Модифицированная субстанция

Субстанция — нечто лежащее в основе, под-станция жизни, следующий уровень бытия, через который мир отбрасывается как тень, нечто существующее независимо от людей.
Et altius.

Если вы когда-нибудь плохо спали ночью, а утром нужно было проснуться, то вы знаете, как мучителен и нерадостен утренний подъём. Утро — это не начало дня. Утро — это скорее переход из одного не запомнившегося сна в другой, который до самого вечера будет казаться реальным.

Кроме сна, существует его начальник — Голос. Это сознательный собеседник, ваша Маруся, Алиса, Сири, Алекса, Кортана и всё такое. Безумный интеллект, сошедший с ума и заполонивший все умы. Реальность человека — это беговая дорожка с препятствиями или беговая дорожка с комментатором.

Я вышел на Большой Московской, перешёл Загородный проспект, завернул налево за здание, которое, вероятно, когда-то принадлежало товарищу Пушкина, а теперь стало очередным отелем, и прополз по дворам до улицы Рубинштейна, где окончательно потерял ориентацию.

В небольшом сквере среди деревьев, посаженных по кругу, начиналась осень. Потому что на земле лежала сухая листва, потому что круг деревьев был замкнут и нелюдим. Потому что небо было свинцово-серым, и в июле дул холодный ветер. Я остановился, чтобы пройти несколько кругов между деревьями и представить, будто никуда не уходил. Не уходил из дома, не отчаивался, пытаясь понять, почему всё происходит так хорошо, но без меня. Почему я всё это переживаю, но ничего не могу изменить. Более того, в этом кругу я почти забыл, кто я такой и зачем здесь оказался. Шуршали только листья под ногами, и больше ничего не было.

Неожиданно небольшой пятачок сквера раздулся до размеров вселенной и заполнил собой всё пространство. Мир снаружи сначала отдалился, а потом остановился. Я чувствовал себя в пещере Платона, стоящим на мосту, с которого падали тени на стену. Я смотрел на прикованных к пешеходной дорожке людей, рядом с ними шли прикованные собаки. Они двигались в тридцати шагах от меня, но одновременно были далеки и неправдоподобны. По Платону, для меня они были двумерными тенями. Определённо, опять же по прославленному мудрецу, сзади меня должен был быть свет или огонь. Странно, но пейзаж вдали почему-то напоминал реальность, хотя я и не знал, что это такое. То есть он был реальнее, чем обычно, хотя ничем не отличался от того, чем мог бы быть.

Сделав пару снимков новой реальности, на которых почему-то запечатлелись только жёлтые листья, я двинулся дальше. Моя ли тень наблюдала за тенями, или я повернул голову к мосту? Интересно, что бы ответил мне Платон. Голос в голове отчаянно пытался дать объяснение происходящему, но у него ничего не получалось, и в отчаянии он замолчал. «Просто это не твоя тема, — сказал я Голосу. — Не расстраивайся, Платон тебе пока не по уму».

Немного взлохматив волосы и небрежно перекинув рюкзак через правое плечо, я шаткой походкой местного жителя, не обращающего внимания на окружающих, направился дальше через подворотни, замаскировавшись под местный истеблишмент.

Забавно было видеть в питерских дворах, на фоне облезлых стен, колодцев и разбитого асфальта, бедные окна с дешёвыми занавесками и облезлыми деревянными рамами, за которыми угадывались задники и передники дорогих торговых центров, магазинчики, офисы с роскошными подъездами, стильные кафе и бары, дорогие машины.

Перед выходом на Рубинштейна я застыл в старом дворе-колодце перед пирожковой с вывеской «Пирожки как дома». Вспомнилась дзенская притча: монах пришёл к мяснику и попросил лучший кусок, а тот ответил, что все куски в его лавке лучшие, и выбирать нечего. Монах просветлел.

Если бы я жил в этом дворе, то часто ходил бы в эту пирожковую. Надел бы пальто-реглан, длинный шарф, возможно, шляпу. Какие-нибудь неглаженые штаны и угловатые ботинки, распустил бы рукава рубашки до ниток наполовину и бесконечно ходил по всем этим пронзительным местам, прожигая жизнь за хорошей сигаретой и кофе с алкоголем. Как всё это было мне близко и знакомо — эти элиты маленьких вселенных, посетители маленьких планет.

В пирожковой стояло три небольших столика. Попивая кофе, я облокотился на подоконник и рассеянно смотрел во двор, где не было ничего, кроме дверей, окон и машин. Напротив за столиком сидели три женщины: брюнетка, рыженькая и шатенка. Они о чём-то непринуждённо болтали, потом вышли на улицу и закурили в дальнем углу двора. Были ли они счастливы, о чём говорили — всё осталось за кадром.

Когда человек попадает в незнакомое место, ему всё кажется загадочным. Но стоит ему узнать это место — загадочность и пространство теряются. Пространство начало сужаться, и, перейдя улицу Щербакова, я увидел знакомый бар и понял, что ещё не потерялся окончательно. В глубоком дворе, который начинался прямо с Рубинштейна, я прошёл мимо квартиры Довлатова и наконец попал в маленький магазинчик.

