек. Пункт назначения - Костромская область, деревня Закобякино.
Прощальные выкрики: «Скоро встретимся», «К началу учебного года вы вернетесь». И вещички у некоторых детей были на лето - сарафанчики, сандалии, панамочки. В списке обязательных вещей не было категорических требований обеспечить ребенка зимними вещами и зимней обувью (тогда это были варежки, валенки, ботинки с галошами). Вероятно, боялись паники среди родителей. Но мама, вероятно, знала больше, чем многие - поэтому у меня было и зимнее пальто, и новые ботинки, которые были куплены на вырост, и рейтузы большого размера (тоже на всякий случай), и даже ватное одеяло. У всех детей были конфеты, печенье, пряники - всего было много. По пути следования поезда с эвакуированными детьми стояли местные дети и протягивали руки. Мы с удовольствием кидали им свои сладости из окон поезда. …Через год, через два, через три года мы вспоминали, сколько и каких сладостей мы выкинули тогда из окон. Потому что всего этого на своем столе мы больше не видели…
 
Итак, деревня Закобякино. Мы жили на втором этаже большого деревянного дома. Туалет - ведра на холодной лестнице. Там же умывальники. Баня топилась по-черному - и всех детей наш персонал мыл по очереди: сначала девочек, потом - мальчиков. Все лето 1941 года мы уже работали: вязали веники для коз, убирали и сушили лен, копали картошку.
Но были и такие события, которые для нас были впервые. Несколько раз мы бегали на пожар - мы выстраивали свою цепочку со своими ведрами - и подавали воду. Тогда же мы с удивлением узнали, что воду надо подавать не в горящую избу, а поливать соседние - справа и слева. С удивлением мы смотрели, как некоторые селяне истово молились около нескольких мешков и узлов со своим скарбом и не спешили встать с нами в цепочку. Несколько раз мы видели, как пылали пожары в дальних деревнях - мы помочь не могли, просто стояли и смотрели.
Удивительно было, что ночью по горизонту было видно, что вдоль деревни горела не одна (или две) избы, а горели избы далеко разнесенные - например, с одного края деревни и далеко от нее другой пожар. Там же впервые мы услышали: «Это кулаки поджигают колхозы». Упоминание о кулаках - живых, действующих - тоже было впервые.
 
Ну, и, наконец, тоже в первый раз - танцы. Был колхозный клуб - очень большая изба с печкой, с русской печкой (может как раз от кулаков и осталась). Баянистом был наш учитель немецкого языка - он же первый парень на деревне. Игралось все самое модное, то, что в Ленинграде у всех было на пластинках: «В парке Чаир», «У самовара я и моя Маша», «Ну кто в нашем крае Чаниты не знает», «Где же ты, моя Сулико», «Полюшко- поле», «Спят курганы темные», «Наш уголок нам никогда не тесен», и т.д. Все вокруг танцевали, а мы прятались за печкой и очень боялись выйти в общий круг. И все-таки это произошло! Мы начали танцевать в общем зале! Картина была прекрасная - много взрослых пар, а между ними маленькие дети и тоже парами (конечно, не девочка с мальчиком, фи!). Вот так мы и научились танцевать - в деревне Закобякино, Костромской области, в начале войны.
 
Приближалась Битва за Москву (по времени это сентябрь-октябрь 1941 года). Бомбежек у нас не было, но, видимо, фронт двигался не в лучшем для нас направлении. Нас перебросили в Кострому - мы разместились в красивейшем здании филиала ВТА. Это был какой-то дворянский дом (вот бы узнать, что там сейчас). Была и костромская школа, но очень недолго… Далее «дан приказ ехать на Восток» - детей увозили подальше. Говорят, даже бомбили Кострому - этого мы всего не знали (может и бомбили, это можно узнать только в подробной летописи войны - если таковая имеется).
 
