Анализы

Анализы всегда сияли с неба яркой звездой. Звезда была падающей и обычно падала на голову людям, которые навсегда поверили, что есть кто-то, знающий гораздо больше их самих.

Всю жизнь я был склонен дружить с палачами. От больничных — до палачей души я добрался после двадцати, когда понял, что обычные люди могут покалечить только тело и ничего больше.

Если вы не знаете, то я такое же больное тело, как и вы. Может быть, вы немного здоровее, удачливее меня. А может, и наоборот. Возможно, ваше тело любит перемещаться в жестяной банке, но всё это принципиально не важно. Мы всё равно похожи и подключены к одному и тому же великому уму, который ещё не устал смеяться над нами.

«Великие» умы врачей всегда воспринимали меня очень серьёзно — у меня крайне серьёзная фамилия. А ещё серьёзные имя и отчество. Поэтому, куда бы я ни пришёл, меня встречают с важностью, сопоставляя с тем, как должны ощущаться значительные люди. Серьёзное тело — что может быть смешнее? Это как утомлённый демон на космической колеснице или балерина у станка.

Серьёзность преследует и меня самого. Я постоянно чувствую себя очень важным. Важными кажутся мои мысли, когда они отражаются во мне через эмоции. Важным кажется всё, что я слышу от своего ума, потому что я не в курсе, есть ли внутри меня что-то ещё. Где-то я читал, что на самом деле все «я» абсолютно не важны. Как те, что во мне, так, возможно, и другие.

Важность, как и любая другая зараза, медленно распространилась на жизненно необходимые объекты. Моё тело независимо провозгласило, что оно тоже очень важно. Почему? Потому что моё тело и есть я. Можно бесконечно фантазировать о субъекте вне тела, но поскольку в жизни всё сводится к телу, значит, больше ничего и нет.

Безусловно, важности телу придаёт его размер. В сочетании с фамилией оно приобретает исключительную значимость в глазах врачей. Конечно, это временный эффект, но что в этой жизни постоянно?

Представьте: над скрипкой женщины невысокого роста нависает айсберг весом порядка ста тридцати килограммов и ростом метр восемьдесят пять, вдобавок в огромных кроссовках и страшно лохматый. Это требует сосредоточения. Хочется закричать: «Люди, бойтесь меня!» — явно отголосок прошлой земной жизни.

Нет, хочется пролететь над всей планетой и кричать, чтобы они действительно стали бояться, но пока приходится ограничиваться более скромными масштабами.

И вот этому телу потребовалось прийти к врачу за справкой, что оно не хочет вакцинироваться. Что им двигало — никому не известно. Если бы не его друг, который давно ловко манипулировал своим телом, разыгрывая из себя уставшего от жизни человека, оно, наверное, согласилось бы на всё. Но друг категорически отрицал это и считал, что движение электронов вокруг умственной оси моего тела от него не зависит.

Итак, это тело ровным и бодрым шагом направлялось (ведь оно всегда всё делало правильно). Кем оно направлялось? Я не знаю. Оно всегда опережает результат, всегда суёт не по делу, но перечить ему крайне трудно.

Направлялось шагом, ехало, тряслось в экстазе от чашки кофе на улице, переживало мощные лучи солнца, при этом спало, мечтало, фантазировало, пропускало всё мимо, как может только оно, — и всё это сразу. Но суть оставалась неизменной: иллюзорный пункт сдачи анализов приближался на горизонте. Неотвратимость была в том, что горизонта на самом деле не существовало. Было лишь нечто в конце дороги, ещё после той точки, до которой оно шло и ехало, но тело об этом не знало. Оно лишь боялось реальности, выдуманной реальности, реальности мысли, вообще всего, что не было связано ни с какой действительностью, поскольку её — реальности — у этого тела и не было.

Даже если бы дороги не существовало, тело пришло бы туда, куда было нужно. Но пока дорога была, пришлось идти в большое трёхэтажное здание, построенное в стороне от элитных коттеджей, в котором было всё, разве что кроме морга.

Внутри его встретил унылый охранник непонятной внешности, вооружённый вместо пистолета или дубинки прибором для измерения температуры, скисшей физиономией, помятой одеждой и прочими атрибутами низшего денщика медицинского рая.

В воздухе царило оживление. Две кассы, терминал самооплаты, семь окошек с миловидными девушками, кофе-автомат, очереди — всё показывало необходимость и важность зондирования тел и умов. Девушки суетливо скользили между клиентами, создавая видимость работы.