В центре города люди были совсем другие. Может, это было навеяно странными названиями улиц. Может, сам город, давно потерявший свою настоящую историю и известный лишь как Петербург. Может, эти люди вернулись сюда, чтобы вспомнить былые времена славы и величия, и потому на почти всех лицах лежала печать нордической интеллигентности, отпечатки чести, шрамы душевных страданий и метаний. Они будто были ненадолго отпущены из чистилища и пришли снова проникнуться узкими серыми улочками.

Наверное, зимой здесь царит тоска и безнадёжность, и только горячительные напитки способны запустить замерзшие сердца и осветить дорогу на тёмных улицах.

Глядя на суету, казалось, эти люди не могут ни заснуть, ни проснуться, а вынуждены бесконечно сновать между старинными домами по узким улочкам в поисках того, чего здесь давно нет. Они не спали ночью и спали днём, они были напряжены поиском отдыха от того, что с ними случилось.

Они были переходным типом человека, застрявшим между двумя снами — дневным и ночным. Они раздражены безысходностью обоих снов и считают долгом спать только тогда, когда захочется.

Сам город медленно поднимался из чистилища навстречу обычной суете. Этим летом жара начала истребление заблудших кусков плоти. ВВС ещё в прошлом году сообщало, что на Солнце начинается одиннадцатилетний цикл высокой активности. И вот уже не осталось ничего, кроме палящего зноя. Люди скупали воду и мороженое, рассказывали, как спят на балконах. Счастливчики вовремя разобрали самые дешёвые вентиляторы. Слова «спать» и «спятить» явно становились синонимами из-за невыносимой температуры и духоты даже по ночам.

Перегретый город сначала терял очертания, потом стало не видно неба, потом его подёрнуло неопределённой дымкой. Глазами её было невозможно разглядеть, но всем нутром чувствовалось, что что-то мутное и душное проникает в тебя. И так продолжалось почти целый месяц. Ведь любой настоящий ад начинается с глобального потепления.

В этот месяц обитатели города медленно сходили с ума, становились агрессивными и вели бессмысленный образ жизни, пытаясь сохранить контуры человечности, которая им и так плохо давалась. Но вот настало чудо, стало прохладнее, и город снова ожил.

Реальность готовила побег сквозь бетонные стены на свободу, туда, где якобы нет стен, где стайками метались безумные тени, как в плохо подсвеченном аквариуме. Поэтому вагон метро был как никогда полон индивидуальностей. Все они были погружены в свои электронные дощечки, в которых наши потомки, возможно, не увидят ничего, кроме некой глины, как и мы в дощечках египтян.

Я зашёл в вагон и сел на свободное место в конце. Осторожно осмотрелся. Нас было четверо рядом. Каждый сидел с телефоном. Мужчина сидел, скрестив ноги. Девушка напротив — нога на ногу. Слева от меня парень мял телефон как тесто, щёлкал по нему пальцами и дрыгал ногами. Он играл в карточную игру. Девушка напротив скрестила руки на сумочке, откинулась назад и закрыла глаза. Вся эта коллегия была одета в джинсы.

Напротив, на противоположной стороне, пастбище невыгулянных смартфонов продолжалось. На восьмиместной скамейке по диагонали, в самом её конце, девушка читала книгу с видом полного превосходства перед пастухами смартфонов. Её голова была нарочито повёрнута влево, к книге на коленях, нос слегка задран. И она тоже была в джинсах и белых кроссовках, как и девушка передо мной.

После девушки с книгой и ближе ко мне вся ковбойская пятёрка выгуливала свои смартфоны. Пятеро джинс, двое в белых и трое в тёмных кроссовках. Самая красивая девушка, ближняя ко мне, положила телефон на колени, задумалась, а потом снова взяла его красивым жестом.

Стоящий справа от меня пастух, от которого я видел только коричневые сандалии, умудрялся дрыгать ногами даже стоя — значит, тоже играл.

Стоящий у двери парень по диагонали, в джинсах и белых кроссовках, перевернув телефон горизонтально, играл. Его лицо с открытым ртом выражало попытку объяснить окружающим, что он не такой, как все.

Внимание! Ковбой с шатающейся походкой и кривыми ногами встал и приготовился к выходу. На какой-то остановке пятачок у дверей и мой конец вагона заполнили неидентифицированные пастухи и одни белые кроссовки. Сидячих мест не осталось. Рядом плюхнулась старушка, у которой не было смартфона, и она поэтому постоянно ёрзала, почесывалась, рассматривала своё тело и хватала себя за лицо.

Ковбой у входа, кажется, выходил на следующей. Миловидную девушку по диагонали от меня открыли моему взгляду туши пастухов, и я увидел, что она снова то нервно думает без телефона, то снова хватается за него.

Под стук колёс с другой стороны вагона раздался искусственно-жалостливый голос нищего с просьбой о помощи. Часть толпы вышла. Зашло пять белых кроссовок. Мода на белые кроссовки в метро, видимо, продолжалась.