Третий адрес - город Барнаул, Алтайского края. Адрес: улица Пролетарская, дом 59. Ехали в утепленных дачных вагонах. Между двумя сиденьями были положены сбитые из досок настилы, сверху - три матраса. То есть в каждом «купе» ехало 6 человек - 3 справа и 3 слева.
Мы же были дети, и нам хватало длины скамеек. Путь был долгий - мы едва успели к Новому году.
Уроки по программе второй четверти нам давали наши воспитатели - они же и учителя. Ашнина Анастасия Васильевна - математик, Дворецкая Варвара Николаевна - учитель литературы и истории. Отдельный вагон был кухней.
Остановки поезда были очень частыми и долгими - по своим делам мы бегали с насыпи в лес, а повара разносили баки с едой. Руки мыли из ведер, нам поливали из ковшика - за этим следил медперсонал: в интернате был 1 (один) врач и 1 (одна) медсестра - и так было всю войну. Они отвечали за всё: за эпидемии, за текущие болезни, за поносы, за вшей, за авитаминозы и т.д.
Из эпидемий были: чесотка и импетиго, брюшной тиф был один случай у директора интерната Чиликина Вячеслава Александровича (мы его звали Вячик).
Слово «аллергия» тогда было неизвестно, но поносы и несварение случались - был изолятор, и повара обеспечивали диету. Были указания и по повышению иммунитета: нас кормили молодыми побегами сосны (надо было съесть 5-6 штук, стоя около врача); давали бактериофаг всем, делали какие-то прививки (но очень мало). Зубы заставляли чистить березовой золой - и тоже под присмотром врача. От вшей всем мазали головы керосином, но никого не стригли наголо - девочки ходили с косичками и бантиками.
 
Барнаул 1942 – 1944 годы
 
Итак, на Новый, 1942-й, год мы начали долгую, оседлую жизнь в Барнауле. А уехала я из интерната в октябре 1944-го года по вызову (был такой документ - вызов - пропуск в Ленинград к маме, вернуться в Ленинград можно было только имея его на руках). Последняя партия детей из Барнаула вернулась в Ленинград летом 1945 года, то есть после окончания войны.
 
Слава нашим преподавателям - я думаю, у них были четкие планы воспитательной работы. Туда входили и дежурства по различным подразделениям интерната - кухня, дрова, уборка спален, починка и штопка белья у кастелянши. Туда же входили и мероприятия по развлечению и отдыху. Сразу после приезда в Барнаул встал вопрос о Новогоднем празднике.
Сначала - елка. Не тут-то было! Вся Сибирь справляет Новый Год около сосен, а не около елок! Вопрос решили, красавицу сосну привезли, установили, украсили, чем смогли, много игрушек сделали, склеили, нарисовали мы сами. И сразу появилась традиция - на Новый Год карнавал - это значит костюмы, маски, песенки, стихи, танцы. Это все взяли на себя наши преподаватели.
 
На том, первом, карнавале я была Колобком. В паре у меня была Лиса - и кое-какой диалог с Лисой мы изобразили. Костюм был из коричневой марли, завязки вокруг колен. Что-то потолще было надето на талии - вот и колобок. Марля коричневая, сама я каштановая - все о'кей.
Читать стихи, выступать со сцены я не боялась никогда, так как еще в школе, если нам задавали стихи наизусть, мама следила за тем, чтобы я прочитала стишок с выражением - так это тогда называлось. И режиссером была мама сама - она тоже любила сцену и рассказывала о своем комсомольском прошлом, где были и стихи, и сценки, и спортивные пирамиды, и прочее. А в 4-м классе я уже посещала в Доме пионеров в Ленинграде кружок художественного слова.
 
1943-й Новый год - и опять карнавал. Каждый обязан был быть в костюме и выучить и разыграть сценку (монолог, диалог или трио) из какого-нибудь литературного произведения. Проблем в выборе не было, так как была школьная программа (мы уже учились в 6-7 классах), были библиотеки, где мы все были читателями, были театр и кино, куда нас вывозили организованно. Из запомнившихся масок были четыре мушкетера (это специально для мальчишек), был прекрасный Плюшкин, была Коробочка (это была ныне покойная Кира), была сценка из романа Диккенса «Домби и сын» и, наконец, мы с Ирой Елатомцевой разыграли диалог двух дам, «приятных во всех отношениях» по Гоголю. Платья были ситцевые, яркие, отделанные кружевами, лентами. Материал - «глазки и лапки, глазки и лапки» (Гоголь). Не помню, что было на голове (по Гоголю это должны быть чепчики), о макияже не думали (и слова такого не знали), но... талия была то-о- онкая..., дикция, голос и постановка отменные - работали с нами наши преподаватели: особенно Дворецкая Варвара Николаевна, специалист по литературе, бывший завуч школы.
 