Суетно мнущиеся тела в дорогих синих бахилах стояли в кассах, расписываясь в бесконечных бумажках, соглашаясь на то и это, и все что-то говорили. Общий щебет первого этажа, вероятно, перекрывал унылое молчание этажей выше.

Он спросил, в каком кабинете заседает врач его тела, и пошёл наверх. Пожилая женщина в белом мыла лестницу под мрамор. Она облокотилась о перила, давая себе отдохнуть, пока он поднимался. Он задумчиво посмотрел на неё, вздохнув: любая женщина в медицинской одежде становится человеком. Почему? Вопрос остался за кадром.

Наверху стайками и поодиночке бегали женщины в голубом и белом. Дизайнер этих костюмов создавал их под лозунгом «любая женщина в моём костюме — Афродита». Это выглядело странно, потому что все фигуры казались идеальными, особенно в синих штанах и блузках. «Боже, до чего я дошел», — подумал он. Когда другие тела начали с ним здороваться, возникло желание сорвать с кого-нибудь маску и проверить, не знает ли он её. Он ошалело здоровался и смотрел на уходящие вдаль спины в недоумении.

Опустившись на мягкий диванчик, он лениво смотрел по сторонам, потом достал свою электронную дощечку и погрузился в буковки. Неожиданно в конце коридора из небытия белых бинтов и антисептиков возникла фигура терапевта. Она шла уверенной походкой человека, знающего, что её сила — в анализах и высшем образовании. Что-то в белом халате и на каблуках. Возраст он всегда определял по степени уныния. Боевая маска не давала взглянуть на лицо.

Закалённое в неравных боях с диетами, таблетками и пациентами, замученное и поджарое тело терапевта повело его к эндокринологу, кабинет которого был в родильном отделении. За столом сидел похожий профиль, несколько более агрессивный (он сразу оценил по имени — оно было на букву «Г»), потому что здесь уже приходилось пускать в ход приёмы рукопашной борьбы и стрелять из пистолета по профилю пациента в карте.

В комнате было отчаянно жарко от солнца. Двигаться не хотелось.

Он был тяжелым пациентом. Он был сложным пациентом. Тело не хотело прислушиваться к аргументам. Оно было готово к потоку врачебных откровений, хотя, будь он математиком, подобные методы вызвали бы у него расстройство желудка. Как можно получать разные результаты, но на третий раз утверждать, что уравнение решено.

Обречённость ждала его и здесь. Тело было бесконечно большой мишенью, уже без важности и прочих невнятных атрибутов. В него целилась стрела, а точнее — топор Чингачгука, профессионалов своего дела. На этот раз — врачебного.

За два часа до этого, в уютном кабинетике по отбору крови, молодая девушка в одежде унимедсекс тщательно отбирала кровь и рассказывала, что любит сладкое, поэтому выпить стакан глюкозы для неё скорее приятно. Она нежно отлила из тела пробирку крови, и он в очередной раз подумал, что кровь больше похожа на раствор нанороботов, чем на что-то реальное.

Потом два часа на подсознательном фоне занимала мысль о том, что ему страшно и что он не будет бояться. Результат был налицо: он забыл электронную дощечку на диване, несколько раз заснул, подумал обо всём, что его окружало, трижды сходил в туалет. Понаблюдал за сумасшедшими, которые пришли платно делать укол от страха, но ничего интересного в них не нашёл, кроме одной туши килограммов под двести. Ей надо было сразу делать три прививки.

В коридоре развивалась драма. Три геометра, нагруженных мудростью, а один из них ещё и телом, измеряли с помощью неуловимой мысли состояние девушки в красных штанах. Они взывали к высшей мудрости анализов, глупости и невнимательности коллег, к временной шкале, предполагая развитие событий в параллельных вселенных, потом сводили это в ком мудрости белого халата и многозначительно кивали головами, так же, как это делали американские бородачи при поедании свежеприготовленных бургеров на ютьюбе. «Наживка попалась», — грустно подумал он.

Всё так же радостно мигал огнями дорогущий кофе-аппарат, ехали жестянки по дороге, а судьба одного человека впитывала в себя все страхи мира и всё его отчаяние.

Они ещё немного посуетились и разошлись. Красные штаны подошли к затрапезному супругу и сказали ему не волноваться. Это было мужественно, а ему было просто всё равно.

После трёх попыток ожидания анализы удались. Тело охватило чувство страха, основанное на том, что сказать другу, что скажет врач и что делать дальше. Оно пыталось справиться с испугом, включив режим глубокого сна. Оно слушало монотонный голос, тупо смотрело на табличку с картинками разной еды и соглашалось с тем, что сахар — это зло.