Появилась новая категория пастухов, уставших от своих смартфонов. Они прибыли с поезда и были нагружены поклажей на колёсиках. Их пастбища были максимально окучены ещё в поезде и теперь требовали зарядки. Напротив меня встала рыженькая девушка в охровом платье. У неё была сумочка на колёсах и не было смартфона. Вероятно, она понравилась Голосу, потому что он потрудился обратить внимание на цвет её платья.

Девушка напротив в белых кроссовках подозрительно смотрела на меня, пытаясь понять, почему я так много пишу.

Миловидная нервная девушка по диагонали, которая думала с телефоном, выбежала передо мной. На станции пробегал подземный прохладный ветерок. Я присел на скамейку, чтобы дописать последние мысли, рядом с пастушкой во всём белом, включая кроссовки.

Как описать длинные арки колодцев, начинающиеся и заканчивающиеся коваными решётками? И этот дворик-колодец с кафе, окна которого были почти рядом с асфальтом и стоящими машинами? Ту самую атмосферу отдыха и никого, кто был бы этим отдыхом или отдыхал. Я смотрел на зад стоящей рядом машины, и мне показалось, что он сделан из папье-маше, как и всё остальное во дворе. Три женщины в углу двора продолжали курить.

Человеку, который заблудился и не знает, что вокруг него и куда он попал, мир представляется сказочно большим и неизвестным. Тот же пятачок Щербакова во второй раз показался мне и маленьким, и банальным. Наверное, так и чертит всё Голос в голове, скрывая от меня настоящий мир за кругом посаженных деревьев, кругом жизни вообще и кругом того, о чём я думаю.

Верхний город по ступенькам длинного эскалатора вниз переключился на нижний. Было впечатление, что в шумном вагоне люди чувствуют себя комфортнее. Может, потому, что вагон нёсся в подземных лабиринтах чистилищ и рек, и в этом было что-то подсознательно знакомое его обитателям.

Пастухи в вагоне окончательно сменились пассажирами с тюками, которым было уже не до чего. Уставшие и безразличные лица. Два толстяка на скамейке по диагонали синхронно спали.

Мир окончательно потерялся в шуме, в смене света на ночь и ритмичных потряхиваниях вагона. Периодически доносился то ли свист тормозов, то ли какой-то железный скрежет. Станция сменяла станцию. Следующая тоже была чья-то.

Главный разработчик индивидуальностей лишний раз показывал, как, ничего не вырезая, создавать каждый раз новое. Примечательно, что отличия людей были спрятаны глубоко в них. В каждом читалась доля несчастья и страха. В метро несчастье обычно не прикрывалось лоском, все были такие, какие есть, потому что поезд ехал за них, и им оставалось только ждать своей станции и, где-то в большем масштабе, своей смерти.

Голос в моей голове активно забубнил, чтобы я посмотрел направо, потому что там ему виднелись длинные женские ноги. Я послал его на три буквы, но он не успокаивался и предположил, что если я посмотрю налево, то встречу что-то похожее. Я с тоской посмотрел налево и понял, что для того чтобы увидеть ноги соседки, я должен был взлететь и прилипнуть к потолку вагона спиной, чего мне явно не хотелось.

В том же духе он мог продолжать ещё долго, поэтому я достал свой смартфон и предложил ему что-нибудь посмотреть. Мы с Голосом пришли к временному перемирию. Он остался за просмотром, а я опять выпал из реальности тела.

Я сидел на каменных ступеньках на берегу Невы и смотрел на другой берег. Нева такая мутная, тёмная, непонятная. Что там, на другом берегу, я не знаю. Рядом нет лодки, нет спасательного круга, нет моста.

Только что я смотрел на тени, а теперь смотрю на отражения в воде. Кажутся ли они мне ярче, чем тени? Ведь источник света ближе к отражению. Увижу ли я когда-нибудь то, что отражается в воде, а может быть, и само солнце?

Сзади меня стояла большая библиотека, отгораживающая набережную от города. В этой библиотеке полно книг, большинство из которых я, наверное, уже читал. Наверное, у многих из тех, кто пришёл в библиотеку, тоже белые кроссовки и джинсы. Почти у всех точно есть смартфон. Они всё ещё едут по привычке в вагонах метро и машут ногами от счастья или кокетливо думают о чём-то важном. Некоторые нервно почесываются, потому что у них нет смартфона, а жизнь идёт. Все они знают, что их вагон приедет на нужную станцию. Часть этих людей непроста — они вернулись, чтобы снова показать миру свои нордические лица и характеры, но и они часто не в силах встать до того, как вагон приедет на самую конечную станцию, где уже ничто не будет важно.

Я встал и пошёл куда-то дальше. Отражения медленно превратились в тени. То, что было не сном, не описывалось убедительными словами, а существовало за гранью разумного понимания. Именно оно было лучом света в пирожковой во дворе-колодце, так же как вера, надежда и любовь — тремя женщинами, которые болтали и ели там пирожки, а теперь, покуривая и облокотившись на гранит набережной, смотрели на меня с любопытством.