Слоны

       Наискосок через дорогу, высыхающей летом глубокой колеей, стояла старая глинобитная избушка пятистенок. Было много трогательного, грустного в таких домушках, они старели без всякой надежды, врастали в землю, пучились мазаными стенами, обнажали бедные кривые жерди в кровле, тихо клонились, потом вовсе ложились набок. В их покосившихся дверных проемах на входящего наваливалась тесаная дверь со шнурком к щеколде, сквозь щели пахло седлами, печной золой, отрубями. В маленьких оконцах проглядывали пожелтевшие ажурные занавески, рождественский картонный петух, а иногда семь белых слоников по росту.

       В избушке жила семья Бариновых — пасечник с тремя дочерьми и немногословной женой, они поселились в ней года два назад, сельские посмотрели настороженно. На то были основания — пасечники того времени казались предтечами заката колхозного движения — менялись часто, а пчел становилось все меньше. Единственное, что я понимал в разговорах новых соседей с моим отцом, было: если пчелы не замерзнут в омшанике, то передохнут в ульях.  В музыке их фамилии я не слышал ничего замечательного. Видел лишь странности их отца с простеганными ватой штанами в погожий день и усмешку Председателя, проступающую сквозь ведомости колхозных трудодней с подписью — колхозник Баринов.

       Зимой, когда обычные пасечники спят, наш склепал, покрасил и заправил бензином самобеглые сани – все в эстетике первых пятилеток — впереди по фюзеляжу приделал фонарь, габаритные огни, обнаружив при этом немалую осведомленность в вопросах аэродинамики цеппелинов, позади — мотоциклетное колесо на цепи, но так далеко позади, что сани не могли тронуться с места, а только беспомощно подскакивали легким задом, кружили с диким воем, разбрасывая слежавшийся снег и собирая матершину сельчан. Матершина и лютое озорство милее сердцам аграриев, чем скука отчетных собраний, веселые односельчане еще в самом начале, не сговариваясь, закинули сварной каркас саней зазевавшегося пасечника на кровлю колхозных мастерских, выдержали двухдневную угрюмую паузу прежде чем снять, и то потому, что больше не в силах были вынести грубость бригадира, всеми признанного матершинника, оглядевшего помятую кровлю.
       
        Напрасно саневожатый который раз вылезал из гондолы, напрасно закуривал, напрасно доставал специально изготовленную полярную колотушку, молодцевато лупил ею по широким подрессоренным полозьям спереди – сани не хотели ехать. Ладно бы это, дюже вспаханные круги и спирали поперек дорог и огородов тоже следы технического прогресса, но вот кокпит, я не знал, что такое кокпит и злился, а это оказалось всего лишь дырой спереди саней с щитком из плексигласа и табуреткой внутри, но почему же это кокпит, а не омшаник, или уж как есть, просто табуретка? Потом в школьной библиотеке мне попался чертеж с текстом, в котором я заметил Cock-pit и сноску – петушиная яма по-английски, а куда еще можно посадить пилота, который «щерась евонной вилой шебаршился»?

       Старшая из дочерей пасечника была годом моложе меня, лет одиннадцати, средняя очень ловко умела писать обеими руками, даже подделывать почерк правой руки рукой левой, младшей же едва ли исполнилось года четыре.

       В начале весенних каникул, утром, большие девчонки постучали в дверь, перепуганные, сказали, что их отец заперся в доме и никого не пускает. По их лицам я понял, что случилось что-то еще, о чем они не решаются говорить. Мы все побежали к дому. Низкая из широких досок дверь была плотно закрыта, приперта чем-то изнутри. Схватив лом, стоявший около двери, я ударил несколько раз под щеколду, дверь подалась и жалобно отворилась. Позади скрипнула калитка, впустив запыхавшуюся простоволосую тетку Полину, из соседей подальше.

       В темных сенях тихо, входить страшновато. Соседка прогнала девчонок, мы вдвоем шагнули в темноту, казалось, долго шли, нащупали дверной косяк, вошли наконец в низкую полутемную кухню. Посередине перед занавешенным оконцем недвижно стоял на коленях пасечник, на его посиневшей шее туго затянулся красный брючный ремень, надвязанный веревкой к огромному кованому гвоздю в потолочной балке. Мешая друг другу, мы подхватили его — он оказался грузен не по нашим силам.

       — Ищи нож, режь! — крикнула тетка Полина, я кинулся к кухонному столу у окна, схватил из полуоткрытого ящика сточенный до кривизны нож, на секунду замешкался — где резать — по веревке или по пахнувшему свежим лаком кожаному ремню? – ударил по ремню — удавленник мешком повалился на пол. Мы потянули его волоком во двор, на воздух, на солому, каждый взял по ноге, гнули их и разгибали по команде самой тетки.

        Минуты через полторы несчастный вздохнул, закашлялся. Мы подняли его, усадили на случившийся под ногами суковатый чурбан, дали воды. Девчонки выглядывали распухшими носами из-за угла избушки, рыдали, короткими дистанциями перебегали поближе, то к колодцу, то к саням, стоявшим тут же, но уже без полозьев, без кокпита и колеса сзади. Тетка Полина дала волю чувствам в ругательствах. Бедолага кашлял, скреб шею, смотрел на мокрые солдатские в стежку штаны и молчал.

       Я прикрыл глаза и стал разглядывать то, что видел минутами раньше сквозь кривой нож, перерезая ремень: через отворенную дверь видна залитая солнцем горница, комод, накрытый вязаной скатеркой, на ней коротковолновый приемник VEF, ваза с бумажными цветами, одеколон «Кармен», строй белых слонов, больших и маленьких по росту. Ослепительные блики весело скакали по наивным цветам, сделанным на уроке труда, по узлам скатерки, по красавице Кармен, по слонам, а самый большой слон степенно, важно кивал мраморной головой, все прощая, понимая и соглашаясь.

       Последнее, что сделал человек, решивший свести счеты с белым светом – обратился к большому слону. А может задел его случайно, надвязывая обрывок веревки к ремню.