Белые слоны

       Наискосок через дорогу, высыхающей летом глубокой колеей, стояла старая глинобитная избушка пятистенок. Было много трогательного и грустного в таких домушках, они старели без всякой надежды, врастали в землю, пучились мазанными стенами, обнажали бедные кривые жерди в кровле, тихо клонились, потом и вовсе ложились набок. В их покосившихся дверных проемах на входящего наваливалась тесаная дверь со шнурком к щеколде, сквозь щели пахло седлами, печной золой и отрубями. В маленьких оконцах проглядывали пожелтевшие ажурные занавески и рождественский картонный петух.

       В избушке жила семья Бариновых – пасечник с тремя дочерьми и немногословной женой (да простится мне моя памятливость с бестактностью), они поселились в ней года два назад, сельские посмотрели настороженно. На то были и основания – пасечники того времени казались предтечами заката колхозного движения – менялись часто, а пчел становилось все меньше. Из всего, что я понимал в разговорах новых соседей с моим отцом, было то, что пчелы если не замерзнут в омшанике, то передохнут в ульях.  В музыке их фамилии я не слышал ничего замечательного, кроме скепсиса к простеганным ватой штанам самого пасечника в погожий день, не замечал кривой усмешки сущего, проступающей сквозь ведомости колхозных трудодней с подписью – колхозник Баринов. А рукописи, как хотел тогда верить, не горят.

       Зимой, когда обычные пасечники спят, наш собрал, склепал, покрасил и заправил бензином самобеглые сани – все в эстетике первых пятилеток – впереди по фюзеляжу приделал фонарь и габаритные огни, обнаружив при этом немалую осведомленность в вопросах аэродинамики цеппелинов, позади – мотоциклетное колесо на цепи и так далеко позади, что сани не могли тронуться с места, а только беспомощно подскакивали легким задом и с диким воем кружили, разбрасывая слежавшийся снег и собирая матершину сельчан (матершина в аграрном секторе бытия всегда привлекает больше внимания, чем Концерт № 2 соль минор Сергея Прокофьева, а прозорливые и веселые в стельку односельчане еще в зародыше, не сговариваясь, закинули сварной каркас саней зазевавшегося пасечника на кровлю колхозных мастерских и выдержали трехдневную угрюмую паузу, прежде, чем снять и то только потому, что больше не в силах были вынести грубую матершину Свята, всеми признанного бригадира, оглядевшего помятую кровлю).
       
        Напрасно саневожатый который раз вылезал из гондолы, напрасно закуривал, напрасно доставал специально изготовленную полярную колотушку и молодцевато лупил ею по широким подрессоренным полозьям спереди – сани не хотели ехать. И ладно бы это, дюже вспаханные круги и спирали поперек дорог и огородов тоже следы технического прогресса, но вот кокпит, я не знал, что такое кокпит и злился, а это оказалось всего лишь дырой спереди саней с щитком из плексигласа и табуреткой внутри, но почему же это кокпит, а не омшаник, или уж как есть, просто табуретка? Потом в школьной библиотеке мне попался некий чертеж с текстом, в котором встретился Cock-pit, что перевелось словарем с английского как петушиная яма, а куда еще можно посадить пилота, который "щерась евонной вилой шебаршился"?

       Старшая из дочерей пасечника была годом моложе меня, лет одиннадцати, средняя очень ловко умела писать обеими руками и даже подделывать почерк правой руки рукой левой, младшей же едва ли исполнилось года четыре.

       С началом весенних каникул, утром, большие девчонки постучали в дверь, перепуганные, сказали, что их отец заперся в доме и никого не пускает. По их лицам я понял, что случилось что-то еще, о чем они не решаются говорить и мы все побежали к дому. Низкая широких досок дверь была плотно закрыта, приперта чем-то изнутри. Схватив лом, стоявший около двери, я ударил несколько раз под щеколду, дверь подалась и жалобно отворилась. Позади скрипнула и калитка, впустив запыхавшуюся простоволосую тетку Полину, из соседей подальше.

       В темных сенях тихо, входить страшновато. Соседка прогнала девчонок, мы вдвоем шагнули в темноту, казалось долго шли, нащупали дверной косяк и вошли наконец в низкую полутемную кухню. Посередине перед занавешенным оконцем недвижно стоял на коленях пасечник, на его посиневшей шее туго затянулся красный брючный ремень, надвязанный веревкой к огромному кованному гвоздю в потолочной балке. Мешая друг другу, мы подхватили его, он был нам не по силам грузен.

       – Ищи нож, режь! – крикнула тетка Полина, я кинулся к кухонному столу у окна, схватил из полуоткрытого ящика сточенный до кривизны нож, на секунду замешкался – где резать – по веревке или по пахнувшему свежим лаком кожаному ремню? – ударил по ремню – удавленник мешком повалился на пол. Мы потянули его волоком во двор, на воздух, на солому, каждый взял по ноге, стали гнуть и разгибать по команде самой тетки.

        Минуты через полторы несчастный вздохнул и закашлялся, мы подняли его, усадили на случившийся под ногами суковатый чурбан и дали воды. Девчонки выглядывали распухшими носами из-за угла избушки, рыдали и короткими дистанциями перебегали поближе, то к колодцу, то к саням, стоявшим тут же, но уже без полозьев, без кокпита и колеса сзади. Тетка Полина дала волю чувствам в ругательствах. Бедолага кашлял, скреб шею, смотрел на мокрые солдатские в стежку штаны и молчал.

       Я прикрыл глаза и стал разглядывать то, что видел только что сквозь кривой нож, когда перерезал ремень – через отворенную дверь видна залитая солнцем горница, комод, накрытый вязанной скатеркой, на ней коротковолновый приемник VEF, ваза с бумажными цветами, одеколон "Кармен", строй белых слонов, хранителей семейного счастья, больших и маленьких по росту. Ослепительные блики весело скакали по этому чистому островку целомудрия, по наивным цветам, изготовленным как будто на уроке труда и обещавшим бессмертие души равно всем, по узлам скатерки, по красавице Кармен и слонам, а самый большой слон степенно, важно  кивал мраморной головой, все прощая, понимая и соглашаясь.

       Последнее, что сделал решившийся свести счеты с белым светом – обратился к большому слону. А может задел его случайно, надвязывая обрывок веревки к ремню.