Еще один карнавал - новый 1944-й год - мы уже большие девочки, нам по 14-16 лет. Мне предложили быть Гамлетом и в пару дали Офелию. Выбор был понятен - я - некрасивый подросток с копной золотых коричневых волос, уже высокая, а Офелия - красавица в кудряшках (не помню, кто, но по костюму - ангел). Много таланта было вложено мной в костюм. Что-то темное, обтянутое на груди - по-моему, это была кофта задом-наперед, с грудью проблем не было - она просто отсутствовала, все плоско. Украшения - склеили красивую серебряную цепь из серебряной бумаги. Штаны были черные, бархатные, за колено и очень пышные (взяли напрокат в театре, оплата была по безналичному расчету), черные чулки, черные туфли, пряжки серебряные. И главное - шляпа. Ее сделали из ватмана, перо - тоже (делается очень легко), все окрашено было в черный цвет. Еще был отличный плащ - черный бархат на шелковой подкладке - тоже из костюмерной. И - вперед. «Быть или не быть - вот в чем вопрос, достойно ли судьбы терпеть удары?..». Потом какие-то слова с Офелией - немного слов. И в конце: «Офелия! О, радость! Помяни меня в своих молитвах, нимфа».
 
Рада Чистякова, девочка, которая блестяще рисовала, весь этот карнавал зарисовала в красках в отдельный альбом - думаю, где-то в Ленинграде у девочек еще этот альбом жив.
 
Кроме того, у нас были выездные концерты - «Самодеятельность эвакуированных детей из Ленинграда» - так нас представляли. Мы выступали в Доме культуры, в каких-то клубах, в госпиталях. Обычно были литературные композиции, которые писала Варвара Николаевна. А исполняли мы хорошо - нас было 10-15 человек, на каждого по 8-10 строчек - все было отрепетировано, никакой халтуры - было здорово.
 
Трудности были с костюмами. К тому времени - это был уже 1943 год - мы все выросли из своих платьев, наши платья перешли в младшие группы, к дошколятам  . Кое-что порвалось окончательно. Героическими усилиями нашей администрации иногда удавалось что-то завозить в интернат для детей. Помню: белое полотно тюками - вероятно, для постельного белья. Но досталось и нам, нам пошили новые рубашки, простенькие, но со вкусом.
Но зато как мы их вышили!! И как многому мы научились во время этой работы: мы освоили вышивку гладью, вышивку крестиком, филейную вышивку, ришелье, узелковую гладь. Кто-то делал очень красиво, кто-то просто красиво, а кто-то в первый раз в своей жизни, но научились все.
Из этого же белого полотна нам пошили белые английские блузки - так решилась проблема костюма для сцены - белый верх, темный низ. Низ - это все темные юбки со всего интерната, только для выступлений.
Но! Время шло, а мы все росли и росли... Чулок не было вообще. У нас было дежурство у кастелянши - мы целый день занимались штопкой чулок и носков. Штопали мы не на штопальных грибочках, даже не на электрических лампочках - нет, мы штопали на чайных блюдцах - вот такие были дыры. Потом нам разрешили на носки нашивать заплатки - что мы и делали. Откуда нитки брать, это ведь тоже надо было решить. И решили: мы распускали старые чулки и носки и получали свои нитки.
И вот однажды нам подвезли машину новых чулок - это была радость, потому что штопать надоело. Но... к нашему ужасу это были заготовки чулок, грязно-белого цвета. Персонал решал задачу окраски. Окрасили во что-то несусветное, темно-серо-рыжее (по-моему, это была луковая шелуха, чай и марганцовка).
И наконец, еще одна удача - привезли машину серой ткани - из этой ткани нам пошили форменные платья для школы, воротничок - стоечка, юбки в складочку, с застежкой сзади. Воротничок и фартук - из белого полотна. Мы выглядели в школе здорово! Что было у других детей - можно себе представить, шел третий год войны.
 
Я уже писала, что организация жизни в интернате была хорошо продумана. Уроки делали все вместе. В каждой спальне на 20-25 человек стоял длинный стол - он же был и обеденный, он же был и для уроков, он же был и для массовых игр, чтения, рукоделия и прочего. Освещение - коптилки.
Первый год войны не было тетрадей - писали на брошюрах, их привозили из типографии тоже машинами. Удобны были брошюры на китайском языке, так как у них текст шел сверху вниз иероглифами. Эти брошюры мы разворачивали горизонтально и спокойно писали по белым промежуткам. Те дети, которые учились до войны в музыкальных школах, продолжали учебу в музыкальной школе в городе Барнауле.
 
