Камо грядеши

        Дорога А100 оживлена в городском ритме на вход с утра и выход после полудня. Она составлена полукольцом, пронзающим метрополию сквозь путепроводы, мосты, виадуки, тоннели, съезды, мессы, вокзалы, променады и прочие городские затеи, теснящие неубиваемый поток колес слева и справа. Но в урочный час все останавливается, зажатое и запертое во всех шести полосах,  все обретают единодушие в дорожных проклятиях, стремятся пока еще в одну сторону и сразу же с обретением свободы и с первыми поворотами разбегутся по своим неотложным муравьиным делам. Дела эти уплотняют и формируют потребительские поля неравного сосредоточения, провоцируют центростремительные напряжения на дорогах.

        Затор на дороге демократично чешет одной гребенкой всех, и польского ботаника, привезшего редиску, и мажора в кабриолете. Ботаника видно по номерам, а что везут другие сияющие фуры и другие многозначительные фургончики, сверкая новыми колесами от BMW, MAN или IVECO? Я полагал, что шафран и дикий мед с акридами, но теперь, когда съездил в М.,  так больше не думаю.

        Случилось мне подписаться на перевозку мебели в тот самый М., мы загрузились столом работы сварщика, еще не выдержавшего экзамен на профессию, картонными коробками с бывалыми фенами, корпусом старой ламповой радиолы без ламп, тремя горшками вялых монстер и  двумя немытыми пепельницами, коих пользовали последний раз никак не позже падения Берлинской стены. Кучка вещей, какие можно встретить возле мусорных контейнеров в объявленный день сбора микроволновок и диванов. Их хозяйка давно укатила в Америку и пробует контролировать свое движимое прошлое через ватсап.

        Выехали на А100 и завернули под стрелку М.,  впереди 600 километров. Колеса, кругом колеса, дождь, дубовые рощи, провешенные сети под хмелем и опять колеса. Дождь завесил дорогу, дождь летит из под колес, накрыл асфальт толстым пушистым одеялом. Попутные дальнобойщики уже как старые знакомые ругают погоду, потрясая  руками над рулевым колесом.

        Нашей доставкой по адресу в М. никто не заинтересовался, просто сухо показали место в углу комнаты и ушли. В обратный путь мы должны были взять другую мебель с другого адреса и с условием развезти ее по четырем получателям-наследникам. Дверь того адреса открыла улыбчивая хозяйка, дочь своей матери, последней предстояло переехать в сeньоренхаус, дом стариков. Дочь рассказала, что хаус удачно расположен в трех минутах ходьбы от их с мужем домика и что там прекрасная кухня.
 
        92-х летняя старуха-мать в платье с рискованным декольте сидела на диване в гостиной, тонкий аромат мочи объяснял некоторые странности интерьера и слегка отвлекал от принятых нами на себя обязанностей. Старуха поздоровалась, толково прокомментировала возраст дубового стола относительно обоих мировых войн и спросила у дочери:
      - Марта, где твой портмоне?
        Марта замахала на нее руками и улыбнулась.

        Погрузили мебель не без труда -  то дверки отваливались, то ножки выпадали, а мраморная столешница намертво приклеена к тяжелому дубовому столу. Получилась такая же ненужная кучка, как и прежде, только пошире, как никак наследство разделено на четыре адреса.  Для третьего адреса занесли садовую скамейку, обычную, рейками по чугунным опорам. Грустный внук на месте доставки помог ее выгрузить и поставить  на стриженный газон перед обществом садоводов. В зеркало заднего обзора было видно, как он обреченно шел, сгибаясь под тяжестью неожиданного наследства, едва пролезающего в полуоткрытые ворота общества.

        К удивленному четвертому адресу мы добрались уже в сумерках, в его пустых коридорах со стен счастливо смеялись залитые солнцем старики в окружении малолетних правнуков, из отворенной настежь последней двери полилось тихое "Скажите девушки подружке вашей...", я остановился в ожидании вступления трех теноров, мелодия зачерпнула с самого дна существа моего кусочек сладкой тоски и бросила на пахнущий хлоркой пол. Да когда же вступят теноры?

        В тени за колонной замерла в кресле единственная бодрствующая насельница, сидела как гимназистка прямо, скрестив восковые иссохшие пальцы на коленях. В который раз проходя с последним стулом мимо, я помахал  рукой, лицо ее чуть оживилось, скрасилось едва заметной улыбкой, пальцы дрогнули и расцепились, она что-то хотела сказать, но устав хауса, по словам встречавшего нас электрика, не предусматривал общения после 20.00 часов.

        Мы там были, в том вертящемся колесном потоке, подчинялись его непререкаемой воле, слились внешне и, подозреваю, изнутри, но в целом не нарушили  натурального баланса, что-то условно востребованное вывезли из города, такое же барахло и вернули, только раза в четыре побольше. А пепельницы и тумбочки получили лишь годовалую отсрочку перед окончательной отставкой у наследников.