Выйдя потрясённый происходящим из кабинетика, когда в голове ещё крутились названия дорогих лекарств, он взял пропуск на выход у одной из миловидных девушек, засунул его в приёмную панель турникета и облегчённо шагнул на волю из тюрьмы злых белых халатов.

Вся жизнь с точки зрения тела тоже была бесконечным злом, прерывающимся «радостными» моментами поисков, желаний, просмотров кино и поглощения еды. Знай оно, как всё это примитивно, тотчас бы всё бросило, но мудрый создатель надавал пинков царьку этой планетки, поэтому ничего просто так не получалось.

Тело шло по дорожке вдоль шумной трассы. По трассе ехали жестянки, справа возвышались домики преуспевающих тел. Глядя на них, он думал, как было бы неплохо отдохнуть где-нибудь на берегу моря, долго и одному, и чтобы шли дожди.

Около метро он наконец сорвал с руки марлевую повязку. Спросил у тела, сколько оно ещё намерено страдать от четырёх часов, проведённых у врачей. Тело ответило, что ему нужно ещё время. Что ж, больше страдающих на этой стороне не виделось, но показалось, что вечный создатель внутри всё же не был сильно доволен прогрессом в разделении мух и котлет, впрочем, как и обычно. Он снова погрузился в дрему иллюзий и зашагал к отдалённому пункту раздачи еды, потому что не ел с прошлого вечера.

Часто в жизни человека анализы решают больше, чем он сам. И может оказаться, что всю свою жизнь человек сам не решил ничего, а за него решали какие-то другие люди, которым попадали в руки анализы его тела, ума, судьбы и всего прочего, что он таскал за собой. Он даже не жил, а просто ходил и сдавал свои анализы, но только туда, где их принимали. На тех, кто не принимал, он обижался и исключал их из круга потенциально дружественных гуманоидов, явлений природы и всего прочего.

Анализы были падением тела в пропасть ада, а ад, как известно, — нечто вполне себе материальное, немного двумерное, потом, может быть, одномерное, где в конце концов у жизни может остаться одна плоскость из нескольких желаний и страхов, и оно начнёт двигаться по абсолютной линии, пока эта индивидуальная вселенная не схлопнется, чтобы началась новая.

Видимо, в галактике всё происходило именно так, а потом все попадали на эту планетку, как в последний круг, который мог их терпеть, и отчаянно начинали снова размножаться.

Не выдерживая постоянных вердиктов, человек прощается со своим телом (или, может быть, соединяется) и переходит в одиночное, вакцинированное от бога плавание. И тело начинает жить жизнью человека. Всё почему? Потому что, спасаясь от одних анализов, вечно попадаешь под другие.

Длинный путь привёл к маленькой тандырной, где уставший хлебопёк продавал хачапури, но не был осведомлён о своей исключительной роли в мире, поэтому его лицо отражало горечь ежедневной борьбы с тестом, печкой и жарой. Мастер из хачапурной олицетворял принцип космической безысходности и иллюзорного отделения творца от творения. Он хоть и был мастером хачапури, но совсем не был мастером самого себя. Его тело тоже искало лучшей доли на этой заброшенной на окраину вселенной пыльной планетке.

После насыщения тёплой и круглой булочкой его лицо расплылось в довольно крупную летающую тарелку, и он уже почти дошёл до дома. Рядом с домом его неожиданно окликнула по имени полная и высокая девушка и попросила помочь донести сумку. Он согласился, и спустя пару минут узнал в ней сестру своей старинной подруги, а в согнутой жизнью женщине — её мать. Наверное, внутри они не сильно изменились.

Они мило провели следующие три часа. Сначала втроём, потом вдвоём с матерью. Уставший от впечатлений, он пересёк водораздел между соседними домами, на котором неожиданно возник мост к его вселенной юности. Ему казалось, что именно этими троими знакомыми и был когда-то он сам — настолько близки были их заботы и тревоги. Как будто три звезды чертили свой путь на небе, но одна из них уже упала.

Он поинтересовался у своего тела, не собирается ли оно захватить власть на этой небольшой планетке и выгнать самого его на Луну, — наверное, ему было бы так удобнее. На Луне он наблюдал бы его судьбу, как и миллиарды индивидуалистов, которые спасают мир от однообразия, но давно уже сидят там и не знают, чем заняться по-настоящему. А потом они слышат зов тела, летят к нему и красиво сгорают.