Каждое лето интернат снимал пионерлагерь на берегу Оби - и всех детей туда вывозили. Ну, а мы, старшие, отправлялись на 90 дней на сельхоз работы. Нас курировал Барнаульский военный округ - и мы работали на его полях. Жили в палатках, больших, солдатских - две палатки девочки и мальчики. Одна палатка - склад продуктов, одна палатка - персонал и кухня. Столовая была на поле под большим тентом.
Все время преклоняюсь перед нашим персоналом - в этих совершенно полевых условиях нас кормили три раза горячей едой, воду подвозили водовозы в больших бочках. Ветры ураганной силы иногда срывали тенты и палатки, дожди ураганной мощи заливали все. Потом опять солнце, и мы опять в поле.
Работали по 8 часов, одна я работала 7 часов, так как была 1930 года рождения (КЗоТ и там выполнялся). Режим работы - 6 дней работы, седьмой - выходной. В месяц мы имели дополнительно 3 дня выходных, нас увозили в город, баня, отдых - и опять на поле. К месту работы 2 раза в сезон мы шли пешком 20 км (иногда были машины, но не всегда). Выход в 6 утра, на переходе - не есть, не пить, привал на земле, ноги вверх. Обычно к десяти утра мы были в лагере - отдых, обед и в 16-00 на работу до 20-00.
 
Мы ознакомились с большим количеством сельхоз работ: капуста, картошка, морковь, свекла, подсолнух, клубника, малина, табак, бахчевые... Никаких тебе проблем со спиртным, с наркотиками, с девками - потому что лагерь стоял посреди алтайских степей. Травма была одна - но зато у меня. Был ливень, и мы спасали продукты. На скользкой земляной ступеньке я упала и распорола мизинец до кости о железку (продуктовые сундуки были обиты железом - это спасало от воды и грызунов). Как-то нашлась машина, руку обмотали марлей от пыли - машина-то неслась по степи, и шлейф пыли был впечатляющий, а я сидела в кузове. Хирург наложил 5 швов (без наркоза), но забыл привязать шину - и палец сросся согнутым - и до сих пор согнут. Какое-то время я побыла в пионерлагере - и вернулась в поле, на посильный труд. Все о'кей!
 
Я не помню, чтобы мы вязали снопы ржи или пшеницы - вероятно, серп - серьезное орудие и травмы никому не нужны. Я не помню, чтобы нас посылали на покос - опять же коса очень острая. Но нам давали серьезные ножи - секачи для рубки голов подсолнухов и рубки капусты при уборке. И единственное орудие труда, с которым мы работали постоянно - это топор. Было дежурство по дровам: мальчики рубили, девочки относили по комнатам и в кухню. Носили в мешках вдвоем - вполне удобно и не очень тяжело.
Был еще один яркий момент - вероятно, было трудно с дровами, и нас вывезли в лес на лесоповал, то есть деревья надо было свалить, сучья срубить, напилить и все сложить в мерные штабели 2x2x2 метра. И сделали: деляночка после нас была идеальная - все сложили, все подчистили - удовольствие от сделанного было нескрываемо велико. Правда, за всю войну на лесоповал нас посылали только один раз - обычно сбрасывали во двор много-много распиленных пней - а мы их рубили.
 
И все-таки: была война. И наши родители остались в Ленинграде. Мама работала при штабе Ленинградского фронта, командующий генерал Говоров. Штаб располагался где-то недалеко от города Волхов. Мамины родные сестры тетя Таня и тетя Лена оставались в самом Ленинграде. Тетя Лена была поваром в воинской части, а тетя Таня работала старшей медсестрой в госпитале, который был раскрыт на базе института гинекологии им. Отто. Значит, они были сыты, но когда мама к ним приезжала в гости, или они ходили друг к другу в гости, всегда несли с собой подарки - продукты или бидончик с супом. Все три квартиры у трех сестер остались целы - это было большое счастье. У мамы по улице Ораниенбауманской даже стекла не были выбиты.
Две огромных бомбы попали в печатный двор в конце улицы и в кинотеатр «Молния» на Большом проспекте - и взрывная волна прошла вдоль улицы, не повредив ни одного дома. Мы, дети блокадного Ленинграда, знали о том, живы ли родители только по датам на письмах - и так, от письма к письму мы и вели отсчет жизни наших пап и мам. Радио регулярно сообщало об особенно крупных бомбежках Ленинграда - сколько самолетов, сколько сбросили бомб, сколько самолетов врага было сбито нашими зенитками или нашими истребителями в небе над Ленинградом. Мы ждали писем после таких крупных бомбежек с особой тревогой…
 
Мы с мамой переписывались очень активно и регулярно. Она помещала мои письма в своих «Боевых листках», а я, соответственно, помещала ее письма в разделе «Вести с фронта» в наших «Боевых листках». И другие дети тоже.
О чем мечтали мы? Конечно, о конце войны. Мы часто говорили о том, что мы будем делать, когда кончится война. Эти разговоры обычно велись после отбоя, тихо и все говорили о своем самом сокровенном. Почему-то все знали, что это лучшая мечта. Была еще одна игра: «Что бы мы сделали, если бы поймали Гитлера?». Это тоже была мечта, но казни мы выдумывали всякие